kensington

Это Рождество, а она в его постели. Горячая. С криво подстриженной челкой. Кожа ее белая-белая, да только красные-красные щеки и ушки разбавляют драконью эстетику. Кровь и молоко. Это Рождество, а ее губы на его члене — обхватывают, так бесстыдно всасывают в себя, ну и ведут мокрые длинные дорожки вниз, а язык ее заставляет его (лично) тупо молится внутри головы, где-то под сомкнутыми веками: не соображает нихера, по нулям, потому что оторванный от реальности. Бестелесный. И такое бывает. Влажный рот. Туго обхватывает. Так, как нужно. С отдачей. Мэтт направляет ее голову крепкой рукой. Он учит, показывает как надо. А как надо? Только так — чувствовать влагу, потому что она покоряет его через собственную слюну, через мучительно-долгий взгляд своих глаз. Навсегда. Навечно. Она парализует его, ее язык обводит пару кругов на головке, а потом она опять берет в рот — учи ее, не учи ее, она смышленая, чертовски одаренная девчонка. Сама тебя переиграет в любой игре. Мэтт протяжно стонет, громко стонет, откидываясь на подушки. — Двигайся сам, — а она просит, улыбается; так бывает, оказывается. — Толкайся мне в рот. Давай. И это край, получается. Полнейший. Он немного сопротивляется сперва, вообще не хочет сделать ей больно. Так любит ее, боже помоги, но ничего поделать не может — инстинкты зашкаливают, сводятся судорогой вокруг ног, посылают оргазм через позвоночник в левое полушарие мозга. Его рука на ее белом затылке, бедра он приподнимает и, наконец, толкается в самый жар. Кто увидел бы — не поверил. До того дикая и прекрасная картинка. И кончает он ей в рот так просто, всего за каких то семь минут, извергаясь так сильно, что сердца его собственного уже нет, оно давно умерло, превратилось вот в топленое красное желе. Растеклось нервными окончаниями. Милли глотает, а потом вытирается. У нее на все лицо улыбка, грудь вздымается, глаза светятся. — Ты терпкий на вкус. Мне нравится. Понимаете? Так завязываются судьбы. Склеиваются в одну. Мэтт очаровательно ей улыбается. Они тут же опять заключают друг друга в объятья — не расцепить, не оторваться, нет-нет. Забудьте. Он обхватывает ее тело так бережно и так крепко, что спрятаться она запросто может в таком положении, навсегда тут остаться, если захочет. А он ведь позволит. — Нужно в душ. — Смит бегло целует ее в мокрый висок. — Потом… могу сделать тебе какао. Сделать? Ну попробуй. Милли довольно мычит. Они в постели целую ночь и уже целых пять часов дня, на айфоне видно 11:00. На экране тыщу сообщений и вопросительных знаков. Эмили, видно, встала раньше, чем предполагалось. — Что еще ты можешь сделать? Мэтт щурится. Он с интересом поглядывает на Милли. — Я могу сделать абсолютно все, — тайна, тайна, он весь наполнен спокойствием. — Вопрос в том, чего ты конкретно хочешь? Чего. Ты. Конкретно. Хочешь. Именно ты. Никто, бля, больше. Она шепчет ему на ухо. Секрет рассказывает. По-детски так. Будто тут вся комната битком набита людьми. Журналистами. Репортерами. Ох, черт возьми. Мэтт закусывает нижнюю губу. Ладно. Она же хочет. Он тупо отлипает от ее объятий, а потом тянется за подушкой. Аккуратно опускает ее на середину кровати, сам смещаясь. Берет, ну и ложится головой. Глаза поднимает, ухмыляется. Выглядит самым настоящим Дьяволом. Ухмылка, ухмылка, никто не изменяет своим традициям. Прекрасно. — Давай, малышка, — он смотрит на Милли под не очень правильным углом. — Иди сюда. Щеки Милли, вероятно, становятся еще краснее. Куда уже дальше-то? Она просто кивает сама себе, а потом делает то, что он просит — упирается коленями по обе стороны от его головы. Руки Мэтта тут же намертво вцепляются ей в бедра. Он тянет ее вниз. Еще секунда и его губы касаются кожи. Он дышит громко и горячо, ощущая как мокро у нее между ног. Так мокро. — Все хорошо? Дежурный вопрос. — Угу. Милли кусает щеки, а руки опускает