Босиком по снегу

      В гостиной было натоплено. Со стороны камина доносился тихий треск — сухие сосновые дровишки источали приятный аромат. Красные бархатные гардины, подобранные как на театральной сцене, открывали вид на просторный хозяйский двор. За стеклом больше не буянила метель. Напротив, в ясном синем небе блистало полуденное солнце, играя лучами на пушистом покрывале снега. Снегири, подкармливаемые детишками Добровольских, нагло стучали в стёклышки, требуя привычного лакомства. Вопреки ожиданиям графа, гостиная не пустовала. Поутру прислуга по его наказу установила пушистую ель, и теперь около деревца вертелись сыновья Павла Алексеевича, которых ежеминутно приструнивала Лясенька в надежде спасти ценные стеклянные украшения. Заметив Антона Андреевича в сопровождении губернатора, жена Павла тут же окликнула непоседливых альфочек. — Мальчики, довольно баловаться, вам следует приниматься за занятия. — Но, матушка, ведь праздники. — Захныкал меньший. Однако, заприметив вошедшую пару, мальчик любопытно вытянул шею и мигом оказался возле них. — Арсений Сергеевич, Арсений Сергеевич! Платошка требовательно трусил за штанину посмеивающегося альфу. — Слушаю вас, мой юный друг, — граф склонился к сорванцу, усердно скрывая усмешку. Светловолосый мальчуган с минуту разглядывал незнакомого омегу и, потянувшись к уху мужчины, громко прошептал: — Арсений Сергеевич, а этот красивый омега — ваш муж? Услышав эти слова, Антон Андреевич зарделся, припрятав глаза. — Это мой жених, Платошка. — Альфа добродушно захохотал, ероша светлые кудри. — Однако, маменька вас ждёт, друг мой. Мужчина жестом указал на подошедшую Ляйсан. Та извиняющимся взглядом смотрела на юношу: — Вы уж простите его, Антошенька. Он всё любопытничает, сил нет. — Нет-нет, не извиняйтесь, прошу вас! — Омега хоть и был смущен, обиды не держал: ну что же могло подумать дитя, видя альфу и омегу вместе? Да и радовали его слова Платошки. Выходит, их с Арсением Сергеевичем... истинность даже для невинного ума заметна. Сам же Антошка всё ещё тушевался от этой мысли. Омега хорошо помнил пробуждение в неизвестной постели... Поздним вечером он открыл глаза, ожидая кругом увидеть сугробы, а вокруг была только полутьма и острый запах кедра. Его источником являлся альфа, сидевший в кресле подле изголовья. Мужчина, только завидев открытые веки, поднялся и даже не успел и слова сказать, как Антоша истошно закричал. — Не бейте меня, не бейте! — Омега сбился в комок под одеялом. Ситуация была пугающе знакомой: он снова был одет лишь в нательную рубаху, как когда его наказывал Лев Михайлович. А тут ещё и альфа, который застал его в таком виде. Наверняка этот мужчина его и изловил для Сомова, когда они с Димитром убегали. Омега зарыдал сильнее, закрывая руками тело — теперь ему не спастись, теперь за все эти проступки его накажут очень сильно. Арсений Сергеевич замер. Он ожидал смущения, неловкости, опасения юного мальчика, но чтобы такого страха... — Умоляю вас, мой дорогой, послушайте, я не причиню вреда. — Опасаясь ухудшения состояния мальчика, граф отступил от постели. Тогда же на громкие крики прибёг Димитр. Появление знакомого омеги поначалу обескуражило мальчика, но опосля он немного успокоился. Альф, однако, подпускать, даже после беглого объяснения гувернёра, отказался. Через Димитра и Павлу Алексеевичу пришлось передавать успокоительный отвар и другие лекарства. Юноша окончательно перестал тревожиться только когда комнату заполнили омежьи ароматы — почувствовав сложность положения и Ляйсан Альбертовна поднялась с постели, чтобы помочь мальчику. Всё