Ad Vitam. Безумный Шляпник

Джефферсон проснулся оттого, что был голоден, как февральский волк. В желудке завывала ненасытная чёрная дыра. Зря он отказался от булочки с изюмом. Под ним было что-то упруго-мягкое. Под головой — тоже упруго-мягкое, но другое. Тепло. Пахнет цветами. Свет просвечивает сквозь веки. Рядом сопит… Грейс? Джефферсон открыл глаза и увидел русую макушку. Он лежал на боку, а Грейс прикорнула рядом, спрятав лицо у него на груди. На ней была незнакомая светло-зелёная пижама в барсуках, но свою дочь он узнал бы из миллиона просто по дыханию и быстрому стуку сердца. Стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить Грейс, Джефферсон попробовал оглядеться. Какая-то комната, смутно напоминающая их лесной дом: деревянные стены, деревянный потолок с крепкими балками, широкая кровать, два окна, занавешенные суровым небелёным полотном, украшенным, однако, мережкой. В изножье Джефферсон разглядел поперечины кровати — просто необработанные кривоватые бревнышки. И дальше — зеркала во всю стену. Ещё в комнате был деревянный стол и кресло из отполированного и лакированного плáвника. Очень странное место. Но уютное. Однако Джефферсону надо было встать, найти ванную и еду. Срочно. — Папа? — тихо спросила Грейс и подняла голову. — Ты проснулся? — Да, малышка, — улыбнулся он, погладив её по голове. — Доброе утро. Ты случайно не знаешь, где здесь ванная комната? — Знаю, — ответила Грейс, заворочалась, выпутываясь из тёмно-зелёного в светлых и серебристых ивовых листьев одеяла, и села. — Идём, я тебе всё покажу. Ты так долго спал! Целых три дня! Так что я тут уже всё-всё знаю. И Туу-Тикки устраивала со мной чаепитие с настоящим императорским фарфором, очень старым, а Лю Чжан обещал, что когда ему станет лучше, он покажет мне китайскую чайную церемонию, представляешь? Три дня?! Так долго? Неудивительно, что он настолько голоден. Но Грейс в порядке, за ней присмотрели — развлекали, дали пижаму… — Тогда показывай и знакомь меня со всеми, — предложил Джефферсон. Он откинул одеяло и обнаружил, что тоже в пижаме — шёлковой, благородно-коричневого цвета, с отделкой цвета полированной красной меди. — Смотри, — Грейс спрыгнула с кровати, не забыв подхватить своего кролика. — Вон там — шкаф с новой одеждой, — она указала на зеркальную стену. — Это для тех гостей, кто пришёл без смены, как мы с тобой. В ванной есть всякое новое и чистое, тоже для гостей. Туу-Тикки сказала, что когда ты проснёшься, в ванной для тебя серые полотенца и халат. А у меня салатовые. — Туу-Тикки — хозяйка дома? — уточнил Джефферсон, разглядывая своё отражение в зеркале. Выглядел он неплохо: лохматый и небритый, конечно, зато без загнанности во взгляде и синяков под глазами. — Да, она хозяйка, а Грен — хозяин, — сообщила Грейс. — Баки-младший — их сын, а Соня — дочь. Ещё тут живут котики — тайский, абиссинский и тайгерис, он полосатый, как тигр. И борзые собаки — Арктур и Свиристель. А у Сони есть живая змея! Она не ядовитая и ест крыс. Джефферсон потряс головой и предложил: — Идём в ванную. — Идём, — кивнула Грейс. — Я покажу тебе твою, а потом пойду в свою. У меня такая же комната, только дальше по коридору. И Туу-Тикки сказала, что я буду пользоваться девочковой ванной. Джефферсон улыбнулся. Грейс совсем ожила. В этом месте, чем бы оно ни было, ей нравилось. Надо же, чаепитие с императорским фарфором! Ванная оказалась просторной и очень… деревянной. Раковина, ванна, стульчак и крышка унитаза, пол, стены, потолок — всё было из разных видов древесины. И ни малейших следов гниения или плесени. Джефферсон с облегчением воспользовался унитазом, пялясь на многочисленные и практически незнакомые растения на широком подоконнике над ванной. Решил, что обойдётся душем. За окном был сад. И ни одного здания за этим садом. Где ж они? Мыло пахло хорошо. Ни следа той отвратительной парфюмерной отдушки, которой воняла вся уходовая косметика в Сторибруке. Даже шампунь в странной формы флаконе с дозатором пах просто свежескошенной травой. Пена для бритья в фабричном баллоне — эвкалиптом и ромашкой. Натянув на плечи мягкий халат стального