RIDICULOUS

Дождь бьёт в окно короткими рывками — ветер толкает потоки воды то на север, то на восток. В Морио льёт весь день, руша всем планы на субботний вечер. Большинство предпочло бы отсидеться дома, спрятавшись от водяного штурма. Рохан тоже об этом думал, но вместо этого стоит у окна своей студии и размышляет. О чём? В одной из новых глав «Pink Dark Boy» главный герой должен встретиться с бывшим союзником. Рохан представляет эту сцену мрачной и меланхоличной, с неожиданным и неприятным поворотом. Идея приводит его в восторг до головокружения. Он хочет, чтобы фон сцены напоминал об их прошлых отношениях. Как ни странно, местом их последней встречи стала закрытая территория за кладбищем, и именно её он берёт за основу. Сходить туда и сделать набросок — проще простого. Проблема лишь в том, что он помнит, какое сегодня число, и колеблется. Ему хочется зарисовать это место с разных ракурсов, да и погода подходящая — в манге тоже должен идти дождь. Это идеальный шанс добиться реалистичности и сделать новую главу ещё лучше. Поэтому он делает глубокий вдох и идёт в спальню переодеться, игнорируя тревожное чувство, которое, крича, предостерегает его от этого решения.

***

Рохан паркует машину, выходит, берёт зонт и сумку с принадлежностями для рисования. Готовый идти, он решает всё же остановиться у могилы Рейми, как и в прошлый раз. Но дело не только в уважении. Нет, он ещё и от чего-то пытается убежать, избежать чего-то неприятного. Он быстро шепчет молитву, покачиваясь под струями ливня, после чего словно прирастает к земле перед местом захоронения девушки, не в силах сдвинуться с места. Ну чего встал, иди. С какой стати он будет тут мокнуть? Художник оборачивается, осматривая ряды надгробий. Он никого не видит. Пусто. Кому ещё, кроме меня, придёт в голову сюда в такую бурю переться? Он уговаривает себя продолжать идти. Рохан наклоняет зонт пониже, чтобы не промокнуть насквозь. Высокие кожаные сапоги защищают от брызг и потоков воды вокруг. В другой ситуации он бы переживал за одежду, но сейчас готов пожертвовать чем угодно ради пары хороших набросков. Сапоги выше колен, которые так здорово смотрятся с его узкими брюками и отлично сочетаются с серо-коричневым цветом надгробий, погружаются в мутную воду, пока он шагает по главной дорожке. Длинный плащ развевается на ветру. Рохан чувствует себя чужаком, словно он сбежал от мира живых, чтобы бродить среди мёртвых. В голове — сплошная тревога, пока он идёт прямо вперёд, вдоль рядов надгробий. Он выходит к знакомому ряду, где перед могилой бывшего начальника полиции возвышается семейное надгробие, и останавливается. Подняв зонт, он видит парня, которого почему-то ожидал здесь увидеть. Джоске стоит перед могилой деда, не обращая внимания на мокрую траву, в которую упираются его колени. Рохан замечает, что с последней их встречи Джоске определённо подрос. Сейчас, в свои восемнадцать лет, парень вытянулся и заметно возмужал. Его плечи стали такими же широкими, как у Джотаро, и, скорее всего, как у его отца в молодости, а может, даже шире. В их семье все мужчины крупные, красивые, с отличными генами, благодаря которым их тела словно высечены античными скульпторами. Ну, Джоске всегда был, скажем так, немного… особенным. Талия Джоске всегда была такой же узкой, как у Джотаро, но при этом всё его тело казалось более округлым, что ли, даже немного пухлым. Глаза большие и яркие, но светятся не так комично, как у Джозефа. В нём есть какая-то мягкость, но в то же время и сила. И ещё эта женственная утончённость, кошачья изящность и собачья преданность, от которых у Рохана всегда чешутся руки взяться за карандаш. Сейчас, стоя под дождём, Рохан очень хочет достать свой скетчбук. Но что-то в этот раз его сдерживает. Джоске промок до нитки. Ветер безжалостно растрепал его волосы, взбив помпадур так, что привести его в порядок уже не получится. Но, похоже, ему всё равно и на дождь, и на причёску — совершенно убитый горем. В прошлый раз его плечи едва заметно дрожали, но