RIDICULOUS

Рохан возвращается домой раньше срока, прерывая отпуск из-за нападения той женщины. Поездка утратила всякий смысл; художник понимает: раз уж ему грозит смерть, нужно сидеть дома и продумывать дальнейшие шаги. В самолёте он обдумывает, не обратиться ли за помощью к бывшим союзникам, или хотя бы к Фонду Спидвагона. Но не может заставить себя сделать это, ведь признать проблему и попросить помощи — то же самое, что признать свою влюблённость в Джоске. А он ничего к нему не чувствует, и клянётся, что это единственная правда. Джоске — всего лишь мальчишка, к тому же наивный и глупый. Да даже если бы он попытался, что бы он сказал? «Знаешь, я годами тебя изводил, и да, мы оба мужчины. Но, если верить одной психопатке со стендом, я в тебя влюблён. Ну что, можно мне стать твоим?» Глупо думать, что для такого есть какой-то наиболее удачный подход. К тому же, он даже не сможет сказать это искренне, а значит, и толку от таких слов — ноль. Максимум, что Рохан может сказать о Джоске — это то, что он его невольная, потрясающая, пусть странная и надоедливая, но муза. Ему не нужно, чтобы он только неподвижно стоял и позировал, нет, его невероятно привлекают этот дурацкий характер и отвязный боевой стиль, больше ничего. Чёрт возьми, да он же совсем не страдает от одиночества, ему нужна только его работа. Рохан никак не может понять, как он умудрился влюбиться. И, главное, в кого? Любовь — слишком сильное слово, ему не место на его языке, разве что когда речь идёт о его гениальной манге. Какая же бессмысленная идея — признаться Джоске в любви. К тому же, ему не хочется умереть из-за того, что этот придурок его отвергнет. Хотя, смерть — даже не худшее. Гораздо хуже покинуть этот мир, потеряв достоинство. Кстати, о достоинстве: Рохана гложет неприятное подозрение, что ему следует завершить свою мангу — просто на всякий случай. Даже если не закончить, то просто продолжить, потому что как ещё он сможет жить в ситуации, в которой оказался? Его главный, и, пожалуй, единственный способ пережить это — его манга. Это и приводит нас к событиям, происходящим через три дня после его возвращения — в тот самый день, когда он изначально планировал вернуться. Коичи стоит у двери кабинета, готовясь к тому, что его либо проклянут всеми возможными и невозможными способами, либо вышвырнут вон. Вернувшись домой после последней встречи с Роханом, он понял, что, возможно, перегнул палку своими словами, и с тех пор жалеет об этом. И, как хороший человек, он готов принять удар на себя, потому что, в конце концов, Коичи искренне переживает за художника, пусть тот и ведёт себя как последний мудак. Набравшись смелости, он открывает дверь и входит. Раздаётся хруст, Коичи опускает глаза. Лист, исписанный каракулями и значками, похожий на записку сумасшедшего, теперь украшен отпечатком его подошвы. Опасаясь, что это может быть что-то важное, он наклоняется, чтобы расправить страницу, и только потом осматривает кабинет. Бумага и цветастые стикеры повсюду, но не в беспорядке, а в продуманном, строгом расположении. У каждой стены — обозначенные дорожки, а к центру комнаты, начиная от стола мангаки, ведёт узкая тропинка. Стены увешаны пробковыми досками с прикреплёнными записками. Панели покрывают даже книжные полки. — Что за… — произносит озадаченный Коичи, наблюдая, как Рохан с молниеносной скоростью разворачивается и швыряет ручку с листком бумаги. Те приземляются на пустом участке стены. Звон ручки и хруст пробки выводят юношу из задумчивости. Коичи осторожно пробирается по свободному пространству между записками, приближаясь к художнику. — Сенсей, как Вы… умудрились устроить всё ЭТО здесь? Вы ведь только сегодня вернулись? Коичи говорит, считая, что разговаривает со стеной, потому что художник, кажется, слишком занят, чтобы отвечать. Но, к его удивлению, Рохан останавливается и поворачивается к нему лицом. — Вернулся раньше, и