Счастливые мгновения

Тяжело начать что-то новое. Продолжить брошенное – легко. Или бросить начатое. Но первый шаг всегда самый трудный. Нужно столько всего передумать перед ним, подготовить себя морально, избавиться от сомнений, настроиться на нужную атмосферу и только тогда можно сделать этот самый важный и решающий будущее всего пути рывок. Он не должен быть неуверенным или легкомысленным. Он должен быть правильно выдержан, обдуман, но не замусолен до дыр. Именно этот шаг предстояло сделать двум людям, кто уже опоздал с ним на несколько лет. И где-то даже обогнул или пропустил его. Но сейчас им предстояло вернуться и сделать всё правильно, чтобы ни о чём уже не жалеть, чтобы хотя бы раз в жизни поверить не только доводом разума, но и… сердцу. Сердцу, которое уже давно определилось с тем, что оно хочет, а потому его уже поздно игнорировать. В квартире пахло варёной тыквой – не самый приятный и расслабляющий аромат. Зато чрезвычайно притягательный для двух голодных желудков, призывно отозвавшихся на зов будущей пищи. Арс стоял, привалившись к гарнитуру спиной, и смотрел в спину помешивающего суп Позова. Они не говорили уже, наверное, целую вечность. Но это не мешало мужчинам чувствовать себя комфортно. Молчащий Арсений Попов – золото, а не человек. Стоит ему открыть рот, и он становится другим. Лживым, заигрывающим, энергичным, весёлым ребёнком – такой Арсений Позову… ну, нравился, конечно, но… он такой всегда. Даже когда искренне радуется каждой мелочи, и когда ему плохо. Он всегда ведёт себя одинаково, что не может не бесить, ведь именно этого человека Дмитрию хотелось узнать, понять и полюбить ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда ещё? Но сейчас Арсению явно не до смеха, и Дима не хочет видеть его улыбку. Он готов утирать его слёзы – лишь бы не видеть этой грустной вымученной гримасы весельчака, которого ничто никогда не задевает. И Арс не улыбался. Молчал. О чём он думал – загадка Вселенной, которую никто не в силах постичь. Позов и не пытался. Правда. Он доваривал суп. А Арсений стоял позади. Хотел ли он подойди ближе или, наоборот, отдалиться? Обнять или ударить? Поцеловать или откусить нос? Сказать правду или солгать? Расслабиться или только сделать вид? Арсения Попова вообще можно понять? Дима пытается уже много лет, но даже сейчас не может дать однозначный ответ на простой вопрос: «Арсений Попов любит Дмитрия Позова?». Судя по его словам, вроде бы любит. Как давно? Как сильно? А правда ли это любовь, а не ответ на чувства самого Димы? Может, он только думает, что любит, чтобы забыть Шаста. А может и правда. Три года – это много или мало? За три года сам Позов давно уже определился со своими чувствами. А Арсений? Насколько серьёзно его признание? Должны ли они это обсуждать, как сопливые подростки, или, может, с этим стоит подождать? Хотя, сколько уже можно ждать? Три года – это не мало. Уже пора. Уже поздно, но, как говориться, лучше поздно, верно? А что действительно верно? Ответ очевиден – поговорить с Катей и Арсением одновременно. Но сейчас… о чём им говорить вдвоём? А нужно ли им вообще говорить? Из размышлений Позова вырвала рука, неожиданно прикоснувшаяся к его плечу. Но он даже не вздрогнул, так как до этого увидел боковым зрением, как Арсений появляется сбоку и заглядывает в кастрюлю. Он всегда так делает: касается, будто бы невзначай, как будто бы машинально, не специально выражая свою тактильность. Но у этих прикосновений не всегда нет скрытого смысла. Арсений трогает людей только по одной просто причине: он этого хочет, и ни капли не отказывает себе в этом желании. Но вот о причинах их возникновения не ведает даже он сам. Дима оставляет поварёшку в кастрюле и обнимает Арсения за талию. Тот дёргается, но, видно, заставляет себя остаться на месте и успокоиться. И что это значит? Он хочет остаться рядом или заставляет себя оставаться рядом? Дима убирает руку и возвращается к помешиванию супа. Арс не выражает ни облегчения, ни разочарования. Позов вздыхает и выключает плиту. – Давай