сейчас он рыдает навзрыд. Всё его тело сотрясается от рыданий. Он не произносит никаких нежных слов, обращённых к деду, только слёзы льются по его лицу. Почему? — всё, о чем Рохан думает в тот момент. И почему же парень в этом году так убивается? Ведь после всех пережитых им и всем городом событий наконец-то наступило спокойствие. Рохан не видел Джоске ни после смерти деда, ни после схватки с Кирой. Но что-то ему подсказывает, что юный Джостар тогда плакал так же горько, если не меньше. Сейчас от него просто исходит какая-то безудержная печаль. Рохан теперь жалеет, что вообще пришёл сюда, надо было слушать свою интуицию. Он не хотел это видеть, как бы любопытно это ни было. Существовала черта, которую он не решался переступить — он и так уже видел слишком много сторон этого голубоглазого мальчишки, чтобы принимать ещё и эту. Ему хочется оставить его в покое, но теперь, когда он так близко, он задумывается, не стоит ли подойти ещё ближе. Дождь явно не собирается прекращаться в скором времени, а пацан весь дрожит, всхлипывает и шмыгает носом. Как ни странно, он думает о Рейми и её доброте. И вот он делает глубокий вдох и обходит высокое семейное надгробие, за которым прятался. Гром грохочет раскатами, скрывая его приближение. Когда небо на миг замолкает, он уже стоит прямо за спиной мальчишки. Он наклоняет зонт вперёд, не особо заботясь о том, что сам может промокнуть. На нём плащ, а на Джоске только толстовка и джинсы. Проходит какое-то время, прежде чем плачущий парень понимает, что поток воды больше не обрушивается на плечи. Он оборачивается, видит перед собой высокие кожаные сапоги, а потом быстро снова отворачивается. Голос его дрожит, когда Джоске выдавливает: — Прошу прощения, господин, мне, наверное, пора домой… — Я что на могильщика похож? — ровно отвечает Рохан, не желая добавлять что-либо ещё. Ему просто хочется, чтобы мальчишку перестало хлестать ветром и сечь дождём. Парень оборачивается и поднимает на него взгляд. Нос красный, а из опухших глаз всё ещё градом катятся слезы. Это вызывает у мангаки какие-то чувства, но он не может понять, какие именно. Его слишком отвлекает абсолютный ужас, написанный на лице Джоске. — Уйди, — тихо произносит он, пряча свои заплаканные голубые глаза, прежде чем повысить голос. — Просто отъебись! Рохан не двигается, оставаясь совершенно неподвижным. Он даже не уверен, дышит ли сейчас. — Ты чё, оглох?! Я сказал — потеряйся отсюда нахуй, Рохан. Приходи и доставай меня в другой день, а лучше вообще никогда больше не приходи. Оставь меня наконец в покое. В этой перемене ролей есть некая ирония. Сколько раз Джоске слышал те же самые слова? Бесчисленное множество, и, что удивительно, сам Джоске редко оставляет Рохана в покое. Сейчас же у Рохана не хватает смелости и решимости, чтобы развернуться и с холодной головой уйти. — Да ты, блять, издеваешься надо мной? — Джоске скалит зубы, рычит, разворачивается и встаёт. Рохан поднимает руку, чтобы удержать парня под зонтом. — Оставь меня в покое, Рохан, я не шучу. Парень отталкивает художника рукой, но тот не двигается с места. Даже шагу назад. Он твердо стоит на своём. Лицо Джоске теряет прежнее выражение небрежного гнева, и новые слёзы наворачиваются на глаза, заставляя его с трудом сдерживать рыдания. Он сгибается пополам, и длинные пряди волос скрывают его лицо. — Пожалуйста… — он шепчет, разбиваясь на мелкие кусочки, вся злость уходит, оставляя Джоске возвышаться над Роханом с умоляющим слезливым взглядом, пока по небу прокатываются новые раскаты грома. Словно сама земля подталкивает Рохана к действию. И он действует. — За кладбищем, кстати, есть заброшенный обрыв, знал об этом? — Закройся. — Нашёл на старых картах Морио. Сейчас перекрыто. — Закройся нахуй! — Видел там за деревьями какое-то старое сооружение. — Я сказал тебе ЗАКРЫТЬСЯ, БЛЯТЬ! — Джоске орёт ему в лицо, сильно и быстро хватая художника за лацкан, готовый швырнуть его назад в грязь. Рохан крепко сжимает его запястье свободной от зонта рукой. Не дрогнув, он