у меня блестящая идея для новой арки! Ну-ка послушай. Маньяк, который убивает людей проклятиями с отложенным эффектом. Ему удаётся поразить Pink Dark Boy, и теперь расследование ограничено по времени. Он должен найти убийцу, иначе умрёт. Что думаешь? — Ого, стоп, очень круто! Здорово, что Pink Dark Boy тоже попал под удар. — Ага, а чтобы было ещё круче, для снятия проклятия нужно сделать кое-что практически невыполнимое. Так что ему либо нужно поймать преступника, либо сделать невозможное, либо умереть раньше срока. — Жестоко. Блин, это ж через несколько месяцев только начнётся, зная Вас и то, как Вы всё заранее делаете. — Само собой, это моя обязанность перед вами, фанатами — всегда опережать сроки. Коичи улыбается, и тут же вспоминает, что совсем забыл, зачем пришёл. Однако он слишком предан своей цели, поэтому, чтобы не портить настроение, решает рискнуть. — Ладно, если Вы заняты, я, пожалуй, пойду. Приходите завтра в Тонио на ужин. Вы мне должны за то, что пропустили нашу вечеринку. Рохан задумчиво ведёт бровью. Он планирует завтра быть слишком занятым для такого легкомысленного и бесполезного времяпрепровождения. Однако ему необходимо вести себя естественно, чтобы развеять любые подозрения, которые неизбежно возникнут. А для него естественно — это, помимо прочего, внезапно появляться где-то, соглашаясь на эти спонтанные приглашения, чтобы рассказать всем свои истории, поэтому он отвечает согласием. — Ладно. — Прелестно, и без отговорок, сенсей. Работа работой, а перерывы никто не отменял, — говорит Коичи, уже осторожно покидая студию, чтобы не мешать Рохану. — Ничего не обещаю. — Пожалуйста, сенсей, не заставляйте меня приходить завтра, чтобы отвести Вас туда за ручку. — Подходи, доедем вместе. Всё равно тебе ближе ко мне, чем к Тонио. Коичи, озадаченный, замирает на пороге: Рохан не просто согласился пойти, но ещё и вызвался его подвезти. Видимо, отдых пошёл ему на пользу не только в плане вдохновения, но и в целом поднял настроение. — Эм, круто, тогда ждите меня завтра к шести. — М, — без слов отзывается мангака, вновь погружаясь в работу.

***

— Сегодня прямо-таки метель, сенсей. Спасибо, что подвезли. Мама обещала забрать меня, так что обратно я сам поеду. — Прекрасно, — говорит Рохан, паркуясь перед рестораном. Оба мужчины выходят из машины и спешат внутрь, где их встречают друзья. Не хватает одного помпадура. — Погоди-ка… конечно же, ты имел в виду ужин с этими, фу. — Капец, Рохан-сенсей, я думал мы друзья, — Окуясу поднимается со своего места, чтобы поприветствовать вошедших, которые быстро снимают куртки и проходят вглубь ресторана. — В твоей голове, да, — бормочет Рохан, получив тычок в бок от Коичи. Он смотрит на юношу и кривится, но тот уже здоровается со своей девушкой, поэтому не замечает гримасы. — Пойду сначала руки вымою, прежде чем вообще к столу притрагиваться. Надеюсь, вы, дети, сделаете так же. Рохан быстро направляется в сторону туалета. Он не видит, как Коичи прожигает его спину взглядом, пока Юкако шепчет что-то своему возлюбленному. — Там вроде Джоске, может, предупредить его? А то сейчас опять сцепятся, испортят всё. Коичи намеренно сдерживается, оставаясь на месте, он предвидит возможные последствия, но верит в своих друзей. Джоске спускает воду и выходит из кабинки, не особо обращая внимания на обстановку, занятый застёгиванием ремня, возясь с тяжёлой бляшкой. Он не замечает мангаку, который старательно оттирает с рук остатки чернил у раковины. Как только Джоске поднимает взгляд, то сразу же замирает. Его сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда взгляд останавливается на Рохане, а его наряд вызывает поток непристойных, ничем не фильтрованных мыслей, стремительно наполняющих сознание. На Рохане длинные сапоги на высоком каблуке, те самые, которые делают его походку ещё более выразительной, брюки свободного кроя, придающие образу