Огонь тебе к лицу

Когда к Минхо возвращаются старые кошмары, он переносится в свои двадцать. Он видит себя со стороны совсем мальчишкой: с едва сошедшей с лица подростковой угловатостью, одетый в просторную льняную рубаху и с неряшливым венком на растрепанных волосах, он прячется от Хенджина за деревьями. Этот лес — особенный для не-людей; молодых ведьмочек он надолго подпитывает силой, и Минхо помнит свой искренний восторг, когда его впервые берут туда с собой ведьмы постарше. Хенджин — его лучший друг, но он капризный и брезгливый, а Минхо хочет вдоволь набегаться босиком по лесным тропинкам, исколоть себе все пятки хвоей и измазаться в болотной тине, но каждой частичкой тела прочувствовать лес в себе. Поэтому первое, что ему нужно — сбежать. Оторвавшись от остальных, Минхо оказывается на берегу небольшой быстрой речки. Он усаживается на бревно, прибитое к суше, и с него опускает ноги в прозрачную воду. Мальки нисколько не пугаются, продолжая что-то искать на мелководье. Через долгое время тишины и покоя он слышит позади себя осторожные шаги. Минхо оборачивается, одновременно боясь и надеясь увидеть кого-то из своих, пришедших отругать его за непослушание, а не чужака. Ему не везет: он встречается взглядом с карими глазами незнакомца. — Сиди-сиди! — восклицает молодой мужчина, поднимая руки. Минхо смотрит на него настороженно. — Я тебя не трону, только проверю сети и уйду. Минхо все равно подбирается, когда тот спускается к берегу — от него веет нечеловеческим духом. — Ты можешь не бояться, я просто живу недалеко, — беззаботно продолжает незнакомец. — Я знаю, что ты приехал с Енсан и Хеджин, они любят привозить сюда молодняк, — болтает он, пока заходит в воду по колени. — Вы знаете, кто я? — еще сильнее удивляется Минхо. — Конечно, — посмеивается мужчина. — Я ведь чародей. Минхо выныривает из воспоминаний, тяжело хватая ртом воздух, будто рыба, лишенная воды. Сердце заходится в грудной клетке, и Минхо кажется, что оно вот-вот поднимется в горло и выпрыгнет насовсем. Тяжело скатываясь с лежанки, он выбегает на улицу босиком, не взирая на снег. Его несколько раз мучительно рвет. Он не хочет заново переживать эту часть своей жизни. Не потому, что она была несчастливой — ровно наоборот. Она была слишком хорошей, чтобы быть правдой, и сейчас Минхо думает, что просто не заслужил людей, что были тогда с ним рядом. Он пробует не спать несколько дней, но истощенное переживаниями и голодом — потому что в рот кусок не лезет — тело предает его через полторы недели. В этот раз Минхо видит себя немного повзрослевшим и ошеломленно застывшим перед величественным дворцом. Рядом, взяв его под руку, стоит все тот же чародей. — Не переживай так, любовь моя, — смеется мужчина ласково. Он кладет руку Минхо на спину и легонько гладит по кругу. — Король примет тебя как родного. — Звучит самонадеянно, — выдает Минхо надломленным голосом; у него дрожат колени. — Ты мой муж, — резонно замечает чародей. Это слово отдается в Минхо смущающим теплом. — Его Величество уважает меня и принимает мой выбор так же, как хотел бы принять тебя в своем дворце. Вместо ответа Минхо, набравшись смелости, берет его за руку. Мужчина проводит его сквозь главные ворота и чудесный цветущий сад, и Минхо, очарованный красотой, вмиг забывает о всех своих тревогах. Король выражает ему свою благосклонность и спустя два месяца дарует постоянное место при дворе. В этот раз Минхо захлебывается слезами. Его ребра разрываются на части от тоски по тому времени и тем людям, что его окружали. Он чувствует себя сломленным и не может подняться с постели, чтобы хотя бы умыться, поэтому продолжает задыхаться от образов счастливого прошлого. Придя в себя, Минхо с трудом удерживается от того, чтобы принять зелье долгого сна — но он обещал кое-кому так больше не делать, а ведьма держит свои обещания. Вместо этого он выбирается на долгую прогулку по замерзшему лесу, и, казалось бы, сперва это помогает очистить разум от ненужных мыслей, но в доме они заново наваливаются на него огромным снежным комом. Третий сон настигает Минхо, прикорнувшего от изможденности за столом. Он оказывается в лучшей поре своей жизни — на залитых солнечным светом шелковых простынях, с теплым мужем под боком, по ладоням которого ветвятся замысловатые узоры. Минхо может увидеть на своих руках точно такие же. — Мать-Природа любит своих детей, — объясняет ему низкий приятный голос сверху. — Тем, кто так же искренне любит друг друга, она дарует нерушимые узы. Минхо из сна плачет от радости; он очарованно рассматривает узоры на их сплетенных ладонях и чувствует, будто он и его мужчина рядом тоже одно целое. — Я даже не знаю, что и сказать, — шепчет он растроганно. — А я знаю, — мурлычет чародей. — Я люблю тебя, Лино. — И я люблю тебя, — хнычет Минхо, прижимаясь к нему крепче, и даже это глупое прозвище отдается в его груди