на изголовье кровати. Нужно только опуститься на пару сантиметров ниже, нужно только… Мэтт тянет ее ниже, властно тянет, пока его язык касается ее саму — влажную, такую открытую и доверчивую. На всю комнату слышен яркий стон, и стон этот разрывается им двоим в головах одновременно. Найти ее клитор — тупо ничего не стоит, в самом то деле. Мэтт тут же всасывает его губами. Ну пиздец. — Двигайся, сейчас же, — просит он ее севшим голосом, пока член опять пульсирует, пока он опять ударяется ему в живот. — Двигай- И она двигается. Хорошая девочка. Она улавливает ритм и улавливает его формулу. Их общую формулу. Она чувствует в себе его скользкий язык и растворяется на месте, сжимается. Ей реально хочется сказать ему, что она счастлива. В эту самую секунду. В этот самый момент. Но это было бы как-то слишком клишейно, сопливо, да и пусть он лучше слышит откровенные стоны и всхлипы, пусть он в ней побудет еще немного, а потом и еще немного. И еще. И чтобы это никогда не кончалось. Не посмело даже. Она сама — пусть закончится, забудется, сдохнет. Но его язык… Она кончает, громко называя его по имени. 1. И в этих вот вопросах доверия, получается, он — на первом месте из тысячи первых мест. Милли буквально мурашками покрывается, когда ее просто-напросто вот так берет, ну и пробивает этим спонтанным осознанием. Огромным таким, большущим, горячим, нужным, как разогретый бесшумными выстрелами глушитель. Осознание: Мэтту можно доверять. Никому — за всю свою жизнь. Милли тупо может поклясться — никому. Ни матери, ни, тем более, отцу. Наверное, только своей рыжеволосой подружке Эмили — но это, по правде, бывает иногда не полная правда, уже почти не больно от воспоминания. А Мэтту — можно. Ему можно. И слово это такое, блять, страшное, что немного не по себе становится. Вот так бывает. А она выбирается из душа только в одной его футболке. Идет на его кухню. Сама делает какао — ему и себе. Находит молоко. Сахар. Ложкой перемешивает. Невольно поднимает взгляд на себя в большое зеркало: красные щеки, на шее дорожки от этих вот алых поцелуев, самые-настоящие засосы, фиолетовые, красные с подтеками, прекрасные. На бедрах синяки рассыпаются в причудливые картинки. Но они от его пальцев. — От тебя пахнет моим шампунем, — Мэтт лениво появляется в кухонном дверном проеме. Он останавливается, скрещивает руки на груди. Его волосы тоже мокрые: лезут на лоб. — Теперь мне придется тебя тут оставить. Хранить, как своего домашнего дракона. Никуда не отпускать. — Но я свободна, — Милли улыбается, пожимает плечами. Делает глоток своего какао. — Ты не сможешь держать меня в клетке. В этой квартире. Я принадлежу сама себе. — Это достойно любых оваций, — Он ухмыляется, все еще не сдвигаясь со своего места. Алкок выпрыгивает на кухонный стол. Мотает ногами в воздухе. Ровно идентично тому, как и в свой первый визит сюда. Когда нелепые папарацци наделали ебейшего шума, лазая по балконам. И руки Мэтта были у нее на горле и животе. А спиной-то проносится дрожь. Милли хмыкает. Она берет в руки свою кружку. — Ты вообще в порядке? — Смит вдруг направляется к ней по давно заученной на-память траектории. Сперва медленно, потом просто в лоб, напрямую. Садится рядом, доставая пачку сигарет. Милли выхватывает одну сигаретку. Simple as that. — Да. Не знаю. Все это… — Немного пугает, правда? Ну, правда. Они одновременно подкуривают. Затягиваются. Синхронно. Вторая рука Мэтта опускается девушке на бедро. — Как будет дальше? — Наверное, — Мэтт зажмуривается на секунду. — «Поживем и увидим» тебя не устроит, да? Милли кивает. Конечно не устроит. Вообще ни разу. — Давай посмотрим на факты, Мэтти. Мы… — Да-да, у нас был секс. И ты… ясно и четко дала мне понять, что ты в меня влюблена. И я, кажется, чувствую точно тоже самое. К тебе. Не скажу, будто меня это не пугает. И мне на двадцать лет больше. Я- — И