лёгкость. Завершает всё это облегающая водолазка, настолько обтягивающая, что все изгибы его тела становятся видны каждому. На спине у него глубокий вырез, открывающий вид на то, как играют мышцы, напрягаясь от энергичных движений, которыми Рохан что-то старательно оттирает со своих рук. А ещё — эти переливающиеся цепочки с перьями, соединяющие концы выреза, свободно лежащие на его голой и такой манящей белой коже. Джоске немыслимо хочется потянуть за них и вжать художника в себя. Разум опять играет с ним злую шутку, снова создаёт эти болезненные несуществующие воспоминания. Джоске подчиняется этим мыслям, замирает, даруя Рохану мгновение, чтобы поднять взгляд и увидеть в зеркале его отражение. — Ты, — произносит он, закрывая кран. Причёску Рохан узнает мгновенно, но одежда сбивает с толку. На мальчишке наряд в стиле восьмидесятых: синие джинсы-клеш с высокой талией и расстёгнутая рубашка, небрежно заправленная в них. С каких пор Джоске может так выглядеть? Рохан цыкает, с голодом пожирая взглядом знакомую фигуру, скользя от макушки до простых дизайнерских кроссовок на ногах юноши. Джоске же в пятый раз осматривает Рохана с ног до головы, изучая каждую деталь его образа. Их взгляды встречаются где-то посередине. Парень выглядит так, будто его застукали за кражей, хотя он и правда жадно, украдкой рассматривал художника, пока тот не заметил. Глаза Джоске расширяются, губы слегка приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, но тут же запинается, давясь невысказанными словами. Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Джоске стоит, немного смущённый, молчаливо умоляя Рохана взять ситуацию под контроль. Рохана же буквально мутит от этого робкого, отчаянно просящего взгляда, прикованного к его лицу. — Прекрати рассматривать, щенок. Нервирует, — он издевательски усмехается, тряхнув руками, желая поскорее убраться из этой ванной, а ещё лучше — из всего ресторана. — Стой, — Джоске теряется, голос его дрожит, а решимость стремительно тает, как снег на солнце, когда Рохан даже не оборачивается. — Как, эм, прошли праздники? Обычно Джоске без труда может расположить к себе любого своим красноречием — в этом и заключается его обаяние. Но этот вопрос явно не пример его таланта. — Отвратительно, убого, любые синонимы слова «херня». Вернулся раньше. И вот так, слегка прокашливаясь, Рохан выходит, оставляя Джоске тоскливо смотреть ему вслед. Он вальяжно возвращается в зал и уходит, держа пальто в руке, так и не надевая его, даже переступив порог ресторана. Джоске же входит туда спустя несколько секунд после ухода Рохана. Он рассчитывает хотя бы видеть художника во время ужина, но, к своему удивлению, старшего там не обнаруживает. — Где Рохан? — Ушёл, — Коичи отвечает, стараясь скрыть раздражение, которое всё же проскальзывает в его голосе. Разговоры вокруг не утихают, а Джоске опускает взгляд на перчатки, которые вертит в руках. Он даже не замечает, что за ним всё ещё наблюдают. Их взгляды встречаются — голубые глаза смотрят в синие. В одних — беспокойство, в других — какая-то странная, почти жалость. Если я не могу подтолкнуть Рохана, может, стоит помочь Джоске? Коичи хмурится, наблюдая, как Джоске направляется вслед за художником. И тут же отметает эту мысль. Это, пожалуй, самая худшая идея, которая когда-либо приходила ему в голову. Что вообщё произойдёт, если Джоске сам подойдёт к Рохану, вместо того, чтобы ждать, когда этот неуловимый художник обратит на него внимание? Этот бесчувственный придурок наверняка лишь усмехнётся и отвернётся, если Джоске бросится к нему… да и захочет ли сам Джоске сделать первый шаг? Коичи чувствует себя совершенно беспомощным и только так понимает, что больше не хочет вмешиваться в отношения Рохана и Джоске. Остаётся лишь надеяться, что что-то само собой сблизит их. Хотя чудеса случаются крайне редко. — Эй, Ко, почему мой братан Джоджо ушёл без куртки? — А?