есть, – сообщает он, доставая тарелки. Арс стоит рядом. Ждёт. Дима подаёт ему полную тарелку супа, но тот, даже взяв её в руки, не отходит. Ждёт. Позов наливает себе тарелку и с ней идёт к столу. Арс ходит за ним хвостиком и садится рядом, внимательно смотрит, но молчит. Дима тоже глаз от него не отрывает, как будто это поможет ему понять, что творится в этой бедовой голове. Они доедают в тишине. И что теперь? Парни как могли растягивали ужин, видимо, потому, что сами не знали, что последует дальше и боялись этого, но суп, увы, не был волшебным и неисчерпаемым. Он кончился. Арс тут же подорвался мыть посуду, захватив обе тарелки с ложками. Дима же остался сидеть и наблюдать за хозяином. И думать. Много думать, прикладывая к губам костяшки пальцев и опираясь подбородком на ладонь – старая привычка, которую фанаты громкого вопроса окрестили «оральной фиксацией» – слишком заумный термин для простой привычки грызть ручки в школе, которая в последствии переросла в бессознательное желание прикосновения пишущего предмета или пальцев к губам. Арс как будто бы избегал смотреть в ответ. Он помыл посуду, сварил кофе в кофеварке, разлил по кружкам, даже не спросив мнения Димы, подал ему напиток. За стол не сел, а просто встал рядом, напротив Позова, и молча отпил из кружки. Оранжевое солнце из окна освещало его тощую высокую фигуру в серой застиранной футболке и растянутых чёрных штанах. Солнце как будто придавало красок его серому и невзрачному внешнему виду, и Дима впервые в жизни подумал, что Арсений Попов, стоящий прямо сейчас перед ним – другой. Он не тот жизнерадостный и вечно где-то крутящийся, как белка в колесе, актёр-неудачник, вечно ищущий себе роль хоть где-то, а самый обычный скучный мужчина средних лет. На его лице залегли глубокие тени морщин – когда он не улыбается, их лучше видно – груз прожитых лет. В его одежде не было ни капли красок, как будто это не он обычно ходит пестрящий, словно попугай, всеми цветами радуги. «Король Оранжевое Лето» сегодня был бледным и невзрачным без своей короны. Но как будто бы даже само солнце не давало ему отдохнуть от красок в его облике, а потому в свои последние часы на небе сегодняшнего дня спускало к нему свои сияющие лучи. И Дима подумал, что Арсений Попов красив любым. Даже в свои самые неудачные и серый дни граф всегда остаётся красив. И даже эти серые оттенки, вернувшиеся к нему, когда солнце-таки спряталось за крышей какой-то многоэтажки ему безумно шли. И даже если он весь такой переменчивый, яркий, разный в каждую секунду, неугомонный, дерзкий, грубый и совершенно невозможный – Арсений Попов прекрасен всегда. Вот это же имеют в виду, когда говорят, что любовь слепа? Или это просто Арсений такой волшебный и удивительный, что Дима не может им не любоваться? Позов улыбнулся своим мыслям и отпил из кружки, а когда вновь поднял взгляд к Попову, то словил на себе его внимательный взгляд, который тут же спрятался, стоило ему попасться с поличным. Он тоже смотрит. Он тоже… любуется? Или просто смотрит? С Арсением не бывает «просто». Только сложно. Только загадки и тайны. – Давай фильм что ли посмотрим? – предложил Арсений, разрывая тишину. Дима аж вздрогнул от неожиданности и чуть не расплескал свой кофе. Испуганные карие глаза встретились с безразличными голубыми. – Что? – спросил он тем не менее спокойным голосом. – А что ты хочешь? – сам не предложил. Ну, Позову вряд ли понравятся кино, которые смотрит этот дед, поэтому он назвал то, которое давно хотел посмотреть, про одного баскетболиста. Арс тут же сел на диван и начал искать его в интернете. Дима остался за столом ещё на пару десяток произвольных секунд, прежде чем встал и пошёл к нему. Сел рядом, а не другом конце дивана, из-за чего Арсений заметно напрягся. Дима за это только закатил глаза и придвинулся ближе. Фильм не был ни душевным, ни страшным, ни в целом способствующим романтике. А каким ещё мог быть фильм про спортсмена? На такие в кино девушку не зовут. Их скорее смотрят парни за банкой пива в весёлой компании, а не с любимым