Счастливые мгновения

Утро добрым… пожалуй, иногда всё же бывает. Когда-то не в этой жизни и не в жизни Дмитрия Позова. Чуткий сон – это всегда херово. Хорошо, наверное, жилось здесь Антону, которого пушкой не разбудишь. А Дима… он проснулся в тот же миг, когда проснулся Арс. Это его маленькая сверхспособность. И пусть граф всегда был тихим и аккуратным, как кошка, но совершенно беззвучно передвигаться ещё не научился. Хотя, возможно, звуки не так сильно повлияли бы на сон Позова, как прогибающийся под весом почти двухметрового гуся диван. У Попова небольшая квартирка – студия. В ней и кровати-то нет – диван. И, естественно, один. И, естественно, всем редким гостям этой маленькой комнаты по статусу полагалось делить ложе с её хозяином. Ну, всем, кроме Димы. Арс ускакал на пробежку, даже не позавтракав, чтобы не будить Диму. Он же не знал, что это уже неактуальная забота. Поз проснулся. И уснуть опять… мог бы, конечно, но не получалось. Он лениво встал, чувствуя, себя так, будто вообще не спал. Болела голова страшно, и ломило спину с непривычки. Но он встал, умылся, и пошёл на кухню готовить завтрак. Вкусы Арсения он знал даже лучше, чем свои. И у него в холодильнике как раз завалялись яйца, зелень и чуть-чуть бекона. Дима мог приготовить яичницу 10 разными способами, но выбрал один из самых лёгких – скрэмбл, найдя в холодильнике ещё и молоко. Почему-то привычное уже за годы гастролей и совместных завтраков с Арсением название сегодня вызвало только смех. Они же не в отеле, а дома. Просто в квартире. Это уже не просто свидание за завтраком – это завтрак в одной квартире. Больше, чем свидание, но меньше, чем сожительство. У них и отношений-то нет. Какое, к чёрту, сожительство? Дима вздохнул и принялся за готовку. Забавно, что Арс успел вернуться точно к тому моменту, когда яичница была почти готова. Запах и звуки с кухни его, видно, удивили. Он так и замер у порога, забыв переодеться, и уставился прямо на стоящего у плиты Диму. Арс за последние сутки слишком часто бывает в этом состоянии, чтобы Позову оно не надоело. Он достаточно громко звякнул посудой. Молча. И к Попову вернулся разум. Он быстро разделся и убежал в душ. Оттуда он вышел буквально спустя минут пять – пожалуй, быстрее, чем когда-либо в его жизни. Граф обычно любит поплескаться в водичке. Даже просто постоять под душем. А в этот раз прям вылетел, практически не вытерев волосы. От этого Димка тепло заулыбался и жестом пригласил хозяина квартиры за стол, отобрав у него полотенце. Тот послушно сел, всё ещё не отрывая взгляда от Позова. От этого последнему становилось как-то не по себе, но при этом, он чувствовал странную для подобного положения гордость, будто на него засматривается симпатичная сексуальная красавица. Её внимание ему не нужно, но подобное отношение не может не поднимать самооценку. Только Арс не был женщиной. Он был красивым мужчиной. Дима впервые в жизни мог так легко и искренне назвать другого мужчину красивым, потому что любил в нём и эту мужскую привлекательность: его глаза, его профиль, его улыбку, его голос, его смех, его неуверенность в себе, тщательно скрытую за маской весёлости и беззаботности. По нему никогда не скажешь, когда он действительно волнуется, а когда нет. Даже сейчас, пусть Арсений и выглядел напряжённо, но Дима никак не мог понять, о чём он думает. Это его слегка раздражало. Арс ведь та ещё козлина, которая не рассказывает ничего – просто сидит и смотрит, будто ждёт, что Поз сам обо всём догадается. Но он же, мать его, не экстрасенс. Хотя, надо признаться, иногда угадывал. Достаточно часто. Всегда, когда нужно. Просто не подавал виду. Они же не парочка какая-нибудь, чтобы обсуждать такие вещи. Да они даже лучшими друзьями не были. И Дима не уверен в том, что смог бы сказать что-нибудь вразумительное или дать дельный совет, если Арс станет для него кем-то большим, чем просто «неведома