kensington

За минуту до. Представляете? Мы говорим это себе, ну и рассказываем об этом близким нам людям, когда ситуация уже произошла. Мы задумываемся об этой «минуте до», мы предполагаем о разных исходах. Смогли бы мы что-то изменить, если бы поступили по другому? Вряд ли. Никто не знает ответ на этот вопрос. Милли тупо застывает в коридоре, наблюдая во все глаза за тем, как к ней идет Мэтт. Ее личная «минута до» запросто испаряется за секунду, ее как-будто вообще никогда и не было. Потому она готова буквально ко всему. Умница. Ну, почти ко всему, давайте будем честны. Мэтт оказывается перед ней настолько близко, ну и настолько быстро, что она буквально может рассмотреть маленький шрамчик на его левой щеке. Собственное сердце колотится, как бешеное. Стучит вместо них двоих. Милли думает, что если он откроет сейчас свой рот — она просто не выживет. Не сможет. Либо стукнет его в грудину, чтобы он, наконец-то, взял и опомнился. Пришел в себя. Опять стал нормальным. Но она только улавливает, как мужчина сжимает свои кулаки. Сильно — так, что ногти его в кожу впиваются. Невыносимо. Едва себя контролирует. Но он ее не тронет. Никогда. Чтобы не произошло. Как бы зол он не был. Себя — разьебет, все вокруг — тоже. Но ее… нет. Заставит подыхать словами. Тут он мастер, даже не спорьте. Ну и потому Милли спасается единственным — она убегает от него. Детский садик. Ноги несут в гостиную, а сама она тут же останавливается позади дивана, подальше от него. Переводит дыхание. И устанавливает дистанцию. Ну так, на всякий этот случай. Кто его знает. Вдруг Мэтт окончательно ебнулся, да? Вдруг у него голова с плеч слетела, ну и непонятно как он себя теперь будет вести. Телефон (иронично) разрывается на всю квартиру. Не его. Его уже похоронен в распаде на мелкие кусочки. Ее собственный. Режет слух, просто сводит с ума. Смит появляется из коридора — скулы сводит, брови сильно хмурит. Выглядит, ну, совсем не доброжелательно. Опасно выглядит. Очень ненормально. По-дурацки безумно. — Ну и что? — Хорошая атака… это нападение первой. Милли ставит ему вопрос, а голос-то дрожит, предательски дрожит, хотя страха нет. — Наговорился уже? Накричался, да? — Замолчи. Бам. И чувство такое, будто кулаком по лицу прошелся. Метафорически, конечно же. Голова вся кипит. — О нет, нихуя, — Алкок вздергивает подбородок. — Ты меня до чертиков напугал, ты, бля, заносчивый дурак, вообще ненормальный- — Замолчи! Мэтт сильно лупит рукой о стену. Настолько сильно — что падает целая полка. Стоит шум. Оглушительный. Блядский. На весь Лондон. Милли знает, что это не для того, чтобы ее напугать. Это тупо просто потому, что Мэтт Смит не умеет сдерживать свои эмоции. А они, вероятно, сейчас жуют его живьем. С костями. С жилами. В крови ярость, а с яростью, как мы знаем, очень и очень сложно справится одному. Внутренний хаос. Натуральный скорпион. Милли затыкается. Обхватывает себя руками. Так и стоит себе — одинокая, совершенно разбитая. Одно его слово, а видишь как бывает. Больно. Громко. До жути неправильно. Но ничего, ничего-ничего. Никто не собирается тут сдаваться без боя. Об этом свидетельствует буквально все — искры в воздухе, тотальное напряжение, всеобщий немой хаос. Мэтт как-то неожиданно сам осматривается вокруг. Будто думает, что тут еще какие-то репортеры затаились, выжидают его, хотят схватить с поличным. Милли указывает пальцем прямиком на мужчину: — Страшно стало, да? Нихуя. Противно. Пусто. Внутри. От самого себя. От тебя, дура ты такая. Но ты же моя. Моя. Потому так плохо, понимаешь? Что же ты наделала, кто тебя просил вообще. Как жаль, что это не настоящая смерть, серьезно. Она бы пришлась… очень кстати. Мэтт только ногой пинает детский разноцветный ночник, что свалился с полки. Делает это, как профессиональный футболист. Сто баллов, не иначе. Скоро он разрушит ее квартиру. По частям. Как и ее саму — внутри. — Весь мир услышал правду о Мэтте Смите. Ну и что, скажи мне, я