Босиком по снегу

      День для охоты выдался неудачным. Впрочем, несколько тушек диких уточек висели на боку гнедого коня Арсения Сергеевича, суля аппетитный ужин их немноголюдной компании. Графский шерстяной изумрудный кафтан и добротный меховой плащ стали браться снежной коркой. Да и звери, словно почуяв неладное, притаились. Несколько местных крестьян, согласившиеся сопроводить графа и его друзей, смотрели на баринов со скрытым возмущением — охота уж не идёт, что бродить-то? Ещё и снежная буря вот-вот завоет. — И правда, Арсений, что зазря плутать? Шут с теми кабанами, и так славно отужинаем. — Отшучивался Сергей Борисович, плохо скрывая желание отогреться у огня. Или у податливого тела омеги, как карта ляжет... Впрочем, граф упрямо двигался вперёд, так упорно всматриваясь в белую даль, что лазурные глаза стали побаливать. И впрямь, что это он? На севере удела, вопреки его чутью, было тихо. Редкие деревенские домишки кое-где маячили дымными трубами, словно подвязанные к небу на нитку ёлочные игрушки. А далеко-далеко виднелись знакомые шпили поместья Сомова. Тихо тут, только метель начинает свою тужливую песнь. — Павел Алексеич, ну скажи хоть ты графу! — Не угоманивался генерал, потирая покрасневший нос. — Уж и собачата продрогли, глянь-ка. Свора пятнистых биглей звонко залаяла, услыхав обращение своего хозяина, и принялась мешаться около высоких конских ног. Остроносым сухощавым компаньоном альф был никто иной как Добровольский Павел Алексеевич — отставной военный доктор. Состоявшееся на службе знакомство переросло в крепкую дружбу, которая и побудила Добровольского вместе со своей семьей провести зимние праздники у графа. — И впрями, Арсений, что-то мы задержались, — согласился Павел, — только, Борисыч, собачата твои неспокойны, глянь. Орлиный профиль, выглядывающий из-под добротных соболей, указал на нескольких биглей, носившихся к просёлочной дороге и назад с громким требовательным лаем. Граф, почти согласившийся на уговоры друзей, развернул было коня, как замечание Добровольского его заинтересовало. — Мужики, ну-ка подите проверьте. Мало ли чего собачата учуяли. — Альфа раздавал указания по-свойски, не терпя грубости с людьми. Крестьяне, не смотря на усталость, обрадованные, что могут подсобить графу, мигом пришпорили коней. Проскакав с десяток сажней, мужики соскочили с коней и ахнули: за снежными наносами у края дороги лежал, не шевелясь, парнишка. Один из мужиков по привычке стянул шапку, нервно комкая в мозолистых руках. — Чего сымаешь, дурень? А коли живой? — Да где ж живой, гляди какая стужа. А парнишка-то босой... — Не нашего ума дела. Надо графа кликать. — Крестьянин боязливо глянул на тело и во всю грудь закричал. — Ваша светлость, тут мальчонка в снегу! Пока мужики вошкались, у дороги альфы продолжали беседу. — И что они копаются там? — Арсений Сергеевич не находил покоя. Гнедой под ним, перенимая хозяйское волнение, топтался, вертя длинным хвостом. — Ты, батенька, совсем неспокойный сделался, как губернатором назначили. Всё ищешь подвоха кругом. — Борисыч, не бузи. Ты-то сам как от службы отошёл, всё кутить тянешься. Тебе омегу надо бы отыскать и под венец, под венец. — Тихонько посмеивался Павел Алексеевич над товарищем, не отнимая глаз от нервного графа. Тот был натянут, словно тетива. Всё смотрел и смотрел на фигуры прислуг вдалеке. Доктор на миг допустил мысль, а не помутнился ли ум у Попова? Бывает утома разума валит с ног сильнее усталости тела. — Слыхал, орут чего, — перебил генерал Павла, обращаясь к графу. Но альфа не дождался ответа, потому как расслышав мужицкий оклик, Арсений подстегнул коня и оставил друзей позади. — Чего-чего, — Добровольский вздёрнул поводья, оборачивая кобылу, — парнишку там нашли, давай за Сергеичем.       Вмиг спрыгнув из седла, мужчина в два шага очутился около тела. Высокие черные сапоги, удобные при верховой езде, на земле мешали, не давая согнуть колени. Впрочем, граф не чувствовал этого неудобства. Тотчас он кинулся к юноше, подхватывая тельце с мёрзлой земли. Омега — а худенький нежный мальчик не мог быть ни кем иным — был белее бумаги. Холодный, почти окоченевший. Однако, прижав его к груди, Арсений Сергеевич ощутил слабое, почти ледяное дыхание. — Чего стали, дурни! Чего мальчонку не подняли? — Альфа дернул плащ с плеч, укутывая в него бедолажку. — Так, поди, Богу душу отдал. Небось набедокурил, спозорничал, малец, того и выгнали на мороз с хаты... К тому моменту взмыленные всадники прибыли к жуткому месту. Генерал лишь рассматривал шокирующее зрелище. Вот ведь вызвался он помочь товарищу приглядеть за порядком и тут такое. Не доглядели удел. Да ещё и кого — омегу! — Ты попридержи язык, коли не знаешь, что несешь, болван. — Добровольский грозно приструнил прислугу. — Арсений Сергеевич, ты омежку то кутай и сажай подле себя на коня. — Глянешь его, Павел Алексеевич? — В сапфировых глазах теплилась мальчишечья надежда и беспокойство. — О чём вопрос, друг мой. Только поспешим.       Пятерка коней, казалось, убегала от сумерек и метели. Впереди всех мчал альфа, крепко удерживая юношу.