***

Джоске бежит со всех ног к красной машине, которая, к счастью, всё ещё стоит на месте. Недалеко от ресторанчика Тонио он замечает Рохана. Художник идёт, ссутулившись и обхватив себя руками. Его пальто болтается в руке, покачиваясь из стороны в сторону в такт шагам. — Рохан, ты же замёрз, надень св… — Отъебись, Хигашиката, я ушёл из-за тебя, оставь меня в покое. Слова Рохана леденят, промораживают сильнее, чем декабрьский воздух, пробирающийся сквозь тонкую одежду. Художник не сводит взгляда с дороги, а Джоске постепенно отстаёт, всё ещё сжимая в кулаке чужие перчатки. Он стискивает их изо всех сил, и руки его дрожат от напряжения. Не понимаю… что я сделал не так? — Рохан-сенсей, стой. Рохан и не думает останавливаться, он направляется к дверце своей машины. Видя это, Джоске впадает в панику… или же просто поддаётся импульсу, сам он не уверен. Он резко дёргает художника на себя, схватившись за цепочку на спине. Рохан удивлённо вскрикивает, и пальто, зажатое в руке, падает на землю — мужчина инстинктивно выбрасывает руки вперёд, чтобы удержать равновесие. Он делает шаг назад, чтобы устоять на ногах, и в его глазах вспыхивает гнев. Резко развернувшись, Рохан замахивается и бьёт Джоске кулаком, задевая скулу костяшками пальцев. Кожа на лице парня мгновенно вспыхивает ярко-красным пятном. Джоске сначала молчит, лишь смотрит широко раскрытыми от шока глазами, не веря в происходящее. Он не хочет верить, если честно. Внутри гниёт неприятная горечь, заставляющая действовать. Отшатнувшись, он роняет перчатки на холодную землю, скалит зубы, проглатывая едкий ком обиды, застрявший в глотке, и отвечает на удар, попадая Рохану прямо в нос. Ноги художника подкашиваются, и он отлетает вслед за рукой, приземляясь с глухим грохотом на свою машину. — Какого… какого… Что это за хуйня, Рохан?! Только сейчас осознав, что произошло, Джоске наклоняется ниже, гадая, не убил ли он Рохана случайно. Он точно знает, что ударил его в полную силу, не сдерживаясь. И всё же… Рохан — мужчина крепкий, да к тому же упрямый вдвойне, если сравнивать его с любым другим, кто когда-либо осмеливался драться с Джоске. Мангака смеётся, и не просто смеётся, а будто изливает целый поток эмоций, которые Джоске совершенно не в силах постичь. Что происходит? Что за истерика? Джоске начинает паниковать, но когда он наклоняется ближе к этому сумасшедшему, Рохан рывком дёргает головой вверх и вперёд, больно сталкиваясь с Джоске. Нос парня буквально вминается в лоб, закрытый повязкой. Из горла вырывается крик, Джоске чувствует, как из носа хлыщет горячая, раскалённая кровь, и зажимает его ладонью. Другой рукой он опирается о землю, приземлившись задницей на мокрый от снега, обжигающе ледяной асфальт. Воспользовавшись кратким замешательством Джоске, Рохан поднимается на ноги и, шатаясь, снова приближается к парню. Он с силой пинает Джоске в грудь, отчего тот отлетает назад, а затем, навалившись сверху, придавливает его к земле, грубо хватая за ворот распахнутой рубашки. Подтянув Джоске к своему лицу, Рохан начинает шипеть: — Я, блять, ненавижу тебя, Хигашиката. Руки Джоске взлетают, хватая Рохана за предплечья. Пальцы дрожат — у обоих, на самом деле. Холодно, а они вжимаются в свежий снег. Но причина не в этом. Ни один из них не может унять тремор: парня сковывает ужас — нет, не совсем, но что-то очень похожее, — а мангака пышет такой кипящей яростью, что сдерживаться уже нет сил. — Я презираю тебя, блять, услышал меня? Мне осточертело лицезреть твою ничтожную, жалкую физиономию; твою фальшивую, дурацкую улыбку; твою идиотскую, клоунскую причёску. Всё, что с тобой связано, ненавижу. Тошнит от тебя! Ни один из них не понимает, что несёт Рохан. Да и поздно уже в чём-либо разбираться: в глазах обоих вспыхивает опасный блеск. Рохан наносит очередной удар. Джоске блокирует его, перехватывая хрупкие запястья, и тут же переворачивает их обоих, чтобы вернуть себе преимущество. Оказавшись на коленях, Джоске кричит ему в лицо. — Взаимно, тварь! Только вот, думаешь, ты чем-то лучше, а? Вечно ходишь с хмурой и мерзкой рожей; волосы, как будто кто-то сблевал на тебя; ещё и доводишь всех до белого каления. Если кто и вызывает омерзение, так это ты. Джоске замахивается для нового удара. Медленно, с каждым выкрикиваемым словом, рука поднимается всё выше. Рохан пристально следит за ней, словно ждёт неминуемого. Когда кулак Джоске обрушивается на него, Рохан даже не дёргается, он остаётся