зверушка», за которой можно только наблюдать и поражаться всему, что она делает. Действительно, зачем ему понимать Арсения, если он никак не может ему помочь? А он зачем-то продолжал пытаться. Нда, кретинизм не лечится. И не только топографический. Они молча позавтракали за одним столом. Дима подвинул стул, чтобы сесть слева от Арсения и принялся за еду. А тот не отрывал от него взгляда, как будто видел что-то доселе невиданное. У него и глаза смешно расширились. Что его удивило? То, что Дима сел не напротив, а рядом? Или то, что Позов приготовил омлет? Почему он делает вид, что до этого с ним никогда такого не случалось? Или он в действительности впервые ест на этой кухне еду, приготовленную не им самим, и не в одиночестве, а с кем-то? Но Дмитрий не верил в это. Он не мог поверить в то, что такие вещи, которые для него самого – серая обыденность и рутина, для Арса, возможно, было самой настоящей мечтой. Он всегда вставал с постели очень рано из-за своих привычек, а потому никогда ни с кем не разделял завтрак в своей квартире. Попов всегда тихо сбегал из комнаты, чтобы не разбудить свою вторую половинку, уходил на пробежку, возвращался, принимал душ, перекусывал чем-то холодным и по-быстрому, чтобы не нашуметь, а потом опять возвращался в кровать, чтобы поваляться или поспать ещё немного до будильника. Шаст не признавал завтраки. Алёна тоже. К тому же они оба ненавидели готовить, поэтому, как правило, либо готовкой занимался только Арс, либо Арс с помощником. Конечно, если не прибедняться, то, естественно, и Алёна, и Антон, и даже другие его партнёры готовили для него. Но не завтраки. Никто не вставал из-за (или скорее «ради», но Арсению Сергеевичу пока слишком неловко использовать это слово) него в шесть утра за плиту, не садился рядом и не ел тихо и молча. Разговоры в такую рань действительно были излишни. Они прогоняли остаточную сонливость и волшебность утреннего настроения. А Дима молчал. У него страшные круги под глазами. Он почти не спал, как и Арс. Но сидит. Не ворчит, хотя наверняка это Арс разбудил его своими шебуршаниями. Просто сидит и ест. Даже чуть улыбается. Даже, поев, берёт отложенное полотенце, встаёт Попову за спину, и начинает вытирать ему волосы. Медленно, нежно, осторожно, будто Арс был хрустальным, аккуратными круговыми движениями. Граф никогда не любил, когда люди касались его волос. Но эти прикосновения ему нравились. От них становилось тепло и хорошо. Никто и никогда не пересекал его границы личного, если он чётко их прочерчивал в отношениях с человеком. Все боялись его реакции. Никто не пробовал сталкиваться с его гневом не раз и не два, переубеждать или подстраивать под себя. А сам Арс в ответ на понятливость и покорность баловал своих партнёров и иногда получал заботу в ответ. Но она и не нужна ему была, наверное. Ну, тогда – точно. А сейчас… ему просто было хорошо. Дима такой… уютный. С ним всегда тепло и спокойно. У него прямо какая-то отеческая потребность заботиться обо всех подряд. Тот же Шастун до сих пор остаётся ему кем-то вроде младшего брата, о котором он всегда беспокоится и которого поддерживает во всём, хотя тому уже давно не двадцать. Арс откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Сегодня и вправду хороший день. Пожалуй, лучшее утро в его жизни. И это утро он делит на двоих с лучшим человеком в его жизни. В голову от прилива нежности и обожания полезли слова старой, но прекрасной песни о любви. – Всё… – потянул Арсений чуть на распев. – … что в жизни есть у меня, – допел за него Дима, моментально подхватив мотив. – Тоже в голове крутится? – Да. Мы думаем об одном и том же? – сказал он, улыбаясь. – Полагаю, что так, – усмехнулся он в ответ. – «Мир не прост». – Это ответ? – и даже не повернувшись к молчащему Позову продолжил. – Мне стоит грустить? – А ты хочешь? – Нет. – Тогда и не надо. – Только на сегодня? – в комнате как будто