Утро на Дону

Если сердце просит наслажденья,

Надо поскорее волю дать.

Без любви не жизнь – одно мученье,

Без любви нам суждено страдать.

Строки из казачьей песни.

***

- Алёха, ты давай быстрее! – крикнул один из сослуживцев, когда Алексей соскочил с коня и начал подыматься на степной холм. Поднявшись, тот начал разглядывать заброшенную церковь. Здание ещё стояло, хотя, казалось, оно держится на последних силах и вот-вот развалится. Внутри уже ничего не было, кроме нескольких кусочков фресок на стенах. Вся белая краска почти обвалилась, оставив голые кирпичи. Вокруг и внутри здания всё обросло ковылью, тонконогом и типчаком. Обходя церковь, Алексей что-то пытался отыскать. Прохладный ветер ерошил кудрявые волосы. Небо было на редкость пасмурным в этот день. Церковь под грозными тучами казалась ещё мрачнее. «Дождь будет» - подумалось Алексею. Ничего в этом глухом и мрачном месте от прошлого не осталось. Никакого намёка, знака не видать. Пусто. Что тут вообще уже можно найти? Сколько уже лет прошло с их последней встречи? Казалось, что прошла вечность. - Женя, что же тут от нашего времени осталось?

***

В станице Е., в хуторе Д., мальчик лет двенадцати с вёдрами и коромыслом спускался по крутому склону к реке Дон. Наружность мальчика довольно яркая, какая присуща мальчишкам в здешних краях: кудрявые каштановые волосы, на макушке хохолок, загорелая кожа от частого пребывания в поле, высокий рост для своих лет и глаза изумрудного цвета – всё как подобает для сына казачьего. Местный красавец, правда характера он свободолюбивого и непослушного; его глазки многие девицы хвалят до того момента, как эти прекрасные глазки глянут на яблоки в их дворе с целью тихонько взять парочку себе и убежать с сокровищем. Светало. Река тихо журчала; иногда квакали лягушки, сидящие на берегу меж растущих камышей. Берег был покрыт россыпью ракушек и гальки, и, проходя по берегу, мальчик вглядывался в каждый камушек, в каждую ракушечку, будто это откроет ему какую-то тайну. Ему бы лучше поспешить до пристани, ведь просили воду принести побыстрее, но разглядывание берега было явно интереснее, чем скорое возвращение домой. Где-то уже прокричал петух, возвещая о новом дне. Далеко загавкала собака, а за ней подхватили другие - скоро всё окончательно подымется.        Наконец на глаза попалась деревянная пристань. Возле неё постоянно было много кувшинок и тины. Днём куча местных мальчишек прибегала на сюда, и все они ловили лягушек, или играли в «Кто дальше закинет в реку камень»; особого смысла в этом не было, обычно так убивали время, только бы на баз не возвращаться, где родители заставят работать.        Пристань в раннее утро оказалась не пуста. Светловолосый парнишка таких же лет с виду, как нашему герою, набирал воду в вёдра. Подходя к пристани, мальчик удивился. Он видел почти всех сверстников в округе, а этого видит в первый раз.        - Ты здешний? – подталкиваемый любопытством, спросил он, забравшись на пристань и начиная набирать прохладную воду. Парнишка аж подскочил от неожиданности. - Из другой станицы я, - ответил тот, приглядевшись к тому, кто задал вопрос. - Во-о-он как! А чего приехал-то? - Отцу надобно было. По должности. - Скучаешь, а? – продолжали лететь вопросы. - Да есть такое, но что же тут сделаешь? Привыкну. Повисла неловкая тишина. Мальчик подумал, что затронул, возможно, неприятную тему. Нужно перевести разговор в другое русло. - А звать тебя как? - Евгением. - Женька, значит, - и паренёк сделал многозначительный взгляд, будто это имя ему что-то давало, хотя на самом деле в первый раз слышал о местном Евгении– Женька, значит… - Ну, Женька, да…- подтвердил тот, думая, наверное, что для дальнейших рассуждений незнакомца это будет как-то полезно. - А тебя как?        - Меня Алексеем. Донской я по фамилии. Зови просто Лёша. – и понёсся рассказывать о себе всё, что пришло на ум, а после начал объяснять, где живёт. – Я тут живу рядом, ну вот идёшь-идёшь туда, а потом поднимаешься по склону и хата моя. Ну, у неё крыша из камыша. А! Забор большой такой, на нём кувшины глиняные. Там ещё орех растёт большой, зеленющий. – тут Лёша остановился, то ли сделать передышку, то ли его описание было закончено. – А что я о себе-то только? Твой баз где?        - Да просто поднимаешься по склону, прямо идёшь, там и двор справа.        И опять молчание. Оба уже набрали воды и тупо смотрели друг на друга. Казалось, у лягушек лучше получается находить темы для разговора, чем у них.        Уже почти встало солнце. Лёша теперь мог разглядеть мальчика получше. У того, на удивление, была не такая загорелая кожа, как у большинства в здешних краях - «Авось болезненный что ли?» - пришло первое объяснение на ум. Глаза небесно-голубые. Сам по росту немного уступает Лёше.        - Я пойду, а то светает, - наконец опомнился Женька от разглядывания нового знакомого.        - Да я тоже, а то батя дюже ворчать будет, - и оба спустившись с пристани, начали расходиться. Донской вдруг повернулся и громко спросил:        - Погодь, ты сам чьих же будешь?        - Дунайский.        - А! Ясно. Я к тебе позже загляну, может сегодня. Не против? - ответом последовал отрицательный кивок, мол, он не против. -Ну, бывай, Женька, - и Лёша пошёл домой, думая о новом знакомстве и разглядывая берег.