цвета, Джефферсон швырнул пижаму и бельё в плетёную из пальмовых листьев корзину для грязного и вернулся в отведённую ему комнату. Кто-то уже застелил простель, укрыв её вязаным пледом из шестигранников сдержанных зеленовато-коричневых цветов, раздёрнул занавески и распахнул окна. За ними был всё тот же сад, на окнах — цветы в горшках. Откатив зеркальную дверцу шкафа, Джефферсон изучил его содержимое. Что ж, никаких изысков тут гостям не предлагали. Футболки, лонгсливы, джинсы, бельё, сандалии, кроссовки, пара тонких пуловеров, явно не по сезону, тонкая куртка. Всё, кроме куртки, однако, было из натуральных материалов. Никакой человеческой синтетики, которую Джефферсон не переносил, кроме кроссовок и куртки. Он выбрал серые джинсы и футболку, вскрыл упаковку с брифами-боксёрами его размера, оделся. Обуваться не стал — деревянный пол был тёплым. Очень не хватало шарфа или платка, чтобы прикрыть шрам на шее. Джефферсон его стыдился: свидетельство его невероятной глупости и совершённой ошибки. Но придётся знакомиться с хозяевами дома как есть. Джефферсон представлял их немолодыми людьми. Нестарыми ещё, но и не юными. И добрыми. Только очень добрые люди могут вот так радушно и заботливо принять незнакомцев в ночи. Этот дом… Джефферсон чувствовал пропитывающую его доброту. Они с Грейс словно оказались в оберегающих ладонях, и никакое зло до них здесь не доберётся. Выйдя из комнаты, Джефферсон сбежал по деревянной лестнице и оказался словно в лесу. Высокие толстые стволы обвивали лианы, потолок был затянут зеленью, пол — собран из древесных срезов. Справа от лестницы в огромном камине горел огонь. Джефферсон широко улыбнулся и подошёл, чтобы подкинуть пару поленьев. Как же он соскучился по такому домашнему огню! Кроме поленьев он, ведомый наитием, кинул в пламя волосок и тихо произнёс: — Мы пришли в этот дом с миром. Валяющийся на овчине у камина длинный пёс с чёрной волнистой шерстью поднял бесконечную носатую морду и лениво стукнул об пол хвостом. А вот второй, поменьше, цвета топлёного молока и явно другой породы, и ухом не шевельнул. Джефферсон огляделся, отыскивая Грейс. Та помахала ему рукой с дивана между колоннами. Там совсем юная перламутровая блондинка с косой, уложенной вокруг головы на манер короны, в голубом платье с синими кружевами, расчёсывала Грейс волосы. Рядом с ней сидел в кресле и гладил тайского кота, жмурившего сапфировые глаза, такой же юный брюнет с длинными волосами, от висков заплетёнными в тонкие косички и прихваченные на затылке. Палевая шёлковая рубашка со шнуровкой на груди, замшевые брюки с широким поясом, босые ноги. И их глаза… Их огромные нечеловеческие глаза. Джефферсон прерывисто вздохнул, чувствуя, что он пришёл… домой? к своим? Память, пустая и скучная, как незаселённый дом, вдруг забурлила, начиная наполняться, но не показываясь, таясь. Джефферсон потёр лоб, подошёл к хозяевам и протянул руку сначала женщине, а потом мужчине. Даже и вопросов не было, кто в этом доме верховодит. — Джефферсон, — представился он. — Доброе утро, — по очереди поприветствовали его хозяева и представились. — Грейс, ты хочешь хвостики или косички? — спросила Туу-Тикки. — Я хочу эти штучки, — Грейс повертела рукой над головой. — Круглые такие. — Оданго, — сказала Туу-Тикки. — Сейчас сделаю. Джефферсон почувствовал, как теплеет на сердце. Он-то только и мог, что расчесать Грейс волосы. Ему даже косы не давались. А хозяйка этого невероятного дома с материнской заботой возилась с Грейс, и та льнула к ней. Всё же его дочери очень не хватало именно женского тепла. — Идём, я накормлю тебя завтраком, — сказал Грен, вставая. Кот перебрался ему на плечо. Стоя, хозяин дома оказался выше Джефферсона. — Спасибо, что приняли нас, — поблагодарил тот. — Это наша работа, — спокойно отозвался Грен. Многочисленные камни в его серьгах блеснули радугой, когда он едва заметно шевельнул острым ухом. Джефферсон прикусил губу. Он был готов упасть на колени и разрыдаться от облегчения. Эти… он не знал, кто они, да это и не имело значения. Важно было лишь то, что они свои. Что они с Грейс наконец-то дома.