человеком. Но они, тем не менее, смотрели. И несмотря на все «но», Дима осторожно коснулся руки Арсения, переплёл пальцы, всё ещё не отрывая взгляда от экрана, на котором герой весь потный и уставший сидит на скамейке запасных в полном отчаянии. Арс тоже не посмотрел на их сцепленные руки, а лишь несильно сжал чужую ладонь в ответ, а спустя секунду уже устроил свою голову на Димином плече. Он положил её резко и почти больно, словно хотел, чтобы его оттолкнули. Но этого не произошло. Позов потёрся щекой о его макушку и ничего не сказал. После этого Арс успокоился и, кажется, даже расслабился. Его дыхание выровнялось, а тяжесть на плече стала ощутимее. Граф уснул. Под ликование победившей команды с экрана и умиротворяющее поглаживание кисти грубыми мужскими пальцами. Фильм закончился. Арс так и не проснулся. Дмитрий тоже зевнул, выключил телевизор. За окном уже стемнело, но свет они так и не включили, а потому в квартире царил мрак, освещаемый только заряженным телефоном. В столь тусклом свете Арсения было плохо видно, да и Позов как-то побоялся двигать головой, чтобы на него было удобнее смотреть, но даже так можно было разглядеть его умиротворённое и расслабленное выражение лица. Дима, всё ещё не отпуская изрядно вспотевшую руку, провёл правой ладонью по тёмным с лёгкой сединой волосам. Сколько лет уже прошло? А сколько только ещё предстоит прожить? И всегда ли всё будет так? Всегда ли от одного взгляда на эту сонную покрытую морщинами и родинками физиономию Дмитрия будет прошибать этот невозможный прилив нежности и переливаться через край, заставляя улыбаться и осторожно касаться этих рук, плеч, волос, щёк, губ… Дальше представлять не хотелось. Не хотелось в своей голове проигрывать картинки раздетого или полураздетого Арсения, его бледной кожи, обсыпанной родинками. Поэты сравнивают их со звёздами, для Димы же это просто пятна. Как у далматинца. Но тем не менее именно к этим пятнам на призывно откинутой назад шее нестерпимо хотелось прикоснуться губами. Говорят, кожа родинок чувствительнее обычной, но не у всех и не прям каждая из них. Сам Дима за собой ничего такого не замечал, но Катя говорила, что некоторые её родинки действительно чувствительнее обычной кожи. А какие родинки у Арса? Ответ на эту загадку безумно хотелось узнать. Но нельзя. Неправильно. От этого всем станет только хуже. Но… Позов проводит рукой по его шее, тот медленно укладывается на чужом плече удобнее, подставляясь под ласку. Ему нравится. Он спит? Или уже нет? Дима проводит по шее ещё раз, плавно переходя на волосы, и от этого Арсений просыпается. Он приподнимает голову и заглядывает в чужие карие глаза. Его лицо опять не выражает эмоций. О чём он, чёрт побери, думает? Но это не важно. Диму давно с головой накрыло целое цунами нежности и теплоты, которую ему просто необходимо было как-то выразить по отношению к одному конкретному голубоглазому графу. И он выразил. Как мог. Поцелуй получился ленивый, нежный, медленный, поверхностный и совершенно односторонний – Арс, видно, был ещё сонный. Но стоило Дмитрию отстраниться, как тот рванул его за футболку на себя и поцеловал снова, медленно отпуская одежду и перемещая руки на чужой затылок. – Дим, – позвал его Арс шёпотом, едва они отстранились друг от друга. – Я тебя никуда не отпущу, – сказал он, смотря Позову прямо в глаза и обнимая его за плечи, совершенно серьёзно без намёка на улыбку ни на лице, ни в голосе. – Если ты не уйдёшь отсюда прямо сейчас. – Ты думаешь, я уйду после того, как признался тебе в любви? – спрашивает он в ответ, чуть улыбаясь. – Я думаю, если ты планируешь уйти, то лучше сделай это прямо сейчас, – всё так же до мурашек серьёзно и твёрдо повторяет Арс. Дмитрий вздыхает, что заставляет Арсения вздрогнуть. – Всё сложно, – Арс заметно напрягается после такого ответа, но глаз не отводит – ждёт своего приговора. – Я… – Мне не нужно твоё «Я не знаю», – перебил его Арсений, слегка повысив голос. – Ответь только на один вопрос: если Катя захочет, чтобы меня больше не было в твоей жизни, как