сохраняет поразительное спокойствие, хотя в глубине души Рохан начинает осознавать, что его оправдания для себя самого звучат всё менее и менее убедительно. Зачем он вообще здесь, препирается с Джоске? Ответ на этот вопрос приходит неожиданно, вместе с приглушённым всхлипом, вырывающимся из груди темноволосого юноши. Этот звук, полный невысказанной боли, заставляет Рохана наконец поднять взгляд и встретиться с Джоске глаза в глаза, удержав его взгляд дольше, чем на мгновение. Поскольку Джоске наклоняется вперёд, Рохану даже не приходится задирать голову, достаточно просто перевести взгляд вверх. Пусть всё катится в ад. Он подчиняется своему непредвиденному желанию собрать все те осколки, что остались от его утончённой израненной музы, и склеить их вместе. — Если уж собрался реветь под дождем, то реви хотя бы там. А то заболеешь… Глаза Джоске расширяются, зрачки дрожат, бегая по лицу мангаки. Рохан думает о громыхающем небе над ними, глядя на это трепещущее голубое сияние. Он отводит взгляд, прежде чем это станет слишком невыносимо. Мужчина фокусируется на руке, которая всё ещё сжимает отворот его плаща. Он обхватывает её своей и снова смотрит на парня. Рискуя, он отстраняется от Джоске, оставляя того под самым краем зонта. — Ну, пошли. Немного обсохнешь, а потом пойдёшь домой. Джоске смотрит неверяще. С тихим «хорошо» парень послушно следует за ним, стараясь держаться как можно ближе, чтобы оставаться под зонтом. Художник ведёт их сквозь кусты, окаймляющие кладбище, и перед ними внезапно возникает изящная мраморная беседка, похожая на небольшой павильон. Они осторожно ступают на единственную невысокую ступеньку и оказываются в сухом, уютном укрытии, защищённом от непогоды. Рохан наконец опускает зонт, энергично встряхивает его и складывает, но не прячет в чехол — он прекрасно понимает, что тот ему совсем скоро снова понадобится. Прислонившись спиной к массивной колонне, которая поддерживает тяжёлый, резной каменный свод бельведера, Рохан наблюдает за подростком, пытаясь угадать, что тот предпримет дальше. Джоске словно прирос к месту, он замирает под первой аркой, смотря за беспрерывными потоками дождя, которые падают с края покатой крыши прямо перед ним. Рохан приходит к выводу, что парню необходимо немного времени, чтобы прийти в себя, поэтому он неторопливо присаживается на скамью и достаёт из сумки свой толстый альбом для зарисовок. Он начинает тщательно зарисовывать все детали их небольшого убежища, внимательно осматривая и мысленно отмечая все новые трещинки, сколы и следы времени на поверхности старого камня, появившиеся с момента его последнего визита в это тихое, уединённое место. Мангака даже специально принёс с собой папку с предыдущими эскизами, чтобы сравнить их со своими новыми рисунками. В конце концов он поворачивается к морю, которое видно поверх разросшихся цветов и деревьев, окаймляющих край обрыва. Его взгляд приковывает одна деталь: капля дождя срывается с крыши и попадает точно в чашечку цветка, который, кажется, тут же впитывает драгоценную влагу. Когда он изображает эту сцену в трёхпанельном развороте, то пишет рядом кое-что ещё. Как только его ручка отрывается от страницы, голос, не его собственный, читает это вслух: — «Ужасы этого мира просачиваются из всех щелей. Они низвергаются потоком, а он ловит их — совсем как цветок, вбирающий в себя капли дождя во время бури», — удивленный тем, что его мысли озвучивают, он оборачивается и видит Джоске, склонившегося над скамьей, на которой сидит Рохан, чтобы рассмотреть рисунок. — Это что, типа, вдохновение для твоей манги? Голос Джоске ровный, но всё ещё слышно, что он не до конца успокоился. Тон чуть выше обычного, как и его пульс. Думая, что сможет отвлечь Джоске от его печали, Рохан честно отвечает: — Может быть. Иногда я просто записываю свои мысли. Джоске медленно кивает и усаживается рядом с художником, подтягивая ноги на скамейку, чтобы положить голову на колени. Промокшая джинсовая ткань с противным чавкающим звуком растягивается