***

- Маманя, а когда же кушать будем?        - Дитя ненасытное! Жди, скоро стряпаю. Поди умойся хоть.        - Да умоюсь, ну. Мне бы поскорее поесть.        Алёша уже вернулся домой. Всё поднялось. Старшего брата, Степана, послали коней поить, жена его, Юлия, кур кормит. Отец ворчал за долгое отсутствие сына, но тот лишь слушал без особого интереса привычные наставления и ругательства. - «Ну поворчит, поворчит, да и угомонится. Не убьёт же меня, и то хорошо».        Все уже привыкли к постоянно недовольной, смурной натуре отца. Лёша внешностью, к своему сожалению, был похож на него довольно сильно. Бывало говорят товарищи по службе - «Ай, сын у тебя точно ты. Особенно бельтюки соколиные, ну, брат, точно твоя кровь!». При таких речах Лёша мечтал быть похожим на кого угодно, но лишь бы не на отца. Вот Степану больше свезло: на мать похож.        Вообще, все в доме характера были не особо милого. Маманя жуть строгая, вдобавок очень суеверная. У неё хоть просто птица пролетит – беда! Братец старший хоть на отца не похож, по характеру далеко не ушёл: такой же ворчливый и хмурый вышел. Степан был гордостью семьи Донских; пару месяцев ему осталось до присяги, и он всей душой желает служить, что, конечно, нынче в почёте. Его любили больше, чем младшего. Степан послушнее, ответственнее, характера лёгкого. Алёшку с малых лет дед воспитывал; весёлая он и разгульная личность была. Да вот когда мальчику восемь лет от роду стукнуло, тогда умер дед, и воспитывать поручили Степану, а тому дела до этого не было. Вскоре его женили на Юлии из соседнего двора, и он окончательно перестал «воспитывать» Лёшу.        Лёша был, грубо говоря, предоставлен сам себе. Иногда могло перепасть от отца, но он научился уходить от этого, и часто отделывался обычными наставлениями. Единственное, что ему грозило - это запрет на выход из хаты на определенный срок, при котором он должен быть на виду у матери или Юлии; да и это не пугало особо.        Многие сверстники говорили, что с родителями Лёше свезло, ведь их самих жёстко наказывали. Те мечтали о той «свободе», что была в распоряжении у того.        - Куды летишь уже? – поинтересовался отец, нахмурив густые брови, - Небось опять с Гаврилкой дурью маяться будешь!        - Ишо чего, я не с ним! И дурью с ним я не маялся.        - А на кой чёрт лягушек с ним ловил третьего дня? Чего существа-то тебе эти сделали?        - Я их отпускал же. Ну, батя, отпусти.        - Так коли не с Гаврилкой, то с кем? Вот только заикнись про Мирона...        - Да какой Мирон! Я к Женьке собрался.        - К какому ишо Женьке? – насторожился родитель. - К чьему? Не слыхал о таком.        - Дунайский который. Недавно, видать, приехал из другой станицы.        - Это ж те самые, которые с Х. губернии! - заверещала маманя, - Оля-то мне сказывала о них. Ой, что гутарют об семье их!        - И верно, что гутарют! Ишь чего выдумал! - воскликнул отец – Дунайские! Ты стерегись их. Шатался их род в крестьянах, поди узнай, что в головах их творится. Да в их роду казачьей крови – на ведро поганая капля! Ушлые люди, я уж тебе говорю!        - Мало что люди гутарют! Да и давно всё это было, батя. Забудь.        Отец стукнул кулаком по столу так, что, казалось, тот должен был сломать его пополам такой силой. Маманя охнула.        - Цыц! Не перечь отцу, услыхал, а? Не смей сдружиться с ними. Мало не покажется, понял меня? А коли ослушаешься, - пригрозил отец, когда Лёша хотел было возразить ему. – Коли ослушаешься, я с тобой по-новому загутарю.        Повисла тишина. Маманя поглядывала то на сына, то на мужа, не смея влезать в разговор и ожидая его конца. Лёша только хмурился на отца, но продолжал хранить молчание. Тогда отец в свою очередь спросил:        - Понял меня?        - Понял.        Мальчик, конечно, следовать указаниям отца не собирался. Что он ему сделает? Покричит, ну или запрёт на недели две. Любо отцу советовать с кем общаться, а с кем нет! Лишь бы чьё-то прошлое ворошить. Пусть сам сторониться, если надобно. А Лёша коли обещал заглянуть - значит заглянет. Никто не помешает делать то, что хочется.        Маманя поставила перед сыном на стол тарелку щей.        - А борща не будет? - Ешь то, что дают!        - Ладно, спасибочка.       

