Ad Vitam. Безумный Шляпник

Грейс быстро переоделась и достала из шкафа уже собранную сумку и битком набитый рюкзачок с белым кроликом на клапане, который купил ей Джефферсон. Он же метался по дому, собирая документы и все наличные деньги, а ещё еду и питьё в дорогу. У него было предчувствие, что путь окажется нелёгким. Джефферсон вывел машину из гаража. Грейс запрыгнула на переднее пассажирское сиденье, а вещи швырнула назад. Едва он повернул ключ зажигания, как в тёмном ночном небе пророкотал гром. — Вот как, — процедил Джефферсон сквозь зубы и выехал на шоссе. Тут же ливанул дождь, превращая асфальт в каток. Дворники с ним не справлялись. Ничего, он хороший водитель и умеет чувствовать дорогу. Справится. — Куда, малышка? — улыбнулся он дочери. — Туда, — она махнула рукой налево, на запад. — Папа, пожалуйста, скорее! И Джефферсон повернул налево. Надо выбраться на объездное шоссе. У него не было ни малейшего желания ехать через Сторибрук. Машина виляла на трассе под порывами ветра. Град и дождь лупили в стекла и корпус. Пришлось скорее ползти, чем ехать, но Джефферсон твёрдо знал, что останавливаться и пережидать просто нельзя. Сейчас, сегодня единственный шанс и для Грейс, и для него самого. Иначе… О том, что с ними случится, останься они в Сторибруке, думать не хотелось. — Включи радио, малышка, — попросил Джефферсон. Грейс попробовала включить, но не ловилась ни одна станция. Только белый шум, до того неприятный, что она быстро вырубила приёмник. А музыки Джефферсон с собой не возил. Деревья по обочинам шоссе пригибались до земли, словно умоляя остаться. Свет фар вырывал из тьмы ярдов десять, не больше. Град сменился дождём, под колёсами хрустел лёд. Мотор начал чихать. Джефферсон выругался так грязно, как только умел. — Извини, Грейс. — Он глянул на дочь. Грейс сидела, пристегнувшись и глядя перед собой огромными глазами, бледная и лохматая. — Ничего, папа, я этого языка не знаю, — ответила она. — У тебя получится. Ты же мой папа. Её слова и правда придали Джефферсону сил. Ради себя он вряд ли стал бы так стараться. Но снова потерять дочь? Нет! Не бывать этому! И он продолжал вести рыскающую машину по скользкой дороге. — У нас же полный бак, да? — вдруг спросила Грейс. — Да, детка, — ответил он. Джефферсон ощущал, что проламывается через чужую недобрую волю всем собой, словно идет по дну стремительной реки с каменистым дном против течения. Было тяжело, но это не имело значения. Он сможет. Совсем рядом сверкнула молния, озарив тьму ослепительным лиловым светом. Затрещало дерево, в которое она угодила, и Джефферсон прибавил скорость. По багажнику грохнуло, но вскользь, не причинив вреда. Справа мелькнула подсвеченная табличка «Вы покидаете Сторибрук. Счастливого пути!». Тут же стих ветер. Асфальт блестел в свете фар, освещавших капли дождя — самого обычного, не грозового шквала. Грейс снова попробовала поймать радио, но оно всё еще ловило только белый шум. — Думаю, нам придётся покинуть графство, чтобы… — начал Джефферсон. Грейс наклонилась вперёд и коснулась ледяными пальцами его ладони, сжимавшей руль. — Да, — серьёзно ответила она. — Я тоже так думаю. Джефферсон вздохнул. Грейс, как и он, провела в Сторибруке двадцать восемь лет. Ей повезло — она не помнила о прошлой жизни с ним в лесной хижине, о том, как они собирали грибы на продажу, о том, как он сшил ей плюшевого зайку из лоскутков, потому что не смог купить дочери на ярмарке нового, белого и красивого. В этом было своё милосердие. Но она прожила эти двадцать восемь лет, не повзрослев ни на день. Двадцать восемь лет год за годом она ходила в третий класс; читала одни и те же книги; смотрела одни и те же мультфильмы. Спрашивать, что Грейс об этом помнит и помнит ли, Джефферсон боялся. Хотя прекрасно видел, что его наивная милая нежная девочка изменилась. Стала суровее и жёстче. Задумчивее. И печальнее. Отвозя её в школу, Джефферсон видел, что Грейс заставляет себя идти туда. Снова слышать те же уроки, выполнять те же задания... Дома она почти не отходила от него. А он за