и складывается. Рохан морщится. Джоске воспринимает это как знак отвращения к его близости, а не как реакцию на звук, поэтому отодвигается подальше, чтобы создать больше пространства между ними. Он даже отворачивает голову, чтобы Рохан не увидел разочарования на его лице. Ему хочется быть ближе, но, очевидно, Рохан не разделяет этого желания, и Джоске приходится смириться с этой мыслью. — Почему ты и в этом году здесь? — спрашивает Джоске, надеясь, что Рохан продолжит разговор, а не вернётся к той гнетущей тишине, в которой Джоске томился, пока художник рисовал, а он наблюдал. — Так ты меня видел. — Ага… ты уходил. — Я хотел найти это место и навестить Рейми. — Да ну? Неужто тебе до неё есть дело? Рохан останавливает перо, которым уже начал набрасывать контуры скрюченной фигуры. Он бросает взгляд в сторону, чтобы убедиться, что парень ничего не заметил. Ему нужно больше времени, чтобы запечатлеть Джоске в этом положении, поэтому следующие слова сами собой слетают с его губ, чтобы удержать модель на месте. — Она спасла мне жизнь. — В смысле? Рохану кажется, что любопытство парня отлично вписывается в эту атмосферу. Мелодия дождя и нить зарождающегося разговора причудливо сплетаются воедино. Сам он представляет себе одинокого певца под дождём, вторящего падшему ангелу. Рохан рисует Джоске, изгиб за изгибом, и тот словно начинает светиться, затмевая собой красоту окружающего мира. Даже без ореола любой зритель поймёт, что эта модель изображена как небесное создание. Совершенное в каждом своём несовершенстве, словно парящее над страницей. — Её убийство. Я был там. — А? — Парень поднимает голову, чтобы посмотреть на него, но Рохан не позволяет ему этого, продолжая говорить. Ему нужно всего лишь немного больше времени. — Она была няней у четырехлетнего ребенка. Рейми и её семью убили. Обнаружив тела родственников и Арнольда, она выбросила мальчика в окно, чтобы спасти его. Он, к сожалению, ничего не помнил из-за травмы. Пока я не выяснил, что это был я. Встретив Рейми в переулке, я пришел сюда найти её могилу, чтобы подтвердить её слова. Смотритель рассказал мне всё. Очевидно, он меня узнал. — Офигеть… так вот в чём дело… ты из-за этого так носился с этим расследованием. Рохан фыркает — одежда Джоске готова. Осталось только закончить волосы. Тёмно-синие, почти чёрные пряди, с которых стекают капли воды, выглядят невероятно потрясающе. — Да. Она меня спасла. Жаль, что я не смог сделать для неё того же. Ему не очень хотелось делиться последней информацией, но он не слишком следил за своими словами, поэтому просто позволил им сорваться с языка. Хотя, возможно, для хмурого подростка рядом это слишком тяжело, потому что тот глубоко вздыхает, в основном чтобы осмыслить слова старшего. — Слушай, а Хаято тебе вообще рассказывал всю историю про Киру, ну, когда тот ещё прятался в чужом теле? Рохан, слегка раздражённый тем, что разговор перескочил на другую тему, произносит очевидное. — Серьёзно? Считаешь, что я общался с Хаято? — Ну да, логично. Тогда ты должен знать… И… Джоске замолкает. Наступает момент тишины. Рохан прекращает рисовать, чтобы не нарушать её. Но в конце концов нетерпение берёт верх. — Что должен знать? Рохан этого не видит, но Джоске на мгновение прикусывает губу. Он раздумывает, уместно ли вообще поднимать эту тему. Но художник заслуживает того, чтобы знать, что его труды не пропали даром, что они действительно окупились. — Ты ведь первый его нашёл… Способность Киры, Bites the Dust, могла отматывать время назад, если кто-то узнавал его личность через Хаято. Ты нашёл Хаято… Ты дважды раскрыл личность Киры. Если бы этого не случилось, Хаято бы не позвонил мне, чтобы разбудить, и я бы не успел встретиться со всеми… — Что произошло за те два раза? — художник, машинально задавая вопрос, наносит последние штрихи. — Ты поплатился за то, что пошёл против неизвестной силы. Рохан заканчивает портрет. Разглядывая сложные детали рисунка, он наконец понимает слова Джоске. — Я умер, — это утверждение, а не