***

      Не сняв смоляных сапог, только распахнув кафтан, Арсений Сергеевич не находил себе покоя. Подле него, повесив нос, сидел генерал. Тепло кабинета не было столь привлекательным для альф, как по утру. Граф мерил половицы шагами, оставляя следы от потаившего снега. Павел вот уже как битый час не выходил из спальни, куда уложили мальчика. — Наконец-то, Алексеич, — воскликнул Сергей, первым заметив доктора. Павел по-врачебному вытер руки и закатал назад рукава. Худосочное серьёзное лицо могло сперва напугать. Но мужчина невесело усмехнулся, кивком показывая следовать за ним. В гостевой спальне на просторном ложе укрытый пуховым одеялом лежал прекрасный, но заморенный юноша. Арсений тут же подошёл ближе, едва касаясь длинной ладонью нежных кудрей. — Это не холопский мальчик. Думаю, графских кровей. — Начал Павел. — Отчего тогда оказался на улице в такую пору, да ещё босой? Кто омежку оставит на морозе в наше-то время? Виконта, к тому же. — Разумно возразил генерал. Граф отмалчивался. Он разглядывал изнеможённое личико, подрагивающие веки, как невзначай его взгляд застыл на предплечьях. — Павел Алексеевич, что это? — Не веря своим глазам альфа аккуратно взялся за ладошку, оттягивая одеяльце. Выше по руке тянулись воспалённые раны. Волна ярости поднялась, обнажая дикое альфье нутро. — Что это?! Павел был не менее зол, когда его подручные помогали раздеть омежку для осмотра. Его — военного доктора — до злых слёз огорчило увиденное: мальчика жестоко избивали. Да, омеги принадлежат альфе, так закон говорит. Но никакой уважающий себя мужчина не сотворит подобного с хрупкой драгоценностью своей жизни. — Омегу избивали. И не раз. Я зашил некоторые раны. Он очень слаб, но выберется. Граф не верил своим ушам. В его уделе происходит подобное... Он выяснит, кто эта тварь и собственноручно подпишет указ о казни, которой он добьётся наверняка. Если юношу так били, что ж... — Алексеич, а что до... нежного здоровья омеги? — Граф испытывал некую неловкость за такой деликатный вопрос. — Не снасильничали, Арсений Сергеевич. Цел мальчик. Совсем юный, совсем скоро должен был потечь, но пока болезнь сильнее. — В ответе ощущалось облегчение врача — хоть в этом не тронула беда омегу. Будучи взрослым альфой граф знал, что аромат слышен только у течных омег. А этого он учуял бы и за закрытой дверью — юноша пах сладкими заморскими апельсинами. И означало это только одно. — Я чую его. Этот омега — мой. — Твёрдо проговорил мужчина. — Я должен узнать, кто с ним совершил это. Собравшиеся в комнате альфы были не юнцами, так что утверждение графа было для них очевидно, ещё когда тот злобно осматривал округу, прижимая на морозе спасённого мальчика. — Быть может, это поможет в поисках. — Добровольский протянул графу перстенёк, на котором мелкими буквами было выведено имя. — И вот ещё — мальчик несколько раз звал какого-то Димитра. Думаю, он был не один в пути. — Я возьму людей и проверю ту местность, — отозвался Сергей Борисович. Он был хмур. Его несдержанность и халатность тоже должны быть искуплены. Губернатор понемногу приходил в себя. Минутная растерянность уходила. Он вновь становился собой, — твёрдым, решительным и непоколебимым — но теперь Арсений имел за цель защитить обретенного омегу. Граф осмотрел кольцо при свете трясущейся свечи. Витиеватый почерк гласил "А. Шастун". — Это сын графа Шастуна, — не веря прошептал он. — Сомов, сукин сын.       К полуночи, сквозь буран, Сергей Борисович отыскал Димитра. К удивлению Павла, взрослый омега оказался невредим и здоров, только страшно замёрзшим и перепачканным соком волчьей ягоды. Он поведал баринам страшную историю об Алексее Николаевиче, Сомове, их с Тошенькой побеге и о его чудесном спасении. Гувернёр долго откланивался за спасение Тошки. После, заалев и пряча глаза, он поблагодарил генерала. Димитрий долго справлялся о самочувствии воспитанника и даже просился к нему. Однако граф настоял на том, что такой в тяжелый для обоих омег день им необходим отдых. На том и сошлись.       Тем же вечером написанное крупным твёрдым почерком послание, обозначенное как срочное, было отправлено в столицу.