ночь три или четыре раза заглядывал в детскую, чтобы удостовериться, что дочь там и никуда не пропала. — Поверни тут, — вдруг приказала Грейс, и Джефферсон послушался, сворачивая с федерального шоссе на второстепенную дорогу. Он не удивился. Это чувство пути… кажется, оно у них обоих в крови. Грейс даже совсем крошкой никогда не плутала в лесу и ни разу не терялась. И как же Джефферсон истосковался по дороге! Если б не Грейс, не надежда на то, что они снова будут вместе, он покинул бы проклятый Сторибрук давным-давно! — Теперь направо, — сказала Грейс, и Джефферсон кивнул. Асфальт под колесами сменился бетоном, трещины в котором были залиты гудроном. Тучи рассеялись сразу, вдруг, и на небе снова показалась луна. Но не полная, как в Сторибруке, а новорождённая, трехдневная. Хрупкий остророгий месяц. Лес на обочинах сменился прерией. Высокая трава перекатывалась под ночным ветром серебристыми волнами. Не было ни знаков, ни указателей, ни признаков жилья. Только прямая, как стрела, дорога под глубоким синим небом, усыпанным звёздами. — Я посплю, папочка, — тихо сказала Грейс, сползла по сиденью и закрыла глаза. Джефферсон, не отрывая взгляда от трассы, опустил спинку переднего сиденья. — Плед? — спросил он. — В машине где-то был. — Не надо, — пробормотала Грейс. — Не останавливайся. Она тихо сопела, а Джефферсон внутренне ликовал. Они вырвались! Они свободны! Он чувствовал, как с него клочьями слетает шелуха личины, которую он носил в Сторибруке, как рассыпаются в прах привязывавшие к этому городу цепи, о которых он и не подозревал. И как становится смутным неприятным сном сказочное королевство. Как он туда попал? Почему задержался? Как звали мать Грейс? Почему ему была нужна шляпа, чтобы путешествовать по мирам? Джефферсон не помнил. И это тревожило. Потому что шляпа — это такая глупость? Зачем шляпа? Кому она нужна? Почему он поверил, что магия исходит из внешнего источника, если вот она, в нём самом? Джефферсон не следил за временем. Просто ехал. Ему не хотелось ни есть, ни спать. Лишь лететь на четырех колёсах по бесконечной дороге, открытой во все стороны. Прерия сменилась холмами, а холмы — невысокими горами, поросшими лесом. Луна ушла за горизонт, чтобы снова выкатиться из-за него, почему-то справа. Теперь она была не серебристо-белым месяцем, а громадным шаром цвета розового золота, на котором отчётливо были видны кратеры и каналы. Бетон под колёсами в какой-то момент сменился асфальтом, чёрным, будто только что уложенным. Горы становились всё выше и выше. На редких дорожных табличках мелькали совершенно незнакомые названия. Вдалеке виднелись огоньки поселений, но Джефферсон не собирался к ним сворачивать. Стрелка индикатора топлива уверенно показывала, что бак заполнен на три четверти. Это радовало, потому что ни одной заправки Джефферсон не увидел до сих пор. По его ощущениям, давно должно было рассвести, но они с Грейс по-прежнему неслись сквозь ночь под слишком изменчивой луной. — Папа? — сонно спросила она, приподняв голову. — Мы ещё не приехали? — Нет, — ответил он и потёр шею, изуродованную шрамом от декапитации. — Я даже не знаю, куда мы едем, милая. — Узнаем, когда приедем, — сказала Грейс. — Ты, главное, не останавливайся. Она отстегнула ремень, полезла на заднее сиденье и завозилась там. — Хочешь пить? — Нет, малышка, — ответил Джефферсон. — Тебе надо в туалет? — Нет пока. О, ты взял все булочки с изюмом! — обрадовалась Грейс. — Хочешь? — Я пока не голоден. Ешь. Грейс и наелась, и напилась, и вытащила из рюкзака белого кролика, и вернулась вперёд, снова дисциплинированно пристегнувшись. — Ты взяла с собой сервиз? — спросил Джефферсон. — Конечно, папа! — воскликнула Грейс. — Это же ты его подарил! Тоннель впереди Джефферсону не нравился совершенно. Он был едва-едва освещён зеленоватыми лампами, половина из которых мигала. Но им надо было туда, в чрево горы. Только теперь Джефферсон сообразил, что за всё время навстречу не попалось ни одной машины. Никто не обгонял его, не выезжал на шоссе с боковых трасс. По спине пробежал