это время за ранящей сердце картиной наблюдал, замерев неподвижной статуей, Арсений Сергеевич. В тёплом свете свечей тёмные тени под глазами были ещё чернее, а меж насупленных бровей легли глубокие мрачные борозды — губернатор будто сам ощущал отчаяние и боль. Его альфье нутро раздирало грудину изнутри — неужто он так пугает собственного омегу? Неужто душу и тело мальчика так сильно ранили, что омежья суть отвергает опеку истинного? Невесёлые размышления тогда прервало твёрдое дружеское похлопывание стоящего рядом Павла. — Мальчик признает тебя, Сергеич, не тревожься. Оно наладится, наладится, как пить дать... — Антон Андреевич, вы не против того, что я назвал вас женихом? — Граф говорил очень осторожно, пытаясь не спугнуть омежку. Он и не ждал, что мальчик вскоре решится сам побеседовать с ним, потому старался не всполошить трепетный миг. Однако юноша молчал, будто размышляя о чём-то отстраненном. — Антошенька, вам нездоровится? — Мужчина легко подцепил тонкие пальчики, напоминая о себе. Нежное обращение и прикосновение теплых рук пробудило юношу. Он вскинул свои травянистые глаза и невинно махнул густыми русыми ресницами. — П-прошу прощения, Арсений Сергеевич, я... Я... — Омеге было неловко находиться возле этого статного мужчины, так смущающее открыто глядящего в глаза. — Я не услышал... В-вашего вопроса. Альфа, вопреки укоренившимся ожиданиям омеги, не рассердился и даже не журил его за нерасторопность. Он, всё так же не отпуская тонких пальчиков, приложил их к своим губам. — Вы не сердиты на меня за то, что я вас назвал своим женихом? Происходящее для Антона Андреевича было чем-то ужасно волнующим. Тепло губ графа показалось юноше таким приятным, что он даже испытал стыд — ведь наверняка это неприлично для омеги. — Что вы, ваша милость, ничуть... — Антоша залился алым цветом, опустив голову, словно пытаясь скрыть личико кудряшками. — А это... Это правда, что я — ваш жених? — Вы мой истинный. — Альфа коснулся подбородка омежки, побуждая не скрывать глаз. — Вы не просто мой жених, вы — мой муж хоть сейчас, если вас не страшит это. Всё же, являясь губернатором удела, я первостепенно наделён правом заключать браки. И свой в том числе. Закончив свою речь граф был готов дать себе пощечину. Такие пламенные признания, такой напор могли напугать неопытного омегу. Арсений ожидал после своей глупости чего угодно: испуга, слёз, даже — чего греха таить — обморока. Но Антошенька стоял, немного по-детски заламывая пальчики и словно припоминал заготовленную речь. Ах, верно! Ведь они искали в гостиной того самого тихого места, чтобы "говорить одни", так сказал мальчик. — Арсений Сергеевич, я-я х-хотел бы сказать... — Омежка так волновался, что смятение его тела было видно наяву. — Антошенька, присядьте, вы весь дрожите, — альфа, удерживая за локоть, провёл мальчика к мягкому креслу у камина и, усадив, опустился перед ним, согнув колени. Необычное для альфы поведение ещё больше смутило Антона Андреевича. Лев Михайлович так никогда не разговаривал с тятенькой, а что до других альф... Он и не знал, как те ведут себя. — Говорите, Антошенька, говорите, — Арсений обхватил похолодевшие ладошки, в надежде унять беспокойство. — Я хотел вам сказать, что не очень хорошо знаю, как мне подобает вести себя с вами. Отчим... — Юноша зажмурился, тяжело сглатывая при упоминании Сомова. Все слова забылись и ему показалось, что он несёт полный вздор. — Отчим запрещал тятеньке рассказывать мне про замужество и... Все такие вещи. Н-но м-мне очень нравится...  