резко стало холоднее градусов на десять. – А ты хочешь «навсегда»? – Дима попытался пошутить. Но плечи Арсения напряглись только сильнее под его пальцами. – Арс, я… – вздохнул он устало. – Я понимаю, – перебил его он. – А ты меня понимаешь? – Странный вопрос. На него не может быть положительного ответа по определению, – попытался съехать с опасной темы Позов. – Значит, ты не знаешь, чего я хочу? Или не хочешь знать? Не ты ли предлагал поговорить? А теперь опять сбегаешь. Я… – он вздохнул. – Я устал бегать от этого разговора. А ты? – Димка вздохнул в ответ. – А что ты предлагаешь? Мы… я… у нас… – Останься и на завтра, – попросил Арсений совершенно спокойно и обыденно, как будто просил принести ему кофе из кофейни. Это была первая озвученная им просьба. Сколько таких же, но немых, Дима только отклонил за все эти 7 лет? Но сейчас – другой уровень. От прямого вопроса ему уже не отвертеться. Он… сможет ли он отказать и теперь? – Или тебя не отпустят? – Арс как-то горько усмехнулся. – Это не твоя проблема, – отмахнулся от него Димка. Он не хотел, чтобы Арс заботился о его семье. Это же не его дело. К тому же всё, что происходит в душе Позова и в его семье, не должно затрагивать других. Он не хочет причинять им боль. Но Арсений считал иначе. – Моя, – настоял он. – Я хочу, чтобы это стало и моей проблемой тоже. – И что ты хочешь сделать? Поговорить с ней? – резко и расстроенно спросил Позов. Возможно, он надеялся его напугать. Зря. – Хочу. Она не простив? – Дима тяжело вздохнул. Точка невозврата, да? Он опустил взгляд к Арсению и увидел, как тот смотрит на него внимательно и выжидающе своими голубыми глазами снизу вверх, запрокинув голову. Немного по-дурацки, но так… мило? Правильно? Красиво? Искренне? Влюблённо? Тепло? Ласково? По-доброму? С жалостью? С чувством вины? Дмитрий не мог подобрать слов. Ему казалось, что красота его взгляда за гранью того, что человек может выразить речью. Не придумали ещё таких слов, которыми можно было бы описать это чувство, которое вызывали в душе Позова эти прекрасные, голубые, бездонные, крупонокалиберные… Теперь игру в гляделки проиграл он сам. Дима прикрыл глаза и наклонился к нему, чтобы коснуться губами его носа. Без «чмока» или слюны, вытянутых в трубочку груб и прочих атрибутов поцелуя. Просто соприкосновение. Арс на это смог только закрыть глаза, а потом вовсе отвернулся. Наверное, он был смущён. У него дрожали руки. – Она «не против» уже несколько лет, – ответил он, наконец, на чужой вопрос, заставив Арсения развернуться к нему и посмотреть в глаза. – И она знает, где ты? – Она всегда знает. – И что она сказала? – голос Арсения чуть дрогнул. Он боялся услышать то, что она ревнует и ждёт мужа дома, что она расстроена и плачет, или что она просто ненавидит его (или, скорее, их). – Что, если мне надо, я могу не приходить домой и завтра, – вообще, она упомянула, что на всю эту неделю собирается в Воронеж к родственникам, а потому Дима может тусить, где хочет. Всё равно у него съёмки, и приехать к ним он так и так не успевает. Но Дима не хотел оставаться с Арсом настолько долго. В конце концов, если кто-то из них сорвётся, то потащит за собой в пропасть несдержанных эмоций и страсти их обоих. – Она сейчас в Воронеже с детьми, – взгляд Арсения как будто ни миг просиял от этих слов. Он был рад этому, как влюблённая в женатого мужчину наивная девушка радуется новой отлучке супруги. Попов, видимо, и сам через секунду подумал о том же, а потому виновато отвёл взгляд. Вот такие у них отношения складываются на протяжении нескольких лет: сладость вперемешку с горечью. Можно было бы, наверное, обойтись и без последней, но она отрезвляла и помогала не утонуть в водовороте чувств. Больше всего на свете Дима боялся утонуть в водах этого прекрасного безбрежного океана и бросить всё, что у него есть, на берегу, чтобы отправиться в бесконечное плавание без карты и