ты поступишь? – он смотрел выжидающе и строго, а ещё обречённо, словно уже знает ответ. Откуда он может что-то знать, если ещё сам Позов не уверен в том, как поступил бы в этом случае? Любит же он забивать себе голову ерундой. Дима вздыхает снова. – Она этого не скажет. – А если… – Я сделаю всё, чтобы она этого не сказала. Мы будем говорить снова и снова… Хотя, мы и так уже давно об этом говорим. И каждый раз именно я был тем, кто твердил об одном и том же из раза в раз: «Между нами ничего нет и никогда не будет». А сейчас я передумал., – он отвёл глаза и смотрел чётко на свои руки. Арсений же не мог не вскипеть, как свистящий чайник. – И что же заставило тебя передумать?! Неужели парочка слов и поцелуев сегодня?! И это всё?! И это всё, что тебе было нужно, чтобы ты принял свои чувства ко мне? Чтобы признать существование моих чувств? Три года, Дим! Три года! – Да! Я не мог это принять, понимаешь?! – тоже вспыхнул Позов, подорвавшись на ноги и всплеснув руками. – Столько лет у меня была полная стабильность в личной жизни! Столько счастливых лет брака! И что теперь? Бросить всё из-за своей поздней влюблённости в мужчину?! А ты бы поступил по-другому на моём месте?! – Арсений уже открыл было рот, чтобы дать вполне однозначный ответ, но Дмитрий его перебил. – Не отвечай! Я знаю, что ты скажешь. Но я не такой, Арс! – сколько искренности и недосказанностей было в этом дрожащем голосе. Лицо его было грустным, как будто он вот-вот заплачет, но глаза оставались сухими. На нём отразилось в эти несколько секунд всё: годы сдерживаемой любви и принятия своей новой ориентации, страх неизвестности, сожаления об утраченном, извинения за причинённую себе и Арсению боль своим решением, но злость почему-то отсутствовала. Позов вовсе не злился сейчас – он был расстроен, сломлен, напуган, но не зол. И Арсений в эту секунду постепенно начал осознавать, из-за чего столько лет не получал ответа на свои чувства. Причина была предельно проста: они слишком недолго знакомы, а Арс слишком ветренный и ненадёжный. Он не мог и никогда не сможет стать опорой для Дмитрия Позова или его тихой гаванью, в которую возвращаются корабли, пережив бури и шторма. Арс сам был непредсказуемой бушующей стихией, и он ему не подходит. Наверное. Может быть. Скорее всего. Дима – простой человек. Ему не нужно много. У него всё есть. Счастливый человек – по-другому не скажешь. И его чувства к Арсению выходили за рамки привычного, за грань обычной жизни, и с этом он не мог так просто примириться, в отличие от самого Арса, который никогда не сковывал себя цепями здравого смыла. – Дим, – позвал он его, но сказать ничего более не мог. Потому что у него не находилось слов, чтобы выразить свои чувства. Он хотел бы подойти к нему, обнять, поцеловать, извиниться и сказать, что теперь всё будет хорошо, что Дима может рассчитывать на него, что он не испарится в следующую секунду, но он не мог, потому что и сам не знал, что будет делать в следующую секунду. Единственное, что он знал точно: три года – это не много. Может, через десять лет они оба устанут друг от друга и разойдутся. Тогда Арс найдёт себе новую любовь, а Дима… что будет с ним? Он останется один? Он ведь не сможет в полтиник бегать по девушкам и размениваться на отношения, которые, возможно, ничего не будут стоить. По крайней мере, он уже не сможет встретить кого-то лучше, чем Арсений. И Катя. И терять ни одного из них не хотел. Жадность. Но жадность оправданная, потому что оба этих человека тоже были жадными до его внимания. Арсений закусил губу и больше не смотрел Диме в лицо. Им, правда, будет лучше разойтись, даже не пытаясь построить что-то на пепелище, в которое с завидной регулярностью превращается их любовь, и так же часто вновь прорастает и распускается. Но они, вроде как, решили попробовать, так? Но это явно труднее, чем ожидалось. Хотя бы потому, что Арс не мог смириться с мыслью, что его бросят. Он до ужаса этого боялся, а потому не мог успокоиться, довериться. Дима видел его метания и не мог быть откровенным с