вопрос. Джоске прекрасно это понимает, поэтому он позволяет художнику вести разговор, направляя его течение. — Ну, раз так, то мне повезло, что ты был там, пока я в третий раз не умер. У меня есть важное наследие, которое нужно достойно завершить. Моя манга сама себя не закончит. Этот урод… мы о смерти его говорим, и что же он в первую очередь вспоминает? Конечно же, опять свою ебучую мангу. Про друзей думать ведь необязательно, про людей, которые бы рыдали по нему. Рейми бы с ума сошла от горя, увидев, как душа Рохана улетает, после того как она его спасла когда-то. И Коичи, пусть Рохан его и бесит, я знаю, как он восхищается им и его работой. Джоске мысленно злится, мысли закручиваются по спирали, и невольно он вспоминает одну из многочисленных причин, по которым пришёл сюда под дождём. Жизнь такая скудная, скупая на эмоции. Внутри него — пустота, зияет дыра: ни намёка на отца, ни перспективы наладить с ним отношения — только эти тупые часы, что прислал Джозеф. Джотаро вечно где-то пропадает. Мать слишком занята, работает не покладая рук, стараясь обеспечить их существование всем необходимым. И этот факт больно кольнул его сегодня, когда мама сказала, что будет работать вместо того, чтобы пойти с ним, что навестит своего отца позже или завтра, чтобы не идти под дождём. Людям положено скорбеть по своим близким. Его дедушка всего два года как в могиле, а всем уже плевать. Нет, он, конечно, знает, что им не всё равно — по крайней мере, он пытается себя в этом убедить. Но по ним и не скажешь. Об исчезновении Шигечи, кажется, тоже никто не вспоминает. Джоске до сих пор видит перед глазами те объявления о пропаже, выцветшие, промокшие под бесчисленными дождями и снегопадами, которые в конце концов срывают со стен и столбов, потому что чернила расплываются, и их уже невозможно прочитать. Никто, кроме родителей мальчика, наверное, и не приходит на могилу, которую ему, наконец, выделили. А Джоске приходит. Он пообещал себе, что всегда будет навещать Шигечи. И это возвращает его к первопричине его гнева и раздражения: этот художник, вся жизнь которого вращается вокруг его работы, просто не способен понять чувства Джоске. Он не видит всего, что происходит вокруг него. И, скорее всего, он никогда и не увидит, и никогда не поймёт, потому что, кажется, его волнует только то, к чему он сам тянется, то, что интересно только ему. Если бы он тогда умер, Джоске чувствовал бы такую тяжкую, липкую вину; ту же самую вину, что он испытывает из-за смерти дедушки, который погиб в битве, в которой вообще не должен был участвовать. Дедушка умер из-за какой-то невидимой силы, которую Crazy Diamond мог бы одолеть, но не успел. Джоске проклинает свои недостатки, свою медлительность и нерасторопность, из-за которых люди вокруг него умирают, когда он так близко и мог бы помочь. Если бы Рохан умер, это было бы отчасти из-за того, что он проспал — и эта мысль раздавила и окончательно уничтожила его. Ведь даже сейчас Джоске признаётся себе, что ему и тогда нравилось ходить за этим мужчиной хвостиком. Даже если бы не было всех этих глупых чувств, Джоске бы скорбел по нему год за годом. А Рохан, наверное, как всегда, думал бы только о своей манге, даже умирая. Разочарование постепенно переполняет Джоске, вырывается из и без того взвинченного состояния, поэтому он бормочет под нос пару проклятий и громко гаркает, выплёвывая своё мнение всего через несколько секунд после того, как Рохан упоминает о своей возможной смерти. — Нахуй твоё наследие. Рохан с грохотом захлопывает альбом, взбешённый дерзостью слов Джоске. — Ты что о себе возомнил, Хигашиката? Даже если ты меня не понимаешь, есть грань, которую я тебе не позволю перейти. Моя работа — вся моя жизнь. — И ничего больше. Жалкий. — Не такой уж я и жалкий, по сравнению с тобой, размазывающим сопли под дождем. Ты и твоя дурацкая мораль, и вся та показуха, за которой ты прячешь свою никчемность. Зато я хоть в чём-то уверен. Выгляжу ли я так, будто за чем-то прячусь? Джоске наконец снова