уничтожила? Твою зону комфорта? Тайных женщин каких-то? Если ты… черт. Если ты сейчас мне не ответишь, то между нами все кончено, ясно тебе? Вау. Не ясно, получается. А что такое конец? Там даже начала нормального не было — закрутилось все, завязалось под горло двоим импульсивно, так быстро, что сам не уследишь за событиями с ясной головой. Мэтт холодно усмехается. Скрещивает руки на груди. Он выплевывает свой яд в ответ: — Я просил тебя, Милли. Как взрослого человека просил. Я, блять, просил тебя даже не один раз. Но нет, ты-то умеешь все испортить. Разбить все, ага. История с кокаином тому пример. А потом делаешь вид, что только у тебя есть чувства. В любви мне по триста раз на день признаешься, но все равно пытаешься уколоть меня. Пробить во мне трещину. Я не идеальный, никогда себя таким не считал, но я так тебя не подставлял. И не подставил бы. И… сука, если б ты меня по настоящему понимала, как ты мне рассказывала тогда об этом в такси, то ты бы увидела, что я не могу… сам переступить этап и сделать все это официальным. Просто не могу, потому что- Оу. Ага. Вот как. Он опять не отвечает про самое главное. Милли быстро закипает. Она вот шлет диван нахуй, она обходит его, становится просто напротив Смита. Голос повышается. Руки подлетают в воздух. Она резко жестикулирует. — Ну да, я же просто эта тупая малолетка, которую ты просто трахаешь. Очередная! Которая ничего не шарит, а все только придумывает себе. Так больше не будет, ты уже достал меня, понял? Не можешь ответить мне на один единственный вопрос. И хватит… хранить меня как дорогое украшение и пользоваться им только тогда, когда тебе нужно! Ага. Говори-говори, может чего и услышит. — Больше так точно не будет, — резко отзывается мужчина. — И не делай из себя жертву. Как будто ты сама не хотела со мной сексом заниматься. Или время проводить. Ты же тоже хороша была. А я всю твою… фигню, бля, списывал на какую-то эту блядскую детскость, черт пойми на что. И постоянно, слышишь, постоянно тебя оправдывал! Любую ситуацию. Любую выходку. Любые выебоны в клубах с пацанчиками-оксфордами, в этих вот барах твоих, ну и в такси! Окей? И? — И все же ты бросал меня! Постоянно. Бежал от меня подальше! Ты хоть знаешь, сколько я из-за тебя слез пролила? Ты охуел бы, отвечаю. Правда. Это правда. — Потому что… ты ребенок. Привязалась ко мне. И мне не следовало изначально вообще лезть в это. Считай, что я хотел реально тупо потрахаться. И забудь все это, как страшный сон. Забудь. Сотри из памяти. Ну-ну. Потрахаться только он хотел. Смешно. Ничего подобного. Все видели, что за этим стоит. Все видели, как ты относился к ней, как разговаривал с ней. Как теплом делился, лаской, этой вот заботой. И как стремно тебе было. Так что не заливай про «пустой трах», тут такое не пройдет. — Но я же видела, как ты смотрел на меня. И как касался меня, я это тоже чувствовала. И я слышала, как ты признавался мне в любви. Сам. Такое не выведешь уже, понимаешь? И после всего… ты даже не можешь рассказать мне в чем дело. Мудак! Мэтт ужасно кривится. — Но теперь мне понятно, почему Клэр Фой от тебя убежала, — Милли жестко улыбается ему. — Так мозги выносить умеешь только ты. И путать тоже. Я теперь вообще нихера не понимаю! — Да еб твою мать! Понеслось. Он поворачивается и начинает скидывать полки. Вещи бросать. Уничтожать Кенсингтон. По деталькам. Быстро, резко. В своем собственном этом вот стиле. Ну бля, и о чем ты вот молчишь? Почему не объяснишь ей, не расскажешь всей правды? Стало бы легче-то. Лучше, наверное. Понятней, хотя бы. Милли кидается к нему, чтобы все это остановить. Она больно лупит его в грудь своими кулачками. Глупо. Сильно. Часто-часто, аж на глаза слезы наворачиваются. Пиздец полный. И катятся вниз к губам слезы эти, опять — соленые-соленые, настоящие. Что же ты делаешь? — Ты такой дурной, боже-блять! Ненавижу! — Кричит она на весь дом. Дрожь по всему телу. Дышать почти нечем. — Ненавижу! Все кончено, понял? Никогда