всепоглощающим теплом. — Спасибо, что всегда говоришь мне это в ответ. — Мне кажется, что одно «люблю» неполноценно без второго. Вина пронзает Минхо насквозь, стоит ему проснуться. Никому, кроме своего мужа, он не говорил «Я люблю тебя» в ответ. «Спасибо» — вот что он говорил довольно часто. «Мне жаль тебя» — кто-то услышал от него однажды. «Не стоит» — могло повториться пару раз. И только один его любовник смог добраться до «я тоже» — и он первый, кому Минхо готов был сказать оставшиеся два слова. Не сразу, конечно; через пару лет — все могло прийти. Минхо больно думать об этом как о «могло», а не «может». Потому что проходят дни, недели, первый и второй месяцы, наступает весна — и от Чана нет ни единой весточки. Минхо ненавидит это чувство. Он ненавидит ждать, но умеет делать это так, как никто другой. Тем временем он снова видит себя во сне. Ему где-то за тридцать; его мужу — слегка не достает до пятидесяти, но для ведьмы и чародея эти цифры ничтожны. Это очередной светский прием, где им следует быть как приближенным короля: тут и там шелестят вежливые беседы, бегают расторопные слуги; танцы еще не объявили, поэтому дамы в пышных платьях и их кавалеры коротают время возле колонн или на мягких софах. Минхо куксится, скучая в углу королевской ложи; его муж занят разговором с Его Величеством, и ведьма пока не знает сути обсуждения, но уже предчувствует, что ожесточенный спор ничем хорошим не кончится. Чародей возвращается к Минхо и, наплевав на людей вокруг, в попытке успокоится крепко прижимает его к себе. Минхо охает, оглядываясь вокруг, и, пока их не заметили, уводит мужа за ближайшую ширму. — Эй, что такое? — спрашивает он с тревогой. — Король хочет принять во дворец еще одного чародея, — сквозь зубы объясняет мужчина. – Этот человек тебе не нравится? — догадывается Минхо моментально — спустя тринадцать лет вместе он научился понимать мужа с полуслова. — Когда я виделся с ним в последний раз, он использовал свои чары во зло. Минхо понимающе мычит. Среди придворных и так хватает интриг и недоброжелателей, чтобы пускать сюда еще одну темную лошадку. — Как его зовут, чтобы я знал, кого избегать? — Итан. Просыпаясь от собственного крика, Минхо знает, что последует дальше, и уже не находит сил сопротивляться. Его голову заполняют воспоминания о том, как Итан приехал во дворец. Король, легко поддающийся впечатлениям, пришел в восторг от показанного чародеем фокуса, а спустя некоторое время лебезений и заискивающих улыбок приказал выделить Итану лучшие покои и — негласное место фаворита, которое до тех пор занимал муж Минхо. Это не было бы так плохо, если бы они спокойно продолжали жить при дворе и исполнять свои обязанности. Но тогда Минхо еще не знал, что у Итана была припасена обида на его мужа; он еще не знал, что этот человек погубит их мирную жизнь. Он догадывается, что память не перестанет подкидывать ему с трудом забытое прошлое, поэтому снова решает не спать. Днем Минхо шатается по лесу, отпугивая своим настроем любое другое живое существо; если раньше птицы и звери тянулись к нему в холода, то сейчас он видит только их старые следы на тающем снеге. Ночью он садится за вышивку — и пока нитки, завалявшиеся в сундуке, не заканчиваются, он не прекращает это занятие. Дремлет только урывками: по половине часа, по четверти — так, чтобы не сны не успели просочиться в его сознание. Жизнь становится отвратительной, но Минхо не знает, что еще сделать. Когда снег стаивает наполовину, ведьма распахивает дверь, чтобы проветрить дом после затяжной зимы и выпустить оттуда все свои дурные мысли. Для верности Минхо сжигает пучок душистых трав, окуривая комнату по четырем сторонам, и шепчет нехитрый заговор на защиту. Несколько травинок вываливаются из связки, и Минхо хмурится, вынося их на улицу и тщательно затаптывая в снег. Он возвращается в дом, наслаждаясь свежим весенним воздухом, и даже думает, что ему полегчало: понемногу начиная спать больше, Минхо так же понемногу оживает. Он скромно радуется, пока в дом не залетает огромный ворон. — Кыш! — отчаянно кричит Минхо, вскакивая с места и размахивая руками. Внутри него все переворачивается: птица, залетевшая в дом — к дурным новостям. Или к смерти. Или и к тому, и к другому; говорят, такая птица — словно душа умершего человека. Минхо долго гоняет ворона по дому. Хитрая тварь будто нарочно кружит по маленькой комнате, стороной облетая распахнутую дверь, но стоит Минхо совсем выдохнуться, как ворон, в последний раз посмотрев на него умными глазами-бусинками, сам покидает дом. Ведьма грузно падает на лавку. — Это не Чан, верно? — устало спрашивает он у пустоты. — Пожалуйста, пусть это будет не Чан. Вечером, когда Минхо отрезает себе немного мяса от большого куска, нож будто сам выскальзывает из его ладони. Он спешно наклоняется, чтобы постучать ножом по полу и пробормотать «Сиди