Босиком по снегу

      Димитрий с замиранием сердца коснулся лба омеги — жар спал. На вторые сутки мучений, под утро, лихорадка отступила. В крохотной душной комнатушке всё сузилось до тонкокостного юноши на хлипкой кроватке. Совсем не под стать его титулу. Гувернёр чуть сам не преставился — так сильно его подопечного изводила горячка. Он, было, подумал, что омежка сгорит, растает в его руках, как тоненькая свеча. Димитр выглянул в оконце. У края серого горизонта едва проглядывалось утреннее алое зарево. — Красный восход. Морозно будет, Антон Андреевич...  Пока омега неспокойно дремал, гувернёр решил воспользоваться моментом и осмотреть его раны. Под накрахмаленной распашонкой виднелись глубокие грубые рубцы, покрывшиеся коричневой коркой, что тянулись от тонких щиколоток до светлых бедер. В некоторых, особо нежных местах раскрытые раны ещё сочились сукровицей. — Беда, мой дорогой, беда. Надо к лекарю. — Димитрий окунул пальцы в баночку, зачерпывая дурно пахшую мазь и толстым слоем наложил на израненную кожу. Он знал, что та больше не помогает. Нужно было идти к хозяину. Пусть он накажет его, но мальчику необходим не лекарь-самоучка, а настоящий доктор. Окончив процедуру, омега, больше не особо веруя в Бога, всё же, перекрестился и собрался направиться к Льву Михайловичу. Но внезапное движение и голоса заставили омегу остановиться и приникнуть ухом к двери. — ... ты понял меня? Немедленно подними своё отродие с постели и чтобы к завтраку он был. — Димитрий зажал рот ладонями, стараясь не издать ни звука. Граф говорил об Антоше. Тусклый голос, отвечавший Сомову, едва ли можно было расслышать. Димитр догадался, что он принадлежит Алексею. — Лев Михайлович, мальчик болен. Вы избили его, он не может встать. — Омега, казалось, говорил, утратив всякий страх за свою жизнь. Ответом на правдивые слова послужил глухой удар. Сомов знал, как ударить больнее и в каких местах омежьего тела его удары будут особенно болезненными. — Довольно! Вставай сам и приводи эту каланчу в божеский вид, — Димитру показалось, что альфа был обеспокоен и жутко торопился. — Я обещал твоего сына герцогу Макарову. И, клянусь, если этот уважаемый человек будет расстроен им, я разорву тебя голыми руками. — Извольте, но мой сын имеет права отыскать своего мужа на Зимнем балу, как и полагается. Не для этого ли мы его устраиваем? Альфа громко захохотал. — Бестолочь, это всего лишь предлог. Давай же, шевелись! После брошенного наказа граф, судя по звуку шагов, удалился. Мужчина торопливо отпрянул от двери, не веря в услышанное. Илья Макаров, только подумать! Он ведь ничуть не лучше самого Сомова. О его вульгарных домогательствах были наслышаны многие омеги удела. И ведь отъезжал в заморские края, мерзавец. — И что же его черти назад привели? Как теперь быть... — Едва не задыхаясь от волнения размышлял гувернёр в слух. Взгляд омеги пал на Антона Андреевича. Тот смирно спал, почти не шевелясь. На бледном лице, словно вымазанном белилами, застыла маска усталости и боли. В голове у Димитра возник образ Макарова: огромный, неуклюжий, словно рыжий бородатый медведь, альфа. Громкий и неотёсанный, с застывшей похабной ухмылкой. Нежный мальчик погибнет в его руках. Завянет, как дикая орхидея на лютом морозе. Дверь медленно распахнулась, оповещая о посетителе протяжным скрипом — в комнату вошел Алексей Николаевич. Омега силился улыбнуться, но угловатые движения с потрохами выдавали телесную слабость. — Димитр... — Начал омега, но, кинув оком на сына, умолк. На него смотрели зеленые испуганные глаза ничего не понимающего Тошки. — Папенька, вам плохо? — От долгого молчания голос мальчика сделался хриплым. Не дождавшись ответа тонкие ручонки потянулись к родителю, желая обнять, ощутить тепло и родной запах жасмина. — Птенчик мой, — Алексей, позабыв о цели прихода, кинулся к сыну, прижимая тощее тельце к груди, — ты совсем исхудал. Омега целовал кудрявую макушку, покачиваясь из стороны в сторону. Родитель будто позабыл, что Антон уже не младенец и пытался глубже вдохнуть аромат, словно перед ним новорожденное дитя. Аромат! Алексей Николаевич сперва опешил, а после встрепенулся: Тоша вскоре расцветет. — Димитрий, он задумал немыслимое. — Омега всё прижимал ничего непонимающего юношу к себе, обращаясь к гувернёру, наверняка зная о том, что тот слышал разговор. — Что же прикажете делать, Алексей Николаевич? — Гувернёр смотрел на заморенного супруга графа и впервые за долгие годы службы не мог дать никакого совета. — Тятенька, что стряслось, скажите, прошу! — Антон Андреевич, несмотря на болезненное состояние нашел в себе силы прервать разговор. — Я уже не