Ваш... Ваш запах. Ой, Боженьки, я говорю неприличные вещи, простите, — омега попытался встать, закрыв ладонями пунцовое лицо. Сквозь плотно сжатые пальчики послышались тонкие всхлипы. Альфа тут же перехватил возлюбленного и, опустившись на кресло вместо него, усадил на руки. — Не надо, мой славный мальчик, не надо плакать. — Арсений Сергеевич почувствовал как тот напрягся в его объятиях, но ронять слёзы перестал, — не бойтесь меня. Я ваш истинный и не сделаю ничего плохого. А что до вашего незнания... — Граф и правда был потрясён средневековым подходом Сомова к воспитанию омеги. Ох, и мало Арсений ему навалял! Теперь не принято скрывать такие вещи от юношей. В пансионатах давным-давно рассказывают об отношениях альф, омег и бет. Учат, как понимать свою сущность и сущность супруга. Рассказывают об ароматах, природной тяге и истинности. А этот нежный цветок, чистый, как дитя, винит себя за обычное проявление омежьей природы. Нутро, что обретя истинного, тянется всем естеством к нему. — ... вам не нужны особые знания, чтобы почувствовать сердцем, как вы мне дороги. Ведь вы это чувствуете, верно? Глубокий бархатный голос успокаивал Антошу. От домашней рубахи альфы исходило тепло и убаюкивающий пряный кедровый аромат. Близость смущала — омега чувствовал биение сердца, объятия крепких рук, горячее дыхание у своих щечек. — Верно, Арсений Сергеевич. — происходящее было так приятно и так неловко, что для ответа он не посмел показать глаз. — А что до остальных супружеских вещей... Я научу вас им сам. — Проворковал тепло граф в порозовевшее ушко юноши, который и малейшего понятия не имел, о чем именно ведёт речь мужчина. — И, полагаю, вам не стоит называть меня по отчеству, когда мы одни, если вы согласны быть моим мужем. Замужество! Антону пришлось показаться, отрываясь от широкой груди, — он так и не дал ответа. — Арсений Сергеевич... Ой, Арсений... Я-я совсем не привык ещё... — Юноша ощущал неудобство, называя этого важного мужчину просто по имени. — А, можно вас просить... Чтобы не надо пиршеств? Просто чтобы тятенька был, Димитр, да Борис Сергеевич с Павлом Алексеичем и Ляйсан Альбертовна. Я согласен быть вашим мужем и так, только пусть мы поженимся прямо тут, дома. Арсений Сергеевич, услыхав из уст истинного то заветное "дома", невероятно обрадовался, соглашаясь с умилительными условиями будущего мужа. До-ма. Значит, омега и впрямь обрёл его с ним. Да и какой чудный — какой столичный баловень пожелает тихой, скромной помолвки?...       Тем днём, услыхав радостные известия, всё имение Попова стояло на ушах, вопреки желанию Антона Андреевича. Добровольский с Борисом Алексеевичем пропали на несколько часов, вернувшись после полудня с двумя корзинами сладостей и заморских сочных плодов. Под зорким надзором Ляси у обоих альф были изъяты и несколько ящиков игристого. Детвора, переняв всеобщее веселье, шастала то в опочивальне Антоши, во все глаза рассматривая прекрасного жениха, при этом глупо хихикая, то у ёлки, по очереди срывая конфетки с колючих веточек, то у "тяти Лёши" — как сами мальчики прозвали Алексея Николаевича — выпрашивая сказки у взрослого омеги. Сам он, узнав о неожиданном празднестве, оживился и велел, несмотря на протесты Димитра и запреты Павла Алексеевича, нести сыновью одежду и иголку с нитками. Слабыми, но все такими же умелыми, пальцами он, до самого вечера, украшал наряд Антоши. Наибольшее любопытство, естественно, Роберт и Платон испытывали к вечеру, когда матушка с Димитром выставили их вон из покоев Антона Андреевича — тому предстояло нарядиться, хоть до конца он совсем не понимал, что следует после торжества. Что меняется? Он всё так же останется