***

       Лёша хотел было сбежать к Женьке сразу после того, как поел, но его загрузили работой в поле, видимо, угадав его намерения. Он пытался всё выполнить быстрее, чтобы к вечеру успеть, но не ничего вышло. - «Завтра сбегаю тогда уж». Но на следующий день снова отправили в поле сено косить. - «Сбегу с поля тогда уж». Только и тут ждала неудача – с ним Степан пошёл.        Ну, дьяволы! – злобно бурчал под нос Донской. – Раньше глазом не глядели, а теперича завертелись вокруг меня. – А любопытство от запрета отца только разогревалось…Что за Дунайские такие, что аж отец в ярости?        В поле было невыносимо жарко. Хоть бы деревцо какое для тенька! Пустота и духота. Лёгкий ветер дул только изредка. Вокруг носились и жужжали надоедливые насекомые. Степан пел себе под нос: - Как ты, батюшка, славный тихий Дон,

Ты кормилец наш, Дон Иванович,

Про тебя лежит слава добрая,

Слава добрая, речь хорошая.

       «Сейчас бы в славном Дону искупаться», - мечтал Алёша. – «Сейчас бы вообще лечь в тень и ничего не делать. Есть хочется, спать тоже. Жук проклятый прицепился».        - Слухай, брат, можно к Дону сбегать? – наконец не выдержал он.        - Тю, уморился уже что ли? Пулей туда-обратно.        - Угу. Лёша бросил косу и вальяжно направился в сторону берега.        - Пулей туда-обратно! – крикнул сзади старший брат.        - Ага! – ответил младший, и пошёл дальше, не меняя темпа. - Коси и пой, братец удалой.