компаса, чтобы навечно затеряться среди пенистых волн и солёных ветров. Но у него, к счастью, был якорь, не дававший его кораблю покинуть причал, правда, совершенно не мешавший мечтать, смотреть и мочить босые ноги, бродя по горячему песку и слушая песни чаек о том, как прекрасен мир там – за горизонтом. Они звали его за собой к тухнущему в океане солнцу. А его якорь медленно и уверенно разъедало солью, било приливами и покрывало ракушками то самое прекрасное, что звало его к себе, манило своей красотой. Молчание длилось долго. Даже слишком долго. Никто из них не знал, что ещё можно сказать. Оба понимали, к чему всё идёт, и что они, вроде как, не против. Но, с другой стороны, сам факт возможной измены терзал душу: у одного из-за совести, у другого из-за… ревности? Грусти? Осознания, что даже после этого, Димка всё равно останется не с ним? Пожалуй, больнее всего было из-за последнего. Ревность… Арс ревнивый. Но к Кате ревновать чисто физически не мог. Димка – её муж. И он никогда не будет его… кем? Любовником? Партнёром? Второй половинкой? Возлюбленным? Сожителем? Парнем? Сколько синонимов, и ни один не кажется Арсению подходящим для того, чтобы обозначить им отношения, которые ему хочется иметь с Димкой. Всё звучит либо слишком слащаво, либо грубо, либо поверхностно. В этой ситуации рационализм требовал прекратить пытаться глушить чувство вины и страх перемен за страстью и любовью и просто уйти. А чувства… они всё никак не проходили. Тело требовало тепла и ласки. У Арсения страшно мёрзли руки, и огнём горели губы и щёки. Поцелуй в их случае стал не просто навязчивой идеей, а потребностью, необходимостью. Вот всегда так. Вроде бы близко, вроде бы хочется ещё ближе, но нельзя. Арс закусил губу и обречённо простонал. У них ничего не будет. И даже если и будет, то не получится всё равно. Но… всегда есть место для грёбанного «но». Дима легко и ненавязчиво обнимает его сзади за плечи. Мало. Как же мало таких холодных и осторожных касаний. Они никогда не согреют замерзающую душу, не утолят голод влюблённого сердца. Арс поворачивается к нему резко, ударяясь локтем об угол стола, но даже боль не могла остановить его порыв – в груди болело куда сильнее. Он распахивает руки и прижимает Позова к себе ближе. Чёртова спинка стула мешает. Почему он вообще не купил табуретки вместо них? Димке неудобно наклоняться. Да и вообще прижиматься к рельефной деревянной поверхности рёбрами – то ещё удовольствие, поэтому он, тоже резко, дёргает Арсения на себя и садит его на стол, и только по счастливой случайности – не в грязную тарелку. А тот и не думает его отпускать. Сейчас никто не смог бы отодрать Арсения Сергеевича от Дмитрия Темуровича. Он вжимал его в себя с такой силой, что тот едва мог стоять на ногах, не опираясь руками о стол. Его тело находилось в чертовски неудобной позе, из-за которой затекали плечи и спина от попыток удержать немаленький вес в горизонтальном положении, не заваливая на стол Арсения, но при этом Дима не пытался упростить себе задачу, отыскав дополнительную опору руками, а только обнимал графа в ответ, поглаживая его по спине. А тот даже дышал порывисто и шумно в чужую шею, от чего у Позова пробегали мурашки по телу, а спустя пару минут такого стояния ему стало ещё жарко и тесно. Но он терпел, как всегда тепел загоны своего друга: молча, без упрёков и жалоб принимал на себя взрыв чужих чувств со свойственным ему спокойствием, которое отрезвляло и голову Попова. Но тот, даже успокоившись, не хотел отпускать Димку, который, казалось бы, был совершенно не против постоять так ещё. Если бы не его жалкие попытки подвигать затёкшей спиной в стальных объятиях, то Арс бы, наверное, так и не догадался его отпустить. Хотя, он и не отпустил – только ослабил хватку и позволил Димке встать поудобнее. Тот на это не мог не съязвить: – Арсюш, я, конечно, всё понимаю, и тоже очень тебя люблю, но давай