дома, дурак!», как вдруг останавливается: вдруг этот незваный гость — Чан? В сомнениях Минхо прикусывает губу и присматривается: лезвие повернуто к нему — значит, гость придет с недобрыми намерениями. Стоит ли ему пустить все на самотек?.. Он поднимает нож, крепко сжав его в руке. Пусть этот человек, или не человек — кто бы это не был — все же придет. Минхо верит, что дом защитит его. И правда: на следующий день Минхо, сидя на завалинке и затачивая этот самый нож, замечает, как громоздкая фигура тяжело пробирается к нему через ручьи и потемневшие сугробы. Ведьма медленно встает с места, всматриваясь в гостя, но им оказывается всего лишь деревенский староста. Это странно — мужчина никогда не навещал его сам с тех пор, как Минхо проработал на них год, а обычно присылал или Чанбина, или своего старшего сына. Когда староста добирается до него, Минхо с трудом бормочет приветствие. — С чем пожаловали? — он настороженно косится на оглядывающегося мужчину. — Да проверить тебя, как здесь поживаешь, — расплывчато отвечает тот, но, впрочем, тут же переходит к делу. — Тот солдатик, который живет-то с тобой, осенью говорил, что ты приболел сильно. Вот я и пришел посмотреть, не помер ли ты случаем. Минхо натянуто смеется. — Солдатик со мной больше не живет, да и я здоров, как видите, — вежливо объясняет он. Староста смотрит на него с преотвратительным прищуром. — Куда это он из леса мог деться? И без коня-то? Пытаясь судорожно сообразить, чего бы такого соврать, Минхо сжимает кулаки и только тогда понимает, что до сих пор держит в ладони нож. Он поспешно прячет его за пояс. — А как я оправился, так он и ушел. Он же должен был в городе остаться, а я его и так задержал. Сказал, дойдет сам. Он человек бывалый, ничего с ним не случится. — А дети рассказывали, что видели вас двоих в лесу зимой, — продолжает напирать мужик. Минхо весь холодеет. — Стало быть, врут они все? И в доме никого нет? Минхо торопливо кивает и для верности даже распахивает дверь, благодаря себя за то, что давно убрал любые следы присутствия Чана в доме подальше в свои закрома. Ему становится жутко не по себе, стоит его ведьминской силе заискрить, когда староста приближается к порогу. Тот, проходя внутрь, тщательно осматривает комнату и хмыкает. — Ну ладно, — кивает он. — А то я уж думал, что вы поразвели тут бесовщину. Минхо словно на себе ощущает этот пронзительный взгляд. — А тут что такое? — вдруг восклицает мужик, заглядывая под лавку. Ведьма даже не сразу соображает, что он мог там найти, а когда видит в чужих руках шнурок с незнакомым ему колечком — не может двинуться с места. — А, так это моей матери, — слабо оправдывается он. — Привязанное к лавке? — недоверчиво скалится староста. Минхо не находит слов, наблюдая, как кольцо с лязгом приземляется на стол. — Давай-ка ты поосторожнее. Давеча мы снова больно близко слышали волков. Довольно покряхтывая, он оставляет Минхо в совершенном раздрае. Кольцо, несомненно, было от Чана. Минхо с опаской и трепетом берет его в руки, осматривая — без изысков, просто две переплетающиеся полоски. Оно… похоже на что-то, что Минхо стал бы носить. Оно в его вкусе. Он отрешенно снимает кольцо со шнурка. Серебро садится на его безымянный палец как влитое. Ложась спать, Минхо уже знает, что не увидит перед собой блаженную темноту. Он видит себя в зеркале. По прическе и слегка осунувшемуся лицу можно предположить, что ему около сорока пяти: это было тяжелое время, потому что король занемог, и Минхо, уединившись в отдаленном домике посреди леса, где в любой момент можно было набрать все необходимое, варил одно зелье за другим. В отражении он также видит своего мужа. Тот сосредоточенно вчитывается в письмо на столе, и с каждой новой строчкой его брови сходятся все ближе и ближе. — Без нас все совсем худо? — вздыхает Минхо, похлопывая себя по щекам. Ему предстоит очередная бессонная ночь, потому что зелье, которое он заготавливает, должно быть проварено под лунным светом. Он ждал такой безоблачной ночи несколько суток, а пока королю становилось неумолимо хуже. Это плохо сказывалось на их и так пошатнувшемся положении при дворе. — Джисон уверен, что Итан подливает яд в еду Его Величества, — гневно цедит муж Минхо. — Сукин сын. Мне стоило прикончить его еще тогда, когда он «нечаянно» рассеял чуму и погубил целую деревню, а суд приговорил его всего лишь к десятилетней ссылке на дикие острова. — Ты говоришь так, будто бы тебя не приговорили к такой же ссылке за убийство, — недовольно цокает Минхо. — И тогда бы всего этого, — он разводит руками, — не было. — Я знаю, Лино, любовь моя, — виновато произносит чародей, поднимаясь с места, чтобы мягко поцеловать Минхо в губы. — Разберемся с этим зельем, и придется вернуться во дворец. Нам нужно взять все в свои руки. Минхо качает головой. — Как же мне это все не нравится. Распахивая глаза, Минхо пялится в