смотрит на Рохана, и его пробирает неподдельный ужас. С каких это пор этот мужчина вообще задумывается о нём настолько, чтобы хоть отчасти понять, о чём он думает? У него почти вырывается крик, хочется сказать Рохану, что тот неправ, но… он прав. И слёзы, которые уже высохли, снова подступают к глазам. — Это нечестно, Рохан. Его слова заставляют художника замолчать, но не потому что он чувствует себя особенно виноватым из-за своих колкостей. Нет, он имел в виду каждое слово, даже если это ранило парня. Просто ему не нравятся последствия. — Я знаю, — надо признать, Рохан понимает, что сегодня зашёл слишком далеко, поэтому встаёт, чтобы закончить этот разговор. — Пойдём, ты уже достаточно обсох. Я отвезу тебя домой. Тебе нужно переодеться и выпить что-нибудь тёплое. — Необязательно, сенсей. Рохан цыкает — он не хочет сейчас ссориться ещё и из-за этого. — Просто соглашайся уже. — Не надо, сам дойду. — Это неприемлемо. Парень резко вскакивает, возвышаясь над Роханом. Мангака не отступает — он никогда не отступает. Джоске не должен его бояться, но эти изумрудные глаза прожигают насквозь — кожу, его напускную браваду, всё его существо. И всё же он должен дать отпор, даже если это глупо. — Зато приемлемо не давать мне тебя исцелять или даже просто помочь? Сука, я же обычно тебе так отвратителен? Что ты тут разыгрываешь тогда, а? Какое тебе вообще дело, Рохан? Джоске начинает говорить тихо, почти шёпотом, но чем сильнее нарастает беспокойство в его душе, тем сложнее ему выдавливать из себя слова. Он умирал от желания задать Рохану эти вопросы: они давно жгут ему язык. Поэтому его голос становится громче, и последнюю фразу, особенно имя Рохана, он просто выкрикивает. Это проклятое имя, которое не даёт ему покоя. Художнику предоставляется прекрасная возможность всё объяснить, но в голове у него — сплошные помехи. Он отмахивается от собственных клокочущих чувств, которые, по правде говоря, его никогда и не волновали. Он просто выпаливает первую пришедшую в голову чушь. — Я взрослый, для меня всё иначе. У Джоске краснеет перед глазами. — Пошёл ты. Пошёл ты нахуй. Пошёл. Ты. На-ху-й. Какая же ты мразь. Зачем я вообще пытаюсь? В один момент ты человек, а уже в следующий ты… Блять! Как увижу тебя, так и хочется что-нибудь разнести, а потом разрыдаться! Парень стоит перед ним как на ладони, совершенно беззащитный: душа, сердце — всё нараспашку. Слова Джоске — честные; слишком честные для такого человека, как Рохан, поэтому лишают его дара речи. Теперь уже он, словно цветок, нарисованный им ранее, колеблется, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мужчина делает шаг назад — ему не хочется находиться так близко к Джоске. Потому что, несмотря на всё отношение юноши к нему, Рохан защищает людей точно так же, как и Джоске. Пусть даже сам Джоске уверен, что мангака никогда не помогает никому, кроме себя. Рохан хотел помочь, хотел наблюдать, хотел быть ближе. Именно интерес к этому парню привёл его сюда, но в итоге его захватили собственные чувства. Именно поэтому он остался — Джоске нужна была помощь, и это пробудило в нём что-то; но, видимо, это «что-то» оказалось не таким надёжным, как Рохан поначалу полагал. И вот он подводит самого себя. — А хотя знаешь что? Плевать. Забудь. Неважно. Просто отвези меня домой. Я закончил, — сдаётся Джоске, понимая, что перегнул палку. Да чего я вообще ожидал от этого идиота? Что он вдруг поймёт, что я к нему чувствую? Джоске обвиняет Рохана в чёрствости и бездушии, из-за которых весь их разговор и превратился в такую бессмысленную перепалку. Сам Джоске начинает походить на лицемера. Как будто он сам обладает тем эмоциональным интеллектом, которого, по его мнению, так не хватает Рохану. Где-то в глубине души он всё же осознаёт это противоречие. Но Джоске не хочет копаться в себе, ведь он ещё совсем мальчишка, а Рохан — взрослый мужчина. Подростки редко подвергают сомнению свои собственные суждения. Надо было Джоске просто заткнуться, когда Рохан просил его не задавать вопросов.