не буду с тобой, никогда! Убирайся! Иди прочь и больше сюда не приходи! Эмоции. Весь спектр. Одновременно. Вот бы не упасть с остановкой сердца. А это (по факту) очень и очень возможно. Мэтт перехватывает кулаки девушки. Он сжимает ее руки, а сам тяжело и зло дышит ей в лицо. Смотрит и смотрит, ну и смотрит. И вертится что-то у него в голове, и больно тоже, очень больно становится. — Никогда не хотел официальных отношений. Знаешь почему? Слушай, раз так желаешь об этом знать. Он наклоняется чуть ближе, почти шепчет на ухо. А пальцами на руках ставит новые синяки. Горячо говорит, надломлено: — Когда мне было тринадцать лет и мой папа был еще жив… в один из таких вот простых зимних вечеров после футбольной тренировки, он сказал мне, что я есть разрушением. Представляешь? Сказал, что я всегда таким останусь. А те люди, которые будут ко мне приходить в жизни в будущем, ну, я сделаю им очень больно. И они уйдут. Конечно же. Оставят меня одного. Одинокого. Пустого. Виноватого. Я ему не поверил, мне все-таки было тринадцать. Но знаешь что? Вот тебе секрет, спойлер — так случилось со всеми. С каждым из. Они приходили, а я все разрушал. Сознательно и бессознательно. И это какая-то травма, я знаю. Знаю, блять. Но в тоже самое время… это часть меня. До сих пор. Все хорошее (в итоге) превращается в прах, если в этом участвую Я. Отец видел это. Он предупредил меня об этом. И потому… проще отпускать людей, которых любишь, если ты с ними не в официальных отношениях. Ведь… тогда можно себе сказать, и себя, бля, обмануть, что все было легким и обычным, ну и что я это переживу. Как-то смогу это все пережить. А тебя я не переживу, Милли. Признание дается ему сложно. Будто никому до этого не говорил ничего подобного. И оно склеивает весь его хаос, оно объясняет его поведение. Эти кошки-мышки, эти бегства, это простое непонимание что же делать. Это притягивание к себе, ну и отталкивание назад. И так по кругу. И до бесконечности. Отец многое для него значил. И слово его было — всегда правдивое. Мэтт воспринимает «разрушение» как свое личное, теперь внутри его чувствует, ведь когда-то близкий человек, которого ты любил… он умер, разбив тебя на куски. И навешав на тебя ярлыки, по классике. Родители имеют особое влияние, они поселяют в нас травмы также часто, как и что-то хорошее. И от некоторых травм мы так и не оправляемся. Но это, все еще, не оправдывает наших действий. К сожалению. Милли тупо ловит ртом воздух. Она просто смотрит на Смита непонимающе и понимающе одновременно. Ее пальцы так и сжимают ткань его рубашки. Вокруг — погром. Вокруг, ну, такой бардак, что страшно кому-либо рассказывать. — У меня, — ее голос хрипит от слез. Тихонько говорит, почти неслышимо. — Сейчас нет сил тебе ответить. Вообще. Окей? Ох. Злость медленно покидает их тела. Мэтт качает головой. Не нужно отвечать. Она этого не видит, но она это прекрасно чувствует. Ее пальчики так и остаются зажатыми его руками. Теперь не сильно, а чисто для поддержки, потому что ноги взяли и отказали, вероятно. Срочно нужно упасть на этот диван. Милли это и делает. Она отходит от мужчины, а сама ловко забирается на подушки с ногами. Крепко зажмуривается, трет виски. — Позови Эмили. Она, наверное, так и сидит в одном халате на лестничной клетке. Сказка — сказкой. Мэтт зовет. Он ничего ей не говорит, просто выглядывает бегло наружу — а потом рукой машет. К себе подзывает. Эмили заходит внутрь. Она тут же скрывается в своей комнате. Была, была, а теперь ее нет. Переполнилась моментами. Скоро, вероятно, домой улетит. Достал этот Лондон. Нахуй его послать нужно. Милли тупо поднимается с дивана и идет к себе. Она снимает с себя кофту, ну и просто ложится на большое синее одеяло. Мэтт (призраком) появляется в ее дверном проеме. На руках маленький порезы, немного крови. Девушка просто одаривает его одним быстрым взглядом. — Так ты, по сути, сломан, Мэтт. А шарм твой, оказывается, он напускной. Неправдивый. Как