благодарным Арсению Сергеевичу за спасение, всё так же будет уважать его и... точно так, как сегодня, будет рад ощутить его губы на своей ладони, если супруг повторит этот приятный жест. — Лясенька, а зачем люди женятся? Вот вы с Павлом Алексеевичем почему женились? — Молодая женщина как раз укладывала завитки кудрей, когда ее настиг неожиданный вопрос. Она отыскала взглядом Димитрия, но тот и сам растеряно пожал плечами. Ему-то откуда знать, он, покаместь, омега свободный. — Потому что мы с Павлом истинные, Антошенька, предназначенные друг другу. Потому что любим друг друга. — Мудро ответила омега. — Ну-ка присмотрите на меня, мой дорогой. Да на вас не наглядишься! Омежку обернули. С овального окошка зеркальца на него смотрел худенький парнишка в чудесной светло-голубенькой рубашечке и таких же штанишках. Его одежда была широкой - Павел Алексеевич запретил стягивать тело тесными одеждами, чтобы не тревожить раны, ведь те только пошли на поправку. Ляйсан и правда чудесным образом уложила нежные локоны, которые обрамляли персиковую розовизну щек, не так давно тронувшую их. — Ой, и правда красивый, — осторожно коснулся омежка сначала рубашечки, а после тонкого личика. Димитр, наблюдавший за воспитанником в стороне, едва не лил слёзы. Таки услышал кто-то свыше его прошения — отыскался для мальчика хороший альфа.       Тот самый альфа, имея давнюю привычку решать важные вопросы в кабинете, к вечернему торжеству собирался там же. Павел Андреевич с Сергеем Борисовичем не упустили возможности разлить по паре капель бренди, как они выразились, для успокоения нервов. — Ну, Сергеич, за тебя и твоего истинного, что так нежданно скрасил твою холостяцкую жизнь. — Салютовал генерал бокалом. — Н-да, Арсений Сергеевич, выходит, свалился мальчик, как снег на голову.  — Насмелился пошутить доктор. Граф улыбнулся, спуская с рук грубоватую выходку. Всё же, врач, а юмор их немного необычен для простого обывателя. — Скорее, Павел Алексеич, пришёл ко мне сам, босиком по снегу. — Друзья тепло улыбнулись, переглядываясь. Видать губернатор этим вечером сдался на волю чувств. В другой день они бы и выдумали колкую шутку, но не сегодня. Кто же станет тревожить альфу в момент, когда он станет не на словах, а на бумаге мужем своему истинному? Торжественный мундир подчеркивал статность и высокий рост губернатора. Но сам мужчина не находил покоя, то поправляя наряд, то подчищая и так вылизанные до блеска сапоги. — Ну что ты, Арсений Сергеевич? Чего маешься? — Поинтересовался Добровольский, протягивая янтарный напиток. — Не буду, Алексеич. — Альфа отрицательно кивнул головой. — Вдруг Антошка испугается этого запаха. — И то верно. — Доктор утвердительно махнул головой. — Я-то, дурень, и забыл... От внимательного товарища не ускользнула тень неловкости и мальчишачьего стеснения. — Арсень, случилось чего, — тихо шепнул альфа, напоминая о достаточной разнице в их возрасте. Добровольский ему близок, как никогда не был близок отец. — Я это, Алексеич, можно, как у друга... Да и как врача, спрошу? — Синие глаза смотрели с беспокойством. Павел смекнул, что разговор пойдёт об Антоне Андреевиче. — О чём речь, конечно, друг мой. — Я-то... Ночью брать Тошку не стану. Дурно как-то, мальчик не тёк даже. Я теперь думаю, а не поторопил ли я его с браком? Он совсем не знает ничего. Как бы не пугался меня потом. Да и в постели... Отчасти Добровольский понимал тревогу друга. Он еще не забыл, как с часа два пояснял будущему супругу Арсения, что он врач. Что дурного ничего нет, если он снимет швы с его ран. Тогда он от Антона Андреевича и