***

Рохан ведёт машину молча, и парень рядом на пассажирском тоже не произносит ни слова. Джоске сидит поверх плаща Рохана, расстеленном на кожаном сиденье. Печка работает на полную мощность, и Джоске наконец-то перестаёт прерывисто дрожать. Чувствуя себя немного комфортнее, он откидывается назад и смотрит на проплывающий мимо пейзаж, стараясь не думать ни о чём, кроме мелькающих за окном зданий и людей. Он уверен, что после вспышки гнева на кладбище Рохан не захочет с ним разговаривать. Рохан тоже так думает, но, начиная говорить, понимает, что не может удержаться. — Ты сегодня много чего спросил, и я ответил почти на всё. Рохан въезжает в район, где живёт Джоске. Парень объясняет ему дорогу, игнорируя предыдущие слова мангаки. Когда они останавливаются у дома Джоске, Рохан блокирует замки дверей, не давая ему выйти. — Ты должен мне ответ хотя бы на один вопрос. — Я нихрена тебе не должен и ни на какую твою хуйню отвечать не буду, — Джоске перебивает Рохана на середине и говорит поверх его слов, чувствуя себя униженным и разбитым. Дальнейшие насмешки будут слишком болезненны, мучительно. — Может быть, но я всё равно спрошу. Ты будешь в порядке? Джоске перестаёт возиться с дверной ручкой и переводит внимание на Рохана. Его лицо становится бесстрастным, а взгляд голубых глаз тускнеет и непривычно пустеет. — Дверь открой. Рохан получает свой ответ, пусть не прямой и не тот, на который надеялся, поэтому подчиняется. Не глядя на Джоске, он смотрит только на дорогу перед собой. Рохан зажмуривается, когда Джоске с грохотом захлопывает дверь машины, отчего стёкла дребезжат и автомобиль качает в сторону. Парень бежит в дом, стараясь укрыться от дождя. — Блять, — Рохан вздыхает, уронив голову на руль. Лучше бы он сегодня вообще из дома не выходил. По другую сторону двери дома Хигашиката, Джоске снова и снова зовёт маму. Не получив ответа и убедившись, что он один, он съезжает по двери на пол и даёт волю всем переполняющим его эмоциям. Джоске кричит, ни к кому конкретно не обращаясь, хотя, может быть, к Рохану. Впрочем, вряд ли тот поймёт, что творится в душе у парня, даже если услышит его. Пренебрежение к его чувствам и словам, вместе с какой-то странной, неуместной жалостью, рваная симпатия, смешанная с равнодушием, вызывает у Джоске головокружение и тошноту. Да, его тошнит, он плачет и ему невыносимо. Зачем Рохан помогает ему, если всё равно снова и снова ворошит старые раны тем же ножом, который он вонзил в него так давно? Когда горло начинает саднить от криков и ругательств, Джоске снова чувствует, как по щекам текут горячие слёзы, словно ливень за окном, обрушивающийся на него с новой силой. Слёзы льются так, будто он не провёл последние несколько часов в рыданиях. Он жалеет, что Рохан вообще заговорил с ним сегодня, да и в принципе когда-либо. Ведь пока они мирно и спокойно беседовали в беседке, сердце Джоске буквально прыгало от счастья. К сожалению, эта радость быстро сменилась горьким разочарованием. Лучше бы они никогда не встречались.