у этого Доктора. У того Доктора, которого ты так мастерски отыгрывал. Под маской сплошная пустота и одиночество. Смит стоит и молчит. Он делает пару шагов вперед, останавливается только перед самой кроватью. Руки в карманы засовывает. — Принять это сложно, да? Но ты попросту не умеешь выстраивать здоровые отношения, — Милли хмыкает сама себе. — Из-за этого. Но что я, позволь спросить, уничтожила? Мужчина садится рядом. Не касается, ничего такого. Просто смотрит в совершенно другом направлении. — Мир будет думать, что мы вместе. В начале. А потом, когда он все-таки увидит, что я с тобой сделал, как я тебя разрушил — он отвернется от меня. А это последнее, что держит во мне надежду. Моя работа. Ты должна понимать. — Ложись спать, — Алкок тупо отворачивается от Смита, натягивает на себя одеяло. — Ты можешь остаться, даже если между нами все кончено. Я не собираюсь тебя выгонять. Святая девка, от честное слово. Мэтт утирает руками глаза. Слезы беззвучно капают ему на подбородок. Внутри вязкая яма, кровавая яма. Он вдруг громко всхлипывает, не может утаить звук этот. Скрыть не может. Милли резко дергается. Но к нему не поворачивается. Нельзя. Мужчина даже не раздевается — тупо падает головой своей на подушку, а тело его трясется от рыданий. И заснуть под это сложно, невыносимо. И больно от этого хуже, чем от сценки разборок в гостиной. Мэтт вытирает лицо в последний раз, а потом сильно сильно сжимает зубами ребро ладони. Проходит вечность — ну и они засыпают. Кажется, что это сделать невозможно — но они засыпают. 1. Ее насильно выдергивает от сна очередной звонок. Да что ж это такое. Райан. Миллиард пропущенных. Несколько десятков непрочитанных сообщений. Но если подытожить — «приезжайте с Мэттом в студию HBO сегодня вечером. Есть важный разговор». Неужто. Говорить, говорить — все вы это так любите. Милли отключает айфон, ставит авиарежим. Мэтт все еще спит. Он так и лежит весь одетый, неряшливый. Волосы в разные стороны. Но спокойный. Хороший. Будто ничего никогда не сможет сделать ему больно теперь. И если посмотреть с его стороны, то можно увидеть гостиную. Комнату эту с перевернутыми вещами, с погромом. Милли хмурится. Она подпирает голову рукой, рассматривая Смита дальше. Разрушение. Он — такое большое и любимое ее разрушение. И в последний раз лежит с ней в кровати. Больше не посмеет. Уберется нахер, как она и просила. Исчезнет. От этого станет лучше? Посмотрим. Нужно жить, даже если не можешь — просто делать это… день за днем. Милли хочется разбудить Мэтта, хочется ему сказать такое: Время все лечит, хочешь ты того или нет. Время все лечит, все забирает, оставляя в конце лишь темноту. Иногда в этой темноте мы встречаем других, а иногда теряем их опять. Ты встретил там меня. А я повыкручивала тебе и себе все рабочие лампочки — потому вот мы сейчас с тобой такие мертвые. Последний день. Милли хочет забрать себе воспоминания. Все — до единого. Потому остается финальный момент. Она ловко выбирается из-под одеяла, а потом ловко перекидывает ноги через Мэтта. Садится ему на бедра, а рукой прикасается к его лбу. Осторожно. Запоминая. Забирая все эти вот прикосновения себе в мозг. Пытается его разбудить. А Мэтт, как обычно, каким то блядским образом все чувствует — тут же открывает глаза. Тут же ясными они становятся, вообще не сонными. Нужно быть смелой. Милли такая. Давайте уже сюда последнюю каплю разрушения. Она говорит: — Хочу тебя. Прямо сейчас, — она чуть покачивает бедрами. — Хочу, чтобы ты был грубым. Тогда, возможно, вся боль из меня выйдет, вылетит из криками и толчками. Если повезет. Она добавляет, смотря четко в серьезный взгляд мужчины: — Пожалуйста. Мне это нужно. Мэтт секунду вообще не двигается. Его большая рука тут же вздымается вверх, ну и он накрывает пальцами шею Алкок. Чуть сдавливает. — Нет. Милли опять покачивает бедрами. Своими руками она цепляется за предплечье Смита. Немного приподнимается, имитируя секс, а потом