узнал, что Сомов вложил в юную голову. Но было и большее, что могло стереть эту грязь — то, с каким трепетом Тошка выведывал у Павла о своём спасителе — о графе Попове. — С браком поторопиться нельзя, друг мой. Зачем мешкать, если супружество неизбежено, — Алексеич попытался разогнать лишнюю тревогу. — Он к тебе тянется сердцем и душой. А коли тянется нутром, то и телом сам потянется. Ты ему сначала сам расскажи, деликатно, а потом помаленьку тело само попросит. Арсений облегченно улыбнулся, хватая в медвежьи объятья друга. И верно, что он, ей богу, как юнец. — Да хорош, хорош! Поставь Алексеича на место, от старика ничего не останется! — Хохотал генерал. — Арсений Сергеевич, а там ваш жоних уже нарядииился! — У порога стоял хитро улыбающийся Платоша, сверкая перепачканной в шоколаде моськой. *** Вечер своей свадьбы Антон Андреевич запомнил до мелочей. В память врезалась каждая деталь: его одёжка, сверкающая в гостиной ель, длинный стол, полный ароматных вкусностей, немногочисленные, но отчего-то очень шумные гости, сверкающие золотые ободки, размашистая подпись графа и сам Арсений - нежно глядящий на растерянного мужа. Антоша запомнил, как гости кричали "горько". — Арсений, а зачем все так кричат? — Юный супруг крепко хватался за подставленный локоть, наивно хлопая ресницами. — Это значит, что гости хотят нашего поцелуя, Антошенька, — Арсений опустил ладонь между лопаток мальчика и коснулся второй лица, оставляя на пылающей щеке едва уловимый поцелуй. За полночь уютное празднование утихло. За столом, ссылаясь на теперешнюю ненадобность своего присутствия возле Антона Андреевича, остался только Димитрий. Сергей Борисович, страшно переживая об опечаленном омеге заявил, что пробудет с ним столько, сколько потребуется. — Неужели Димитр так сильно опечалился из-за моего замужества? Он всё равно мне будет очень дорог. — Не унимался Тоша, ступая на порог их общих с графом покоев. — Что ты, душа моя, он за тебя очень рад. — Посмеивался Арсений. — Хочешь открою тайну? Они с Сергеем влюблены друг в друга. Антошка только удивлённо охнул, алея маковым цветом. И как это он сам не додумался?... За размышлениями он и не осмотрелся толком. В большой комнате, освещенной лишь огнём камина, было тепло и пахло его супругом. Посреди опочивальни стояла большая кровать со светлым балдахином. Юноша, юркнув в узеньку гардеробную, удивился: как предусмотрительно слуги перенесли сюда его одёжку. Омега принялся менять свои одежды на спальные. Он и не думал об этом моменте их супружеской жизни. Как это спать, когда рядышком другой человек, хоть и очень дорогой тебе?... Когда он показался, облачённый в спальную рубашонку, Арсений Сергеевич уже ожидал его в постели. Он откинул уголок пухового одеяла, приглашая застенчивого мальчика. Арсений Сергеевич не назвал бы себя неопытным, ни в коей мере. В его ложе бывали омеги, принимавшие в постели самые откровенные позы. И только с этим мальчиком, расположившимся почти у самого края кровати, хотелось встречать утро и провожать вечер. Альфа решился приблизиться к тонкой спинке, проводя по острому плечику. — Тошенька, зачем же так далеко? — Мужчина подхватил лёгонького супруга, что успел только пискнуть, и уложил подле себя. — Рядом со мной тебе будет теплее, маленький. Юноша немного поёрзав, с опаской, уложил ладошку на широкую грудь и, глубоко втянув аромат мужа, поднял глаза. — Я... я кажется, люблю... т-тебя? В душе Арсения взрывались миллионы фейерверков счастья. — И я тебя люблю, Антошенька, — альфа прижал супруга крепче, зарываясь носом в кудри, что едва пахли сладким апельсином.