неподвижен, принимая атаку. Лишь в тот миг, когда побелевшие костяшки застилают всё его поле зрения, Рохан закрывает глаза. … Никакого жуткого хруста ломающихся носовых костей, никаких синяков и опухающего глаза. Вместо этого металлический привкус во рту исчезает, как и боль в виске после падения на капот. Ещё не открыв глаз, Рохан понимает, что произошло, но благодарности не испытывает. Он жаждет, чтобы Джоске продолжил избивать его и осыпать проклятиями — нужен веский повод ненавидеть его ещё сильнее. Кулак всё ещё висит в воздухе, мелко дрожа, розоватое свечение озаряет пространство вокруг. Джоске отдёргивает руку. Кровь из разбитого носа струйкой стекает по подбородку, пачкая рубашку багровыми каплями. Рохан хочет спросить, почему, но Джоске, словно прочитав его мысли, отвечает прежде, чем вопрос слетает с губ. — Не знаю, что случилось, но одно знаю точно: ты не сдаешься просто так, когда хочешь драки. Я не собираюсь подыгрывать твоей злости, Рохан, и избивать тебя. Ты этого не достоин, даже если пытаешься вывести меня из себя. Я уже давно не тот вспыльчивый малолетка. Но одно скажу — пошёл ты нахуй, Рохан. Будь ты проклят за всё, что ты со мной сделал. Думал, мы уже не опускаемся до драк, но оказывается, только я так считал. В ушах Рохана звенит, и ему приходится изо всех сил напрягать слух, чтобы разобрать слова, исторгаемые из гортани мальчишки. Джоске с разбитым носом и таким искренним, серьёзным выражением лица выглядит просто потрясающе. Рохан уже представляет себе великолепный набросок, который он сможет сделать по этому образу. Но что действительно поражает — это совершенство Джоске. С такой возмужалой, окрепшей мускулатурой он должен был размазать его по асфальту. Скулы Джоске становятся острее, когда Рохан не отвечает, потому что тот с силой сжимает зубы. Вместо того, чтобы отреагировать как нормальный человек, он препарирует взглядом происходящее. Сердце Джоске — в его словах, сердце Рохана — в горле. Блять. Устало откидывает голову на снег. Похоже, я влюблён. — Ты так повзрослел, Джоске, просто не верится. — Что? Рохан выпрямляется и, слегка оттолкнув ошарашенного Джоске в сторону, поднимается. Подходит к брошенному на асфальт пальто, достаёт ключи. Открыв пассажирскую дверь, молча шарит в бардачке. Поворачивается к Джоске, швыряет ему на колени пачку салфеток и указывает на окровавленное месиво на лице. Несмотря на приятную внешность, Рохан не может похвастаться душой и добрым сердцем. Однако даже самый чёрствый кусок угля под нужным давлением способен породить бриллиант. И это делает его до невозможности, до безумия фатально притягательным, от него никак не отвести взгляд, на него нельзя не обращать внимания. Рохан… Художник, чьи поступки всегда непредсказуемы, возвращается, опустошая карманы пальто. Накидывает его на дрожащие плечи Джоске. А Джоске тем временем стирает тёмно-красный ручеёк, который постепенно останавливается, начиная сворачиваться на холодном воздухе. Салфетки легко справляются с неприятным пятном, Джоске даёт Crazy Diamond прикоснуться к своей рубашке — и вот, следов крови как не бывало. Когда Джоске снова поднимает взгляд, он видит, как Рохан, подхватив свои перчатки, обходит машину и садится внутрь. Авто трогается с места, лицо Рохана едва различимо сквозь затонированные стёкла, но свет уличных фонарей позволяет Джоске уловить пустоту в глазах и отстранённое, задумчивое выражение, застывшее на его чертах. Я повзрослел? Да, пожалуй, так и есть. А ты? Что произошло с тобой? Он стоит, ошеломлённый и раненый, не в силах пошевелиться. Рохан ведь наверняка видел, что Джоске всё понял, всё прочувствовал, догадался. Но зачем же он так нарывается, ищет повод для ссоры и очередного болезненного удара? Пальто Рохана защищает его от снега и ветра, но мысли Джоске ничем не укрыты, они беззащитны перед обжигающим холодом его чувств и эмоций, безжалостно терзающих его, колющих острыми осколками, как ледяные иглы, впиваясь в самое сердце. Каждый порыв ветра — новый удар, каждое молчание Рохана — ещё одна незаживающая рана. Когда я сказал, что не ударю его, по его лицу было видно — он знал, я не сделаю этого. По-моему, он даже улыбнулся. Поднявшись наконец, он сжимает в руках его пальто — такое комично маленькое на нём — и усмехается. Зачем он мне его дал? Оно мне едва на плечи налазит. Вцепившись в руль до побелевших костяшек, Рохан молча ведёт машину домой. Тишина в салоне давит, лишь мысли рвут его изнутри. Его мутит