опускается опять — чувствует, как у него уже стоит. Классика. Такой отзывчивый. Всегда. Мэтт хмурится. Его это вот собственное дыхание учащается. — Хочу, чтобы ты повернул меня на живот. И прижал к кровати. И вошел в меня на всю свою длину. За одним разом. Хочу твой горячий член внутри. Прямо сейчас. И чтобы ты себя не сдерживал. Почти целый монолог. А желания — четкие. Спланированные. Мэтт, кажется, не ведется. Но у него на скулах выступает яркий отчётливый румянец. Он делает его очень красивым, очаровательным. Милли наклоняется чуть вперед. Его рука все еще тупо удерживает ее от какого либо контакта. — Чтобы было тебе тесно, тепло и мокро. Скользко, — Она смотрит ему четко в глаза. — Чтобы было горячо. Бля. Мэтт ерзает. Он невольно вздыхает, ну и убирает свою руку. Минуту ничего не делает, только ощущает, как пульсирует член в штанах. И как марает смазка собственное белье. Боже. Ну и как ей сказать нет-то? А сказать опять нужно, ведь все закончилось, все им под ноги разбилось. Теперь их не должно ничего связывать. Вообще ничего. И никогда. — У меня между ног уже влажно, — Алкок щурится, а ее пальчики в моменте начинают расстегивать пуговицы на его рубашке. — Тебе стоит только прикоснуться ко мне… там, ну и ты сам все поймешь. Да что ты говоришь? Мэтт сжимает челюсть. Милли отодвигает его рубашку, а сама наклоняется, оставляет маленькие поцелуи вдоль всего торса. Такие себе ожоги. Мышцы живота Мэтта тут же каменеют. Он задерживает дыхание. — Ты вот знал, что после той ночи в клубе, когда твой язык почти был во мне, я пришла домой… и. Ну и… я представляла, как твои пальцы вытворяли какой-то дикий жар между моих бедер. Потому сама себя касалась, вводила в себя указательный и средний, а второй рукой… Мэтт шлет все нахуй. Он приподнимается, дерзко обхватывает затылок Милли, ну и целует ее в губы. Больно. Быстро пробирается языком в ее рот. Волосы оттягивает, выворачивает ее голову под другим углом. Милли пропускает стон. Она сливается с ним в одно целое за секунду, будто он становится воздухом. Горячим воздухом, от которого легкие сгорят за мгновение. И этого так мало. Так недостаточно. Мэтт чувствует. Он легко переворачивает Милли на спину, а сам оказывается сверху. С рыком стягивает с нее кофту, откидывая ее в сторону, потом нетерпеливо тянет с нее штаны с бельем. Взглядом впечатывается в ее грудь. А с себя вещи не снимает — а прямо-таки их разрывает. И пуговицы теряются, сыпятся по всему полу, ну и пряжка ремня ломается — такую потом только выкинуть, в самом то деле. — Иди ко мне, — Милли тянется к нему руками, хочет его за шею обнять, но Мэтт тупо ее переворачивает; прямо так, как она сама того и хотела. Лежать на животе, лицом уткнуться в подушку. Он нависает над девушкой. Проводит ладонями по ее спине, оглаживая ребра. Касается ее поясницы, потом ее ягодиц. Отводит одну в сторону. И за секунду импульсивно тянется за подушкой. — Положи ее себе под бедра, — просит, просит, ничего не соображает. Милли послушно выполняет его слова. — Раздвинь ноги. И она раздвигает. Для него. Только для него. И только так. В крови образуется торнадо, электричество замыкает нервы, ну и существовать становится невыносимо. Мэтт плюет себе на ладонь. Слюна вязкая, белая. Он размазывает ее по своим пальцам, а потом опускает руку — касается девушку между ног. Милли вздрагивает. — Недостаточно ты мокрая, — поспешно говорит он. — Ну, соврала, — приглушено отвечает Милли. — Тебе было бы больно, если бы я толкнулся в тебя. Головой не думаешь. — На это был весь и расчёт. Смит цокает языком. Он немного размазывает слюну даже по внутренней части ее бедер. Потом двумя пальцами скользит вдоль ее клитора, останавливаясь у входа во влагалище. Не входит, только дразнит — Милли подается немного назад, постанывая. Сука, ну пытка. Получается, что так. Прикусывает губу. И молится про себя, когда чувствует, как он все-таки погружает в нее свои пальцы. И как достает их обратно, уже