потолок. В углу он находит паутину, которую никак не может смести вот уже неделю. Даже сейчас, посмотрев на нее снова, ведьма этого не сделает. Он спускается с постели на нетвердых ногах и совершенно не удивляется, когда глиняный горшок, в котором он обычно готовит что-то в печи, выскальзывает из его рук и разбивается с оглушительным грохотом. Присаживаясь на корточки, Минхо задумчиво поднимает один из осколков — пусть это и к несчастью, ему все равно терять нечего. Его внимание привлекает какой-то странный шуршащий звук. Минхо выпрямляется, прислушиваясь и обходя комнату; звук словно идет из-под пола. Все, что там есть — это погреб, в котором хранятся мешки с зерном, мукой, картошкой и остальными припасами. Зажигая свечу, Минхо приподнимает доски и с опаской спускается вниз по земляным ступеням. Сперва он ничего не видит — света недостаточно, чтобы охватить дальний угол, но когда Минхо ступает туда, он не сдерживает крика: между погрызенными мешками с пшеном и гречей лежит, извиваясь и визжа, огромный клубок сплетенных меж собой крыс. Оглядываясь на свет и живое существо, клубок сперва замирает, а потом принимается вопить еще истошнее. — Крысиный король, — пересохшими губами шепчет Минхо. — В моем чертовом погребе чертов крысиный король. Он не знает, какое предзнаменование могло бы быть еще хуже. Оступаясь и едва не падая, Минхо выбирается наверх. Дрожащими пальцами он вынимает из тайника свои книги и судорожно листает страницы, но ни на одной не находит и малейшей подсказки о том, что теперь ему делать. Он никогда не видел крысиного короля — ни живым, ни мертвым. Весь оставшийся день ведьма мечется по комнате. Визг и шорохи преследуют его в каждом углу дома, но Минхо не знает, как распутать крыс или как избавиться от них, поэтому, заткнув уши и завернувшись в свою мягкую накидку, он трусливо сворачивается на печи — все равно из дома и из этого леса ему некуда деться. Беспокойный сон принимает его в свои распростертые объятия. Когда сорокапятилетний Минхо и его муж возвращаются во дворец, становится уже поздно: из главной башни валит густой зеленоватый дым, стражники мечутся вокруг, а из самого города во все стороны бегут люди, не-люди и даже звери, дикие и домашние. — Опоздали, — отчаянно шепчет Минхо. — Боги, пожалуйста, лишь бы ребята были в порядке. Чародей, крепко сжимая его руку, лишь сурово качает головой. — Теперь мы можем надеяться только на себя. Береги себя и не иди за мной, хорошо? Уж теперь я точно должен прикончить этого подонка. Вместо ответа Минхо тянется к нему, чтобы мучительно горько поцеловать. — Дождись меня, любовь моя, — ласково просит его муж напоследок, и они разъединяются: Минхо — чтобы найти Джисона и Феликса, а чародей — чтобы убить своего давнего неприятеля. Если бы только Минхо знал, что спустя несколько часов будет стоять в толпе на площади, глядя на своего мужа, привязанного к столбу посреди костра, он бы ни за что не отпустил его одного. Если бы Минхо только знал, что добрый чародей, убив злого, попадет в руки к новому злодею, он бы последовал за ним несмотря ни на что. Но теперь он может только замереть в оцепенении даже не по своей воле — смотря в глаза мужа, Минхо видит в них мягкий укор и мысленный приказ стоять на месте. Родной голос громом раздается в его голове. — Ты же дождешься меня, любовь моя? — ведьма может различить улыбку на пухлых губах. Может рассмотреть большой нос и густые брови, темные спокойные глаза. Единственное, что Минхо уже не может увидеть — лицо своего мужа полностью. Лишь отдельные его черты. — Буду ждать хоть тысячу лет, — шепчет он отчаянно. — Клянусь тебе, я обязательно вернусь. Только судьба заберет у меня что-то важное, что станет моей расплатой за возрождение, помнишь? — Помню, — Минхо чувствует на своих щеках горячие слезы, но чародей все еще держит его обездвиженным, так что ведьма даже не может их стереть. Если бы Минхо только знал, что в качестве расплаты он забудет лицо своего мужа. Если бы он знал. — Я найду тебя. Сколько бы лет не прошло, я найду тебя. Минхо видит, как глашатай поднимается на помост и объявляет его мужа убийцей короля, мерзким нечеловеческим отродьем, предателем королевского двора и далее по списку. Минхо знает, что чародей может одним щелчком пальцев уничтожить каждого человека в этой толпе, и еще знает, что это последнее, что сделал бы его добросердечный, правильный муж. Потому что он лучше пожертвует собой, чем уничтожит половину королевства, и даст ему, Минхо, время, чтобы спастись. — Кри… — пытается выдавить Минхо, захлебываясь слезами, но у него не получается. Когда напыщенный индюк, решивший захватить трон, самолично поджигает хворост, Минхо чувствует, как его ноги против воли уносят его от этого места. Ведьме хочется закричать, но и голос отказывается его слушаться. В последний раз бросив взгляд на самого дорогого человека в