ты не будешь выламывать мне позвоночник каждый раз, когда захочешь меня обнять? Я человек уже не молодой, сам понимаешь. Спину защемит, и всё. Потом даже уползти из твоей квартиры не смогу. – Можешь и не уползать, – неестественно ласково для Арсения, отвечающего на чужой сарказм. Беззлобно, нежно и расслабленно. Если бы Позов не находился с Арсением эти несколько минут за которые настроение графа успело скакнуть несколько раз то вверх, то вниз, решил бы, что у его Гуся был отменный секс. В таком расположении духа Дима видел Арса только несколько раз в жизни, да и то в то время он встречался с Шастом и обжимался с ним по углам. Вроде как. Поз сам этого не видел, но потом, уже когда узнал правду, срастил резкие скачки любвеобильности Арса с его гуляниями где-то по студии и отсутствием Антохи в курилке, который пулей нёсся туда, едва выпадала свободная минутка в перерыве. Арсений говорил томно и нежно, и самое пугающее в этом было то, что он сейчас такой только из-за Димки. От его интонаций у Позова перехватывало дыхание, и горели уши. – Оставайся. Я сделаю тебе массаж… – голос Арсения разящей на повал нежностью и теплотой убивал любые попытки Димки разрушить романтику и вернуть их обычную грубую взаимно колкую манеру общения. Граф прямо как кот тёрся носом о чужую шею, чуть царапая её лёгкой щетиной, и слегка, как осторожный, но истосковавшийся по ласке зверёк жался к Димке сильнее, выпрашивая внимания. Тот же в это время чувствовал, как вокруг него сжимаются смертельные объятия огромной, но почему-то безумно тёплой и нежной анаконды, которая вот-вот обернёт всё своё тело вокруг жертвы, чтобы задушить и поглотить её. Но Димке было хорошо, а змея ласкова и послушна. А ещё пуглива. Позов жарко дыхнул в чужое ухо, а потом слегка его прикусил, жарко прошептав: – «Надеюсь, не простаты» – пародия на Игоря была чертовски убогой хотя бы потому, что интонации совершенно не его. Но и тому, и другому было на это глубоко насрать. Даже такая жалкая попытка пошутить умудрилась смутить и спугнуть его гуся. С каких пор он ведёт себя так невинно? Сам же постоянно соблазняет всех, кому только умудряется попасться на глаза. Все его фанаты до смерти влюблены в этого прекрасного эмоционального эпатажного неугомонного честного в своей глупости и дурашливости, но вечно увиливающего от вопросов о личном Графа Попова. И этот самый самоуверенный и гордый гусь из всех гусей на свете прямо сейчас от самой тупой в мире шутки про простату дёрнулся в чужих объятиях, как дикий испуганный зверь и посмотрел на своего друга испуганными глазами. Димка не позволил ему вырваться в этот раз, а других попыток отодвинуться от Позова тот не предпринял, на что последний мог только тяжело вздохнуть. – Ты серьёзно, Арс? – Попов тоже вздохнул, чуть успокоившись, но так ничего не смог из себя выдавить, сделав несколько круговых движений головой и плечами, выражающих его неловкость и скудоумие в этот момент. – А чё ты от меня хочешь? – сразу же начал защищаться тот. А лучшая защита Арсения Попова, как известно, это… – Ты сам сначала подходишь, обнимаешь, смотришь… – запинаясь и повышая голос, почти кричал он, активно жестикулируя руками. Димка едва умудрялся уворачиваться от уж совсем разошедшегося Графа. Вот с ним таким иметь дел не хотел никто. Даже Серёжа обычно предпочитал переждать бурю в сторонке, и все плюшки прилетали Диме, который всегда оставался слишком спокойным рядом с беснующимся Арсом. Сейчас было бесполезно ему что-то доказывать, пока он не выскажет всё, что хочет, а потому Позов только устало закатил глаза и взял его за руки, чтобы ему случайно не прилетело ими по голове. – … двусмысленно! А потом не хочешь это обсуждать! Ты…! – у него сегодня очень плохо получалось подбирать слова. Но он пытался. И сумел-таки раздуть скандал. И даже наговорить каких-то обидных слов или глупостей. Дима, если честно, не сильно вслушивался. Он