ним в ответ, боясь, что Арсений не вынесет ещё и его чувств и переживаний. Так они и стояли в тишине и темноте комнаты, пока Позов не вздохнул. Грёбанная петля. Всё вечно движется по кругу, и его невозможно разорвать. Проще было бы просто сдаться. Но разве мы всегда должны выбирать лёгкие пути? К тому же лёгкий путь – не всегда правильный. – Арс, – позвал его Дима с такой нежностью, что Арсений просто не мог не заглянуть ему в глаза, чтобы увидеть в них те же эмоции, что одолевали его сейчас. Он тоже не знал, что сказать. Он тоже боялся, что его бросят. Позов боялся даже сильнее, потому что ему есть, что терять. Вспышка гнева прошла, и после неё резко стало пусто внутри, как будто все эмоции выгорели, высохли, исчезли. А ещё незваным гостем заглянул стыд – за то, что сорвался, за то, что показал настоящие эмоции, за то, что признался в своих страхах и переживаниях, за то, что вывалил всё это на уже несущего на своих тощих плечах итак немаленькую ношу. Дима не знал, что сказать и должен ли он это делать вообще? Он просто стоял и смотрел в эти голубые глаза, которым уже сотни поэтов и писателей подобрали тысячи эпитетов и сравнений, но ни один из них не мог передать и толики тех чувств, которые вызывали в слабом трусливом греческом сердце эти конкретные два омута. А Арсений глядел на него в ответ, как будто ждал чего-то ещё. Он не злился и не расстроился, а скорее… хотел услышать больше? Его, видно, сильно интересовали мысли Позова и его чувства, но оказать какую-то поддержу словом или советом был не в состоянии, а потому просто хотел выслушать, как собачка, которая всё понимает, но сказать ничего не может. Он смотрел на Диму именно таким выжидающим и внимательным взглядом, но тот дальше откровенничать не собирался. Хотя бы до тех пор, пока Арс не откроется ему в ответ. – А ты? – спрашивает Дмитрий, снова садясь на диван, так же близко к Арсению, как и раньше, но теперь не касаясь его, чтобы не отвлекать. – Ничего не хочешь сказать? И только попробуй сказать: «нет», – пригрозил он ему смотря строго, но по-доброму. Очень забавный контраст, особенно учитывая, что его голос при этом был очень… ласковым. Арс в ответ не мог не улыбнуться – на смех сил не хватило. – А ты разве не знаешь? – интересуется он, смотря хитро-хитро, чуть наклонив голову. Но Дима не ведётся и смотрит так же строго, мотая головой. Арс вздыхает. – Дим… – опять пауза. Опять он не знает, что сказать, опять пропала улыбка. Но Дмитрий его не торопит – лишь кладёт на чуть подрагивающую кисть руку. – Я не знаю, что мне сказать, чтобы не отталкивать тебя, но при этом ещё и не чувствовать вину. – А разве ты не всё сказал? – спрашивает он, решив всё же не давить на него. – Но это не всё, что ты хочешь услышать от меня, разве нет? – он поднимает глаза, в надежде увидеть кивок, но Дима никак не подтверждает его слова. – Ты не понимаешь, – отводит взгляд он, как бы отмахиваясь. Дима в ответ злится, но его раздражение выливается в странную форму взрослого рационализма и трезвого анализа ситуации: – Я разве ребёнок, Арс? – спрашивает он совершенно спокойно и ненавязчиво, по-доброму, как психиатр у буйного пациента. – Если ты не скажешь сейчас, я всё равно не пойму потом. Ты действительно хочешь «так» закончить этот разговор? То, что мы с тобой разные, я понимал и до этого. Но это не значит, что я не смогу понять тебя. Правда, это однозначно случится, если ты мне ничего не объяснишь, – он говорил странно и абстрактно, словно бы специально не хотел, чтобы Арсений уловил в его словах смысл, чтобы просто запутался в невнятных формулировках и зацепился за отдельные слова, потеряв суть всего сказанного. Но Арс всё понял. Ему не нужны были дополнительные разъяснения, так как подобные мысли крутились и в его голове, и Дима просто выразил их в странной и дурацкой форме, парадируя манеру Арсения рассказывать о себе. – Так что просто ответь на вопрос, если так тебе будет проще. Но я сомневаюсь, что ты ответишь, поэтому и не пытаюсь спрашивать. – Дим, – потянул он, прикусив губу, а