своей жизни, Минхо скрывается в переулке, где в повозке его ждут Феликс и Джисон. Лошадь увозит их из этого мерзкого города, и воздух, наполненный гарью, преследует их еще пару часов. Или, быть может, он просто забился в ноздри корчащегося от боли Минхо — Мать-Природа решила наказать их, разделив боль его мужа на двоих, поэтому ведьма чувствует, как огонь лижет его пятки и оставляет на ногах болезненные волдыри. Но он рыдает не столько от боли, сколько от того, что с его рук пропадают драгоценные узоры-узы. Минхо чувствует, как слезы из его сна просачиваются на подушку под его щекой. И почему-то не только слезы: огненный жар, который он ощущал в воспоминаниях, будто бы тоже переносится в его нынешнюю жизнь. Он с трудом заставляет себя проснуться. Первое, что бросается ему в глаза — горящие стены. Его дом горит. Его дом, его убежище, его единственное ставшее родным место горит. — Нет, — тупо выдает Минхо, уставившись на огонь, облизывающий стены. — Только не это. Ему требуется секунда, чтобы сообразить, что нужно бежать. Ведьма подбирается на постели, оглядываясь в ужасе — куда ни глянь, он везде видит огонь. Пламя подобралось к нему слишком близко. Минхо похлопывает себя по груди — из теплых вещей на нем лишь Чанова заячья накидка; с приступка он успевает схватить сапоги, не успевшие сгореть. Он спрыгивает с печи в сторону стола — там остались его ведьминские книги. Минхо чувствует, как дом, все еще живой, из последних сил пытается его защитить и не дает огню обжечь его. Минхо даже не успевает заплакать — только схватить книги и на всякий случай нож, на бегу сорвать с крючка старый изношенный полушубок и врезаться в дверь. И осознать, что она подперта чем-то снаружи. Его пытаются убить? Снова? Минхо бьется плечом в дверь — раз, два, десяток — и та, уже подпаленная, в конце концов поддается. Он ничего не понимает, вываливаясь на усеянный пеплом снег. Он не ожидает увидеть вилы, наставленные на его лицо. — Ага! — ликующе раздается сверху. — Попалась, ведьма! Ведьма? В его голове все путается. Кто мог узнать, что он ведьма? Минхо поднимается, чтобы едва успеть увернуться от еще одних вил. Ему некуда отступать — позади только его горящий дом, умирающий, отзывающийся в его груди надрывными стонами. Минхо ненавидит толпу людей, которая собралась перед его домом — теперь он может разглядеть, что это жители деревни, а во главе них — охотники за нечистью. Нашли его все-таки, твари. На их озлобленных лицах Минхо может прочитать отвращение и страх. — Ты поплатишься за все, что совершила, ведьма! — визгливо выкрикивает кто-то из толпы. Минхо нехорошо скалится. — И что же я сделал вам плохого? — едко спрашивает он. — Спасал ваш скот от волков? Следил за вашим лесом? Просил духов послать вам богатый урожай? Вот это, конечно, грехи, достойные смерти! — Ты, мужеложец, еще и смеешь что-то говорить?! — восклицает все тот же голос. Минхо находит взглядом говорящую. Это невысокая щекастая женщина — она вздрагивает, когда ведьма кивает ей. Вилы снова тыкаются в его сторону, но Минхо, ощутив прилив гнева, подходит вплотную к острым зубьям. — Убей меня, — приказывает он молодому человеку перед ним — Минхо не знает его имени. — Давай, я же не сопротивляюсь, видишь? Он обводит взглядом зароптавший народ. — Кто осмелится убить ведьму? — громко объявляет он и усмехается, когда никто не двигается с места. Руки юноши перед ним подрагивают. Минхо делает шаг вперед — тот делает шаг назад. — Если вы убьете меня, я нашлю на вас чуму перед тем, как вилы проткнут меня насквозь, — обещает он. — За меня. За мой дом. За мужчину, с которым я спал, если на то пошло. Он врет, конечно. Ему неподвластны чары, насылающие столь мощное горе, но людям необязательно это знать. Даже охотники за нечистью, эти мерзкие лживые людишки, кажутся обеспокоенными его угрозами. Быть может, они совсем тупы? Видя, что никто не смеет подступиться к нему, Минхо приказывает снова: — Расступитесь и дайте мне уйти, и я ничего вам не сделаю, — твердо говорит он. Народ шепчется, сомневаясь. — Считаю до трех! Раз, два… Люди в испуге шевелятся, образуя узкий проход, ограниченный с обеих сторон острыми орудиями — лопатами, топорами, простыми ножами. Крепко прижимая к себе книги, Минхо стремительно проходит между ними. — Не смей возвращаться в наши края, — слово, наконец, берет староста и сплевывает Минхо под ноги. — Не смейте встречаться у меня на пути, — насмешливо отвечает ему ведьма. Но стоит ему отступить от толпы на несколько шагов, как кто-то кричит ему вслед: — Врет он все! Не может ведьма наслать чуму! Опрометчиво оборачиваясь, Минхо замечает одного из охотников. На миг все замирают — а потом срываются с места с визгами и воплями, преследуя его по пятам. Минхо бежит так быстро, будто от него зависит не только его жалкая жизнь, но и судьба всех не-людей на свете. Лес, стонущий от разрастающегося