ты известный актер. Лондонская легенда. — Ты на себя посмотри. Они посмеиваются. Вопросы немыми линиями висят в воздухе. Становится нелепо глупо и грустно одновременно. Сигареты заканчиваются. — Я не знаю, как отреагируют другие, — Алкок легко наклоняется и совершенно обычно опускает голову Смиту на плече. Они замирают, наслаждаясь близостью. — Если мы… будем в отношениях? Это то, что нам нужно? Я не- — И я не. Не знаю. И я не знаю, поверь. Поверь мне. — Плюс пресса. Будет много интервью. Возможен даже скандал. — Хоть старина Пэдди нас поддерживает. — Он просто любит драму, Мэтт. А ты? Милли вздыхает. — И что нам делать? Продолжать встречаться тайком? Заниматься… сексом? — Ну, будем делать все самое лучшее. Качественное. То, что мы заслуживаем. — Мы заслуживаем правды. Друг для друга в первую очередь. — Милли находит рукой его пальцы и переплетает. — Но ты посмотри как мы разговариваем. Мне никогда не будет достаточно просто слов. С тобой мне ничего никогда не будет достаточно. — Даже если я заберу тебя сюда? — Пф-ф. У меня есть своя классная квартирка в Кенсингтоне, нахер мне сдалась твоя эта вот белая эстетика. Мэтт громко прыскает. С губ не сходит полу-улыбка. Она не сходит даже тогда, когда он запросто наклоняется и целует Милли. Даже, когда она с готовностью отвечает, а язык ее пробирается к нему в горячий рот. — Я боюсь, что у нас не получится, — признается она спустя минуты, зацелованная, уже перекидывая свою руку через его шею, уже поглаживая краешек его волос. — Что в конце концов известность нас сломает. Кстати- — М-м? — У тебя было что-то с Клэр Фой? Мэтт ничего не отвечает. А потом они проводят счастливые часы на кухне, полные заразительного смеха, делая другое какао и поздний завтрак. Наслаждаясь компанией друг друга. Обсуждая музыку, книги, секс, Эмили, Лондон и синие сплетение вен на предплечьях. Потом они засыпают на диване в гостиной, забывая про все сложное, волнующее, странное. И становится чуть легче. Становится чуть живее. Мэтт смотрит на Милли так, как смотрел бы на какой-то очередной теракт в самом центре Нью-Йорка: завороженно до чертиков, но с глубинным страхом смерти. С такой придаточной любовью, будто бы сам этот теракт и устроил. А она сама садится ему на колени, упираясь руками в диван. Впечатываясь в его губы с такой силой, что любая Рейнира (книжная, сериальная) охуела бы, не иначе. А Мэтт не может не ответить. Он рычит ей в рот, он сжимает ее бедра так сильно, что поверх старых синяков появляются новые, они его собственное клеймо. Пальцы сдирают с нее футболку, а рот накрывает сосок. Стоны начисто сносят ему крышу. А когда он приподнимается и входит в нее — разгоряченную, прекрасную и огненную, — Милли в ту же секунду ловит первый оргазм. Сжимает его в себе так отчаянно, что больше ничего не существует. А слова летят быстро, шепотом на линию челюсти, где поцелуи превращают в ожоги. Люблю. Люблю. Люблю. Потому что это их откровение. Как хорошо, что это оно. Такое случается редко, очень редко. Почти что — раз в жизни. Ебнуться. 1. Когда Милли возвращается домой — на дворе уже стоит темный вечер. Ее встречают сразу же два человека. С порога. Буквально. Да что ж это такое. Эмили (с виноватым видом), ну и Фабиан (с виноватым видом вдвойне). Французская вот классика, дамы и господа. Оревуар, блять. Побыстрее бы. Это хуевый сговор, не иначе. Милли вздыхает, а потом отряхивает себя от снега. Она снимает куртку и бросает ее на пол, просто себе под ноги. И нет тут никакого Мэтта, который бы поднял ее за ней. Тут вот вообще все слишком- — Приве-е-ет, — вдруг тянет Франкель, обхватывает Милли руками, крепко обнимает. — Как ты? — Хэй, — Алкок отстраняется, а потом улыбается. Становится немного неуютно, потому что было совсем вот не ожидаемо. — Я в норме. А ты… что тут делаешь? Фабиан рассказывает. Происходит пиздец.