потом тяжело вздохнул. – Спроси. – Чего ты хочешь от меня? – незамедлительно задал давно волнующий его вопрос Позов, даже не надеясь на ответ. Как и ожидалось, Арс сказать ничего внятного не смог, но не стал переводить тему, а просто промолчал – небывалый подвиг для него. Или он просто понял, что с Димой его трюки в разговорах на неприятные темы не работают. – Я люблю тебя и, естественно, хочу, чтобы ты был в моей жизни, чтобы ты стал её частью, как моя семья. Возможно, не её центром, но непременно какой-то важной частичкой, – он прервался, поджав губы. Осознавать, а тем более озвучивать свои осуждаемые обществом желания необычайно тяжело. Но Арс не осуждал его, а просто молча слушал. Он понимал, что не сможет забрать его себе, что Позов никогда не будет принадлежать ему целиком и полностью, но… глупое влюблённое сердце всё равно требовало чего-то… настоящего. Любви, если быть точным. Любви конкретного саркастичного очкастого грека с самой обезоруживающей в мире улыбкой и самым тёплым взглядом карих глаз, какой только доводилось видеть актёру-неудачнику. Никто никогда не смотрел на него «так», а потому страшно хотелось, чтобы он продолжал. Всегда. До конца жизни. Даже если не быть рядом, то хотя бы смотреть. И тогда… сделало бы это его счастливее? Смог бы Позов стать для Арсения «тем самым»? Никто не знал ответы на эти вопросы. Арс потянулся к нему медленно, осторожно, несмело, будто впервые, подрагивающими руками. Дима не дёргался и смотрел чётко в лицо столь близкого ему человека. А сам Арсений как будто бы очень тяжело и долго размышлял, пока пытался заключить любимого в объятия, но в конце концов они сомкнулись. Арс положил подбородок Диме на плечо и сказал: – Дим, я правда не знаю. Но… давай сделаем так, как хочешь ты? Просто попробуем и… – Арс, – голос его был не громким, но строгим, перебив сбивчивый шёпот и заставив друга дёрнуться и испуганно отстраниться, ошалелыми глазами уставившись на чужой профиль. Лицо Позова было равнодушным, но немного усталым. Он вздохнул, не пытаясь притянуть Попова к себе вновь. – Я не хочу ни к чему тебя принуждать, и… – он отвёл взгляд и поджал губы, будто собираясь извиняться. – Нет, вряд ля я смогу сделать тебя счастливым, но по меньшей мере мне хочется, чтобы тебе было максимально комфортно. Я не хочу причинять тебе боль, или чтобы ты исполнял мои желания. Я хочу знать, что нужно от меня тебе, поэтому… – он пересилил себя и вновь посмотрел Арсению в глаза. – … поэтому, давай лучше ты подумаешь, а потом мне расскажешь, ладно? – Арс вздохнул как будто бы в отчаянии или от бессилия. Или этот вздох всё же вызван раздражением? – Дим, пойми, я… – Мне плевать, – вновь перебил он его твёрдо. – Мне правда плевать на то, что ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь. Разберись уж как-нибудь, пожалуйста. У нас впереди… – он притворно задумался, будто подсчитывал. – Лет сорок-пятьдесят, как минимум, если мы собираемся умирать своей смертью, поэтому я не тороплюсь, – он дерзко улыбнулся, будто бы бросая вызов Арсению или кому-то невидимому, вроде Бога или целого мира, а Арс в ответ не мог не рассмеяться, прикрыв лицо рукой. Его смех был вызван явно далеко не самой удачной шуткой и не выражением лица Позова, а скорее внутренним напряжением, которое в один миг как будто бы испарилось. Он наверняка звучал ещё ужаснее, чем обычно, но Арсений его не слышал, так как у него происходила небольшая истерика, а Диме, в общем-то, всё равно его смех казался самым прекрасным звуком в этом мире, и ему тем более было плевать на загоны умной, но бедовой головушки Попова. – Дим… Знаешь, чего я хочу прямо сейчас? – взгляд Арса стал хитрым и влюблённым, уже совершенно не скрываясь. Дима не стал отвечать, а просто положил ладони на щёки Попова, на что тот ещё раз рассмеялся – тепло и тихо. – Нет, это, конечно, тоже, но… прямо сейчас, давай ляжем спать, – он приблизился к лицу Димы так, что между их носами едва ли осталось хоть какое-то пространство, а потом шёпотом с тёплой улыбкой на лице добавил: – Вместе.