от хижины пожара, все равно остается верен ведьме и прокладывает дорогу под его ногами. Чем дальше — тем глубже в неизвестность. Минхо петляет среди стволов, но все равно слышит крики и вопли позади себя. На его пути вдруг вырастает Чанбин — Минхо едва не налетает на него в ужасе и удивлении, что лес не задержал его. Он уже приготавливается дать отпор, но Чанбин, поймав его за локоть, вовсе не спешит прикончить его на месте. — Конь стоит у истока ручья, — шепчет он торопливо, все время оглядываясь. — Беги на восток, там безопаснее. — Что? — вырывается из Минхо от изумления. — Прости за дом и за все это, — бормочет Чанбин, и его показательный тычок вилами не вяжется с бесконечной виной во взгляде. — Надеюсь, мы еще встретимся. Минхо качает головой. Он все еще ошеломлен, что этот паренек, едва знающий его, решил помочь ведьме. — Спасибо. Не рискуй. Не сбавляя скорости, он сворачивает в сторону, где недалеко должен быть исток ручья — если это и ловушка, то терять ему нечего. Но конь, все тот же знакомый серый мерин, и правда ждет его, привязанный к дереву; к его седлу даже привязан небольшой холщовый мешок с мягким, пусть и холодным, хлебом и куском козьего сыра. Минхо не знает, что и думать. Еще Минхо не знает, что делать. Забравшись на коня, он с трудом заставляет себя двинуться с места, и то только потому, что он угробит себя, если задержится. В городе ему делать нечего: Феликс и Джисон — последние, кого он собирается подвергнуть опасности. Ему нужно снова искать какую-то окраину, где он еще не был; ведьме кажется, что однажды такие места закончатся. Следуя совету, он направляет мерина на северо-восток. Это в противоположную от ближайшего города сторону. Второпях выезжая из леса, Минхо вдруг осознает, что именно здесь он подобрал год назад Чана. Он даже может приметить поляну, где собирал после него ликорис; а может, это всего лишь игра его воображения. Когда погоня точно остается далеко позади, Минхо переводит мерина на быстрый шаг. Они пересекают огромное поле. Здесь все еще лежит рыхлый, потемневший снег; тут и там видны прогалины с черной или с покрытой жухлой травой землей. Полю нет конца и края. Вечереет. Минхо не позволяет себе остановиться. Он не торопит коня, так что он не переживает о том, что загонит его. Тем более, что мерин непривередлив; он сам останавливается несколько раз, чтобы пожевать прошлогоднюю траву или опустить морду в лужу растаявшего снега, и сам же, фыркнув, продолжает путь. Минхо не направляет его, не останавливает и не подгоняет. Он просто чувствует себя опустевшим. Ночью хорошо видны звезды. По ним Минхо может примерно представить, в какую сторону они идут. Они сместились ближе к востоку, но это ничего страшного — вокруг все равно нет ни одного известного Минхо города или селения, которого ему нужно бы было опасаться. Несколько часов до рассвета он беспокойно дремлет, едва держась в седле — и, конечно, больше сны его не посещают. Смешно. К утру Минхо промерзает насквозь. Весна — обманчивое время; днем она может растопить снега, а ночью заморозить лужи в лед. Минхо шепчет под нос какие-то заговоры, не отнимающие слишком много сил, но поэтому они и длятся недолго. И он чувствует, что мерин под ним тоже начинает уставать. В полдень, когда солнце снова начинает припекать, Минхо решает остановиться. Он отпускает коня погулять, а сам, найдя более-менее просохший клочок земли, расстилает на нем полушубок и так на него и ложится. Пару раз мерин подходит к нему, тычется мордой в лицо, видимо, чтобы проверить, жив ли он, и больше ничего не происходит. Спустя какое-то время Минхо заставляет себя поесть, и они продолжают путь в никуда. И когда надежда Минхо хоть на какое-то изменение в виде перед ним совсем угасает, на горизонте появляется крошечная движущаяся точка. Это заставляет Минхо очнуться. Он пришпоривает коня и отправляет его навстречу неизвестности. Чем ближе они друг к другу, тем больше Минхо убеждается в том, что перед ним всадник. Ему становится неважно, что это за человек, и что-то странное внутри будто тянет его вперед. Чем ближе они друг к другу, тем страннее кажется незнакомый человек: отчего-то Минхо чудится, что голова у него волчья. Он совсем сходит с ума. — Эй! — кричит он, еще не успев разглядеть чужое лицо. — Я здесь! И машет рукой, будто бы глупого «я здесь» недостаточно, когда вокруг них и так больше никого нет. Опуская руку, Минхо вдруг замечает на ней то, чего не видел последние восемьдесят лет. Узоры. Все в нем переворачивается. Теперь не всадник занимает все его внимание, а узоры, медленно, но верно прорисовывающиеся на его руках. Значит ли это, что его муж ожил? — Минхо! — вдруг долетает до него. Ведьме приходится вспомнить, где он находится. Этот человек его знает? Он поднимает голову, чтобы вглядеться в приближающегося путника, и вдруг понимает, что знает его. Сперва Минхо