***

       Как же это приятно: умыться прохладной водой в ненастную жару. Лёша не хотел уходить с берега в поле, где летают насекомые и пыль, где брат бурчит старые песни себе под нос низким голосом. Душно! А здесь, в прохладе, под ивой, хотелось провести вечность. Даже мошки не раздражают, они хоть как мухи не жужжат над ухом. Тишину лишь нарушало привычное журчание воды, кваканье лягушек, мычанье коровы где-то вдалеке. «А надо бы сейчас к Женьке сбегать» - прокрутилось в мыслях, и глаза сами собою закрылись.        Разбудило то, что кто-то легонько подёргивал его за рукав.        - Лёша, ты чего тут спишь? – донеслось над ухом.        - Как сплю!        Он распахнул глаза и увидал какого-то мальчика. Только через пару секунд понял, что это Женя.        - Испужался меня?        - Женька, это ты! Здорова!        - Здорова. Так чего спишь-то здесь?        - А нельзя под ивой спать? Я на-час прилёг только. – и протёр глаза, пытаясь окончательно отойти от сна.        - Так скоро уже вечерять будут.        - Вот уж заспался…        Лёша не хотел никуда идти. Он привстал, а после уселся у ствола дерева. Рядом с ним устроился Женька. Донской не стал донимать вопросами о том, почему Дунайский сам не дома в такой час. Может его тоже отправили в поле, а тот так же сбежал.        Донской тут же пустился в жалобы на духотень и брата (про отца решил молчать. Потом жалобы ушли на второй план, их сменило: «Вот завтра сделаю то», «Вот вырасту и то сделаю», «А вот знаешь, что потом будет». Женя тоже принял участие в размышлениях о важном, но говорил явно меньше, чем Лёша. У того будто нескончаемый запас энергии и идей. Солнце одаривало степь последними лучами солнца, а на небе играли закатные краски. Вместо мошек донимать стали комары.        - Тю, паразит! – сказал Лёша, когда смог прихлопнуть одного комара, крутившегося возле него несколько минут, а в итоге встретившего свой конец на запястье. - Никак успокоиться не хотел.        Донской замолчал и начал поглядывать на Женьку, изучая того. Где ж он по словам отца ушлый! На вид очень даже добрый парнишка. Донской даже про себя заметил, что Женя красивее, чем кто-либо из местных сверстников. Может из-за отсутствия сильного загара, или из-за более светлых волос, чем у здешних? Но на вид был явно приятнее. Казалось, есть в нём некая тайна, загадка: это только подогревало интерес к нему. Не особо был крепким, да и не особо худым. Хотя, конечно, более крепких казаков любят больше, а то как же в армии-то? «Хотя какая разница? Дюже худой или дюже крепкий. Главное – голова» - таков был вывод.        - Ты чего глядишь на меня? - поинтересовался Женя, как заметил обращённый к себе пристальный взгляд.        - Угадываю тебя.        - Что угадал?        - Всё хорошее только. – и Донской широко улыбнулся своей искренней улыбкой.        Женя точно в ответ прищурился и приблизился к лицу Лёши.        - Чего ты зыркаешь-то? – спросил тот.        - Сейчас и я угадаю тебя.        - Ну, чего-то угадал?        - Не скажу, - и Дунайский с этими словами отодвинулся, хитро улыбаясь, явно желая, что сейчас будут отгадывания «Чего он там угадал».        - Слухай, песни петь любишь? – перевёл тему угадываний Алёша.        - Пою бывает.        - Что поёшь?        - Я вот такую петь люблю:       

Я умоюсь черничным рассветом,

      

Что Предтечей - небес синевы

      

И напьюсь свежим запахом ветра

      

Вместе с духом цветов полевых.

       У Жени был мелодичный голос, и Алёша это заметил. Хотелось ещё послушать красивый голосок, но пока решено было придержать комплименты ради продолжения своего замысла:        - А чего-нибудь весёлого не поёшь?        - Чем «Утро на Дону» тебе не весёлая?        - Ну, весёлая, но такую каждый споёт. Мне вот дед пел такую!        - Какую?        - А такую, - и начал петь своим звонким голосом:

Косил сено старичок, косил сено старичок,

Ко-о-сил сено старичок – хрен повесил на сучок!

       Женя невольно прыснул и слегка толкнул Лёшу в бок. Тот в ответ только улыбнулся - такой реакции он и ожидал. - Да ну тебя!        - Не нравится что ли? Не хочешь дальше слухать? А-а-а я как спе-е-еть-то могу.        - Ой, дюже хвалишься. Ладно, пой.        - Мог и молчать, я по глазам вижу, что хочешь слышать мой прекрасный голос, – пропел Лёша, продолжая широко лыбиться, и продолжил, но уже изменяя свой голос под грузный:

Буйный ветер поднялся, Буйный ветер поднялся,

Б-у-уйный ветер поднялся – хрен с сучка оторвался!

- А как спел-то душевно. – похвалил Женя, звонко смеясь. Лёша сам подхватил смех, и оба ещё долго не могли успокоиться. - И много ты таких весёлых песен знаешь?        - Довольно, дед пел много мне. Бывало, настойки напьётся и зовёт - «Алексей! Поди спою». Но, знаешь, я тебе сразу все песни петь не буду, неинтересно так тебе всё спеть зараз .        - А, значит мне сюда приходить, пока все песни не споёшь?        - Да хоть завтра и спою. Ежли на поле не выгонят косить.        - Ежли так будет, то завтра давай тут перед тем, как все вечерять будут.        - Как скажешь, друг!        Оба расстались на весёлой дружеской ноте. Лёшу не волновало, что отец будет ворчать, не волновало, что за нарушение запрета могут запереть. Нехай запирают сколько влезет! Главное не забыть: завтра перед тем, как будут все вечерять, нужно быть у берега реки, под ивой.