мал, я могу помочь! Наивная храбрость мальчика умилила Алексея. Как он жалел, что не в силах был дать этому ангелу беззаботные счастливые годы юности, не защитил от тирана. Но теперь иного выхода нет и он спасет сына любой ценою. — Душа моя, ты должен сделать, как я велю. Вам с Димитром нужно бежать. — Как это — бежать, папенька? Почему же? Куда? — Новость пробудила в омежке сотни вопросов. И страх. Всепоглощающий страх, застывший в травяных глазах. Его тятенька никогда не был столь решителен, как сейчас. Всё больше он видел папу робким, нежным родителем, что ворковал с ним, укладывая спать. Или заставал его за рукоделием по вечерам, когда рыжий свет, льющийся из камина, придавал осунувшемуся лицу особого благоговения. Но таким, как теперь... Никогда. Такой непримиримый тон настораживал и Димитрия. — Ваша милость, Алексей Николаевич, задумка графа и правда ужасна, но... Куда нам деться с Антоном Андреевичем? Этот вопрос побудил проявиться истинное волнение Алексея: мужчина вздрогнул, а глаза неспокойно забегали. — Димитр, выслушай меня внимательно. Сейчас граф отправится к причалу, встречать гостей. Возьмите эти деньги, — изящным движением омега извлек из одежд увесистый мешочек, — и отправляйтесь севернее от замка. У перекрестка будет карета, которая доставит вас к моему двоюродному дяде. Он немного странноват и возраст его глубоко почтенен... Однако он, как прежде, великодушен. — А как же вы, папенька? Я не оставлю вас! Не оставлю! — Тошка, забыв о своих ранах, резко поднялся с кровати, хватаясь за омегу. Как можно? Отправиться неведомо куда, оставив родного человека на волю судьбы. Не знать, что с ним будет и увидятся ли они когда-нибудь вновь. Юноша не мог сдерживать горьких слёз, которые беспрестанно текли тонкими ручьями. Крупные капли, стекая к подбородку, отрывались от лица и звук их падения на холодный пол был ещё громче из-за гнетущей тишины. — Я останусь здесь. Сколько смогу сдержу время. — Помилуйте, Алексей Андреевич, этот изверг убьет вас. — Значит так тому и быть. Я устал бояться, mon ami. И помни, Димитр, - у вас мало времени. — Алексей, как понял гувернёр, вкладывал в те слова гораздо больший смысл, указывая взором на Антона Андреевича, потому счел нужным, лишь коротко моргнуть в знак согласия. — Я не смог защитить тебя, Антошенька, но я должен сделать всё, чтобы спасти. — Тят-тень-ка, я не пойду сам, не пойду! — В груди очень сильно давило. Стоило только вздохнуть, как её пронизывала острая боль, как если бы он был птицей, запутавшейся среди острых колючек терновника. — Запомни, птенчик, ты никогда не будешь один. Я всегда рядом. А это, — мальчик ощутил как кожи ладони касается небольшой перстенёк, — будет служить тебе теплым напоминанием и верным оберегом. А теперь, Димитр, собирай мальчика и уходите. Строго, почти холодно мужчина отстранился от сына и, не задерживаясь ни на секунду, покинул комнатку. О его присутствии мог сказать медово-жасминовый шлейф, да и тот уже развеялся. Растаял в воздухе как и тот, кому он принадлежал.       Алексей натянуто улыбался, встречая у порога Льва Михайловича и его новоприбывшего гостя. Омега точно знал, что Тошенька и его компаньон скрылись за холмами далеко к северу уже давно - он самолично тайком смотрел им вслед. Кому бы он мог сказать о боли родительского сердца. Кто бы знал, как Алескей Андреевич корит себя за такое грубое, поспешное прощание со своим дитям. — Ну, дражайший супруг, — голос графа сочился притворной сладостью — где же наш сыночек? Его жених хочет видеть своего омегу немедля. Альфы басисто захохотали и Сомов дружелюбно похлопал по здоровенному плечу своего спутника. — Лев Михайлович, Антону сделалось очень плохо от болезни. Он не смог подняться до вашего приезда. — Так подними его сейчас. — Альфа уже цедил слова сквозь стиснутые зубы. — Немедля! — Да, ваше сиятельство.       Но тем днём граф Макаров так и не увидел обещанного жениха. За пропавшим виконтом и его гувернёром были отправлены злые гончие и свора местной прислуги. Но беглецов словно и след простыл. Очень скоро Илья Андреич заскучал и откланялся, оставив за собой издевательскую просьбу оповестить, коль найдётся беженец. Тогда же обозлённый Сомов ухватил своего мужа, и долгие часы из хозяйской спальни прислуга слышала сдавленные стоны и бранную речь графа. В ночи, когда в смоляном безлунном небе засияли огни звёзд, отворились двери. В проёме стоял Лев Михайлович. На белых рукавах его рубахи виднелись алые пятна. Бульдожье лицо скривилось, не видя рядом прислуги, и на весь коридор раздался громкий голос. — Эй, вы, кличьте лекаря живее. И дьякона. Барин ваш то, кажись, помер.