думает, что это Чан. Кто еще может знать его имя, так спешить ему навстречу и говорить голосом Чана? Но потом его посещает странная уверенность в том, что это его муж. Потому что, сколько бы Минхо не вглядывался в приобретающее все более четкие черты лицо, он уверен, что это — то, как выглядел его муж. Даже если все восемьдесят лет он не помнил его лица, теперь Минхо просто знает, что это он. Узоры на его руках — тому подтверждение. Это просто должен быть Кристофер. Но Минхо продолжает смотреть на человека перед собой — и не может понять. Всадник одет в обычную человеческую одежду. Только волчья шкура, надетая волчьей пастью ему на голову и лапами свисающая с плеч, выдает, что с ним что-то не так. Минхо уже даже может разглядеть выбивающиеся из-под волчьей головы темные кудряшки. Чужие глаза широко открыты, а пухлые губы растянуты в широкой улыбке, отчего на щеках появились ямочки. Это все же Чан? Но почему же узы возвращаются к Минхо и теперь нестерпимо жгутся? Когда они добираются друг до друга, человек мгновенно слетает со своего коня. Минхо же не спешит спускаться; приоткрыв рот, он все изучает чужое лицо. — Кто ты? — отчаянно шепчет он. Человек ласково улыбается, протягивая ему руку. На тыльных сторонах его ладоней — те же узоры, что на ладонях Минхо. Ведьма принимает помощь, спрыгивая на землю. Теперь они снова оказываются одного роста. Человек, не отпуская его, подносит руку Минхо к своему лицу. — Кем захочешь, тем и буду, любовь моя, — говорит он. Его голос — ничто, кроме тоски и нежности. — Я не понимаю, — всхлипывает Минхо растерянно. Он так ненавидит плакать. Он ненавидит, что оба человека, заставлявшие его плакать больше всего в жизни, вдруг соединились в одного. — Это все я, — отвечает не-незнакомец. — Кристофер, твой муж. Чан, твой маленький волк. Это не был никто, кроме меня. Первое, что Минхо хочется сделать — это проснуться. Он чувствует себя настолько запутавшимся, что сейчас просто не в состоянии разгадывать подобные загадки. Он хочет ударить человека перед собой. И потом поцеловать. Возможно, в обратной последовательности. — Я вернулся двадцать лет назад, — негромко начинает Кристофер. — И очнулся в теле младенца. Волчонка-оборотня. Меня назвали Чаном. То тело… оно не могло выдержать мою силу — слишком много для едва родившегося существа. И я рос, не совсем понимая, кто я и что я. Просто знал, что внутри меня есть что-то другое. Могущественное. Пока неподвластное мне. И только иногда, когда это могущественное накапливало силу, просыпался другой я. Кристофер. Великий чародей. Человек, оставивший своего мужа… я все еще не совсем понимаю, сколько лет назад. — Восемьдесят три года назад, — чеканит Минхо. — Боги, — потрясенно выдыхает Кристофер. — Прости, прости, прости меня. Они молчат какое-то время. — Так вот… иногда я будто приходил в себя. Я помнил все, что знал раньше, помнил, что должен найти тебя. Эти моменты длились недолго, но я стал выяснять, как мне усилить это тело. Как подготовить его к тому, на что оно никогда не было рассчитано. — Долго же ты искал, — хрипло пеняет Минхо. Он просто не может молчать сейчас. — Прости, — тут же повторяет Кристофер. — Я узнал об альфьей шкуре. Это такая вещь, в которой хранится сила вожака стаи. Она или переходит по наследству, или достается за выигрыш в поединке с вожаком, и дарует носящему ее огромную силу — выносливость, долголетие, мудрость… Так говорят. Я пробовал сразиться за нее в честном поединке. Не получилось. — И ты решил ее украсть, — Минхо кивает, прикрывая глаза. Он думает, что знает историю дальше. Он ошибается. — Да. В первый раз меня поймали — и ты знаешь, как все вышло. Я очнулся у тебя — и тогда там был Чан. Кристофер слишком истощился, чтобы снова взять верх, и… — Хватит! — вдруг кричит Минхо. Он отдергивает руку, лежавшую на чужой щеке, и бережно прижимает ее к себе. — Хватит говорить так… о себе. О вас. Я не понимаю, что ты, или вы, такое. Ты говоришь, что вы — одно целое, а потом снова делишь вас пополам. Я не понимаю. Ничего не понимаю, Крис. Чародей — или, быть может, оборотень — смотрит на него будто на целый мир. — Мы — одно целое, — наконец говорит он. — Моя сила и мои воспоминания о жизни с тобой — то, что просыпалось и засыпало. Чан — не оболочка. Он — это все, что делал бы Кристофер. О чем думал бы Кристофер. Как поступал бы Кристофер. Я не могу разделить… себя. — Хор-рошо, — заикаясь от слез, соглашается Минхо. — Так лучше. — Я впервые осознал, кто ты для меня, когда окончательно поправился. Когда ты наорал на меня и сказал, чтобы я не лез не в свое дело, я вдруг понял на мгновение, о чем ты, но тут же забыл. Тогда у меня уже… зарождались к тебе чувства. У нового меня, понимаешь? Ты был таким колючим и неприветливым, а мне хотелось остаться рядом и попытать счастья. И когда ты связал нас своей силой, я был в восторге. — Я до сих пор