все перепачканные в ее смазке. Липко. Алкок громко стонет. Протяжно. — Вот так, — сам себе тихо Мэтт говорит, ну и повторяет действие. Еще раз. Ну и еще. — Милли, ты сейчас выглядишь, как какая-то порно-актриса. Честное слово. Хорошая шутка. Милли заливается смехом. Райан бы сдох, если бы услышал. Мэтт ухмыляется в ответ. Он ловко стягивает с себя белые боксерки. Проводит ладонью вдоль члена несколько раз. Перед глазами все плывет и тает, плывет, ну и тает. Он сам нависает над Милли, одной рукой держа ее за шею, а второй помогая себе. А она, бля, сама приподнимает таз, давая ему просто идеальное положение для того, чтобы наконец-то ощутить его внутри. Смит резко входит в нее — смазка делает это просто прекрасным, — он чувствует, как мокро и узко ему становится. И как нелегко ему себя сейчас взять и контролировать. Да. Мэтт тут же начинает быстро двигаться. Он входит на всю длину, они вдвоем слышат хлюпающие звуки, они слышат, как кожа бьется об кожу, ну и Милли чувствует, как пальцы мужчины сжимают ее ребра. И от этой наполненности, что граничит с болью, от этой всей темы — немного попускает. Как она и предполагала. А Мэтт меняет свой угол проникновения: стоны на всю квартиру, шепот на всю квартиру, Милли чуть не умирает от того, как ей хорошо. — Боже, блять. Да он тут не поможет. Не успеет попросту. Мэтт наклоняется и больно кусает Алкок за белую кожу на спине. Оставляя неровные отметины от своих зубов. И тут же мокро лижет языком поверх — не то извинение, не то сумасшедшая игра. Милли всхлипывает. — Так ты хотела? — спрашивает Смит, едва свой голос контролируя. — Или еще глубже? Ответа не нужно. Все итак понятно. Мужчина выходит из нее, он переворачивает обратно, на спину — теперь Милли тяжело дышит и смотрит на Мэтта во все глаза. Она опять раздвигает перед ним ноги, сама тупо наслаждаясь тем, что за неконтролируемый ураган сейчас между ними происходит. Мэтт припадает к ее соскам — кусает тоже, зализывает укусы после. А потом сам подхватывает Милли за колени, прижимая ее ноги к груди. Заставляя ее обхватить коленки руками. И без предупреждения — просто входит в нее до самого основания. Бля. По рукам моментально пробегают мурашки. А он сам двигается, вообще не прекращает. Вдалбливается сильно, больно. Почти на грани. Милли кусает губы, а после громко зовет мужчину по имени. И как после такого жить? Никак, получается. Вообще невозможно. — Как же… охуенно. — Мэтт рычит ей это прямо на ухо, пока тела их сливаются в одно целое. Как же охуенно. Ага. Вот именно. Потому когда он чувствует, что скоро кончит, ну и резко, бля, каким-то этим непонятным образом вспоминает, что на нем нет блядского презерватива — Мэтт поспешно выходит из Милли, изливаясь ей на ноги. А сам тупо припадает к ней, раздвигая ноги опять, языком вылизывая ее, прикасаясь к ее клитору, вымазывая рот и подбородок в ее смазке. Опять чувствуя ее на вкус. Сука. Милли кончает с широко открытыми глазами. С руками в его волосах. И оргазм такой, бля, долгий, что не знаешь — живая или нет. Ее накрывает на целых две минуты. Впервые за все существование. И она падает безвольной куклой назад на кровать, зажмуриваясь. Мэтт следует ее примеру — просто оказывается рядом, голый и вымотанный. Ничего не говорит. Так и застывает с ней в одном моменте. А что будет теперь? Ха-ха. Их негласную идиллию разрушает Эмили. Она оказывается в спальне, неловко переступая с ноги на ногу. Милли думает, что сейчас она о сексе говорить будет. Милли не угадывает. — Там… это, — Кэри подбирает слова, кажется. — Ну… мама Мэтта пришла сюда. Стоит на пороге. Мне ее пустить? Смит резко подпрыгивает. Его не смущает даже то, что он голый. Эмили поспешно отводит взгляд. — Моя мама? Ты уверена? — Ага. Она представилась. Ее зовут Линн. Милли удивленно наблюдает за всей этой сценкой. — И кажется, — Эмили продолжает. — Что она слышала все то, что слышала и я. Вы, бля, такие громкие. Ну класс. Мэтт начинает бегом одеваться.