холодок. В тоннеле должно было быть сухо, однако зеленоватые светящиеся лужи то и дело брызгами разлетались из-под колёс. Туннель извивался, как агонизирующая змея, и было невозможно увидеть, что там, впереди, за ним. Стало трудно дышать. Воздух словно сгустился. Свод тоннеля становился всё ниже и ниже. Бетон сменился диким камнем. Вместо электрических светильников тускло светились газовые, с мутными закопчёнными стёклами. Однако Джефферсон уже видел, что впереди показался настоящий свет. И запах изменился. Корни, свисавшие со свода тоннеля, чиркнули по крыше машины, словно пытаясь задержать, но не преуспели, и Джефферсон с Грейс вырвались под открытое небо, полное низких туч. По капоту забарабанили капли дождя, и снова пришлось включить дворники. По обе стороны от дороги к тучам рвались исполинские деревья с огромными морщинистыми стволами, чьи кроны начинались далеко-далеко вверху. Свет фар освещал красно-коричневую кору и мокрый хвойный опад. — Секвойи, да? — спросила Грейс, выгибая шею, чтобы разглядеть верхушки деревьев. — Не знаю, малышка, — признался Джефферсон. Стрелка индикатора топлива вдруг скакнула вправо, показывая, что бензина в баке осталось совсем мало. Дождь усилился. Деревья становились всё ниже и ниже, пока секвойи не сменились обычными соснами. Впереди, очень далеко, между стволов показались обычные городские огни. — Немного осталось, — довольно сообщила Грейс. — Видишь вон там, на холме, жёлтый огонёк? Нам туда. Джефферсон понятия не имел, почему она так решила, но и сам был уверен, что конечная точка их пути сквозь ночь уже близка. Машина выехала из леса, пересекла мост через узкую быструю речку и снова углубилась в лес — тёмный, лиственный. Дождь не прекращался, и если бы Джефферсон умел молиться, он бы попросил о том, чтобы им хватило бензина дотянуть. Однако он уже знал, что его не хватит. И когда мотор снова зачихал и смолк, он не удивился, позволяя машине катиться вперёд, насколько хватит инерции. — Тут рядом, — заверила Грейс. — И я взяла дождевик. — Тогда одевайся, — сказал Джефферсон. На него вдруг навалилась невероятная усталость. Если б не Грейс, он бы просто уснул в машине. Но она, бодрая, как зарянка, запихала кролика в рюкзак, натянула на себя шуршащий зелёный дождевик и сказала: — Я готова, папочка. Едва они выбрались из машины, сильный ветер швырнул им в лица тёплые крупные дождевые капли. Грейс поправила на плечах рюкзак, Джефферсон взял в одну руку обе сумки, а другую протянул дочери, и они двинулись вперёд сквозь ночь, лес и дождь. Джефферсона покачивало от усталости. Внезапный голод скручивал желудок в тугой узел. Пустая дорога, по которой стекали потоки воды, поднималась всё круче и круче, и он только и мог, что ставить одну ногу впереди другой и не останавливаться. Нельзя было останавливаться. Рука Грейс была тёплой, почти горячей. Казалось, лес никогда не выпустит их, но деревья наконец расступились, и Джефферсон увидел дом на холме. Не слишком большой, пожалуй, на три-четыре комнаты больше, чем его дом в Сторибруке, под блестящей крышей, цвет которой было не определить, с тепло светящимся окном. Последние две сотни ярдов до ворот и калитки, густо заплетённых каким-то вьюном, цветы которого закрылись на ночь, дались Джефферсону неимоверно тяжело. Он шёл и шёл, кусая губы в кровь, чтобы не стонать от изнеможения. Сумки, такие лёгкие вначале, оттягивали руку, словно мельничные жернова. Болело плечо. Сил, казалось, не осталось вовсе. Горячая рука Грейс грела ладонь, и Джефферсон попытался сбросить её, чтобы не черпать силы у дочери — она же совсем ребёнок! Но Грейс не позволила. Калитка без скрипа распахнулась перед ними. Скользя по мокрым камушкам, которыми был выложен двор, Джефферсон дошел до крыльца и на последнем издыхании поднялся по трём деревянным ступенькам. Грейс постучалась в дверь. Она почти сразу открылась для них, выпуская наружу запахи кофе и табака, цветов и древесного угля, тепла и дома. Джефферсон, уже не видя, кто стоит перед ним, переступил порог — и провалился в темноту.