чувствую ее, — слабо улыбается Минхо. — Так что за тобой все еще висит долг. — Эта сила помогла мне найти тебя сейчас, — обезоруживающе признается Кристофер. — Мы были слишком далеко, чтобы узы вернулись сразу. Но пока не об этом, да?.. Моя сила иногда все же вылезала наружу. Иногда в самые неожиданные моменты, когда я бы хотел накопить ее побольше и почувствовать, что все, что я делаю — осознанно. Что это полный я. Но долгое время так не получалось. Я думаю, моя сила все то время просто тянулась к тебе и пыталась урвать малейший шанс быть рядом. Даже на минуту. Даже на секунду. — Но ты смог… побыть со мной дольше минуты? — Минхо нужно знать это прямо сейчас. — Смог, — довольно кивает Кристофер. — И когда это произошло? — нетерпеливо подталкивает Минхо. Он видит, как уши его мужа окрашиваются красным. — В наш первый раз, — бормочет тот, очаровательно смущаясь. Сейчас Минхо хочет поцеловать его еще сильнее, чем мгновение назад. — Я не мог не быть рядом с тобой во всех смыслах этого слова. Сила отступила, как только все закончилось. — И почему ты ничего не сказал мне? — горько спрашивает Минхо. — Если это был ты во всех смыслах этого слова? Кристофер разводит руками. — А что я вообще мог сделать? Ты едва открылся мне. Я не мог наброситься на тебя, как сейчас, и суметь объяснить все за раз. Да и тогда у меня… были другие нужды. Минхо неверяще качает головой. — Я ждал тебя восемьдесят лет, — тихо говорит он. — Восемьдесят лет, чтобы вдруг понять, что я что-то чувствую к оборотню в шесть раз младше меня. Я чувствовал себя так, будто предаю тебя. Но мое тело и разум тянулись к Чану слишком сильно, чтобы я мог сопротивляться. Ты хоть представляешь, каково мне было? Я был уверен, что изменяю тебе. Что я, пообещав дождаться, не сделал этого, потому что какой-то мальчишка вскружил мне голову всего лишь за половину года. Ты хоть понимаешь… — Я понимаю, что ты снова влюбился в меня, — перебивает его Кристофер. Он выглядит виновато, и Минхо устал видеть это выражение на его лице — такое хочется ударить особенно сильно. — Это был я. Я имею в виду, теперь ты это понимаешь, и это… Ты ждал восемьдесят лет, чтобы дождаться и выбрать именно меня. Даже не зная об этом, ты подсознательно все равно, ну. Нашел меня. — Я так ненавижу тебя сейчас, — признается Минхо устало, но на его губы прокрадывается улыбка. — Почему тебя так сложно любить? Напрягшийся на первых словах, Кристофер расслабляется. — Я постараюсь сделать все, чтобы ты больше никогда не плакал, — обещает он, протягивая руку, чтобы стереть дорожки слез с щек Минхо. — Я так люблю тебя, Лино. — Тебе придется налюбить меня за восемьдесят лет отсутствия, — колко отвечает ведьма, но все равно добавляет. — И я люблю тебя. Крис. Чан. Кем бы ты не был. Я люблю тебя. Кристофер целует его, и это лучшее чувство на свете. Минхо обмякает в его объятиях, не слыша ничего, кроме биения своего сердца. Ему вдруг становится так спокойно. — Спасибо, что дождался меня. — Больше никогда не заставляй меня ждать. У Кристофера находится веревка, чтобы кое-как привязать мерина к своему скакуну, потому что Минхо не собирается отпускать своего мужа от себя больше никогда в жизни. Кристофер говорит, что знает небольшой город не так далеко, куда они смогут добраться к концу завтрашнего дня, и Минхо только кивает, согласный сейчас на все. Он сидит на черном жеребце перед мужем, переплетя их руки, и рассматривает такие знакомые узоры на их ладонях. — Ты нашел кольцо? — вдруг удивленно замечает Крис. — М-м, — лениво мычит Минхо. — Тебе еще надо узнать, что я здесь делаю, не так ли? — Ох, точно, — смущенно отвечает Крис. — Я и правда не знаю, что случилось. Ты не против поехать в город, а не вернуться домой? — Дома больше нет, — безразлично отвечает ведьма — что, конечно, идет вразрез с настоящими чувствами, но Минхо просто сосредоточен на совершенно другом сейчас. — Давай я потом расскажу. Я так устал. Мерные покачивания крупа жеребца усыпляют его. Кристофер, поддерживая Минхо со спины, оставляет сухой поцелуй на его макушке и плотнее укутывает в свою волчью шкуру. Он улыбается счастливо и неверяще, держа его в бережных объятиях. Чем дальше по полю, тем призрачнее становится их прошлое. Кажется, будто они все те же — Минхо едва за сорок, Крису — за шестьдесят, но это мелочи для них, для ведьмы и чародея. У них впереди целая жизнь. Если бы не шрамы, украшающие каждого из них, и волчья шкура на Чановых плечах, можно было бы притвориться, что этих восьмидесяти лет никогда и не было. Только это неправда. Потому что все, что случилось с каждым из них за это время, не подлежит забвению. Чан поправляет сползающую ему на нос волчью морду и крепче прижимает Минхо к себе. В конце концов, волки, поймав добычу, уже не отпускают ее. Минхо наконец не видит снов. Он улыбается, чувствуя спиной своего мужа. У них впереди целая жизнь.