в это время думал только о том, чтобы как можно аккуратнее отодвинуться от Арса, и чтобы его за это не ударили. Вот как ребёнок, честное слово. Пожалуй, такое его поведение было единственным недостатком Арсения Попова, который Дмитрий не мог выносить всегда и в любом душевном состоянии. Возможно, если бы не эта его черта, он был бы слишком идеален. И, возможно, Дима не смог бы найти других достаточно веских причин, чтобы остаться с Катей, а не уйти от неё ради него. И как бы Дима не любил Арсения, он взрослый человек с двумя детьми. И ему не нужен… человек, который по первому же зову сердца сбежит от него, не предупредив, в Париж на выходные, который не может контролировать свою злость и устраивает скандал на ровном месте, который ничего не хочет обсуждать, пока не перебесится, который иногда умудряется быть стервознее самой отпетой я-же-матери и даже самого Позова доводить до белого каления, который всегда где-то и с кем-то, у которого шило в жопе, который не может сидеть на месте ни секунды, который никогда первый не идёт мириться, если считает, что был прав, который вечно тащит любящего посидеть дома Димку чёрте куда, который встаёт в 6 утра каждый день и просто не может не разбудить чутко спящего друга, который вечно пантуется на камеру и поправляет волосы, который жить не может без фотоотчётов, который вечно придумывает какие-то сумасшедшие вещи, и заставляет своих подписчиков в соцсетях только догадываться о том, что он имеет в виду очередной своей надписью под фоткой или хэш-тегом, который ненавидит свой смех, и, иногда, себя самого, который страдает вечными перепадами настроения, будто у него непрекращающийся климакс, который жить не может без кофе по утрам и считает своим долгом отпить из Диминой кружки, если тот решает сделать себе чашечку этого божественного напитка, который никогда прямо не говорит, что его беспокоит, и окружающим приходится только гадать о том, как ему помочь, который скрывает практически всё о себе, что касается его лично, который ужасен в проявлении искренних чувств и вечно всё держит в себе, который даже первого шага навстречу сделать не способен в отношениях, который боится, что его перестанут любить, если узнают поближе, который такой… такой… удивительный. А Дима обычный. Они не смогут быть вместе. Они не вынесут друг друга. Они и так вечно ругаются, а наедине будут делать это только чаще. Вот ещё одно подтверждение их несовместимости. Как дельфин и русалка. Когда Арс чуть подуспокоился, Дима так и не позволяет себе обнять его вновь – только аккуратно держит за руки. Тот же в глаза не смотрит – на руки, покусывает губу, дышит глубоко и тяжело после всплеска эмоций. По-хорошему, он сейчас должен уйти, чтобы прийти в себя, а потом вернуться. Арс никогда не пытался справиться с эмоциями рядом с кем-то и всегда старался успокоиться сам. А Димка… он действовал на него, как вода на огонь. Рядом с ним прийти в себя было куда проще, к тому же Позов его не боялся. И не сбегал от него. Он был рядом. И довольно близко. Арсению опять захотелось его обнять, но он не стал это делать. Они же поссорились, вроде как, хотя, даже сам Арс уже не помнит, что его обидело и обидело ли что-то вообще. Но момент упущен. Нежность и ласковость обоих были растоптаны и раздавлены, грубостью и чужим гневом. Но пока один из них уже выпустил все эмоции и уже выгорел, то второй всё ещё держал в себе раздражение и усталость. Им обоим потребовалось бы немало времени, чтобы вновь… возродились сгоревшие сорняки любви в их душах. Их чувства всегда были такими хрупкими. Но с глубокими корнями. Вдруг, в тишине неловкой паузы прозвенел мобильник Арсения. Стас звонил сказать, то сегодняшние съёмки перенесли на завтра. Дима практически пообещал сегодня не уходить, значит, им предстояло провести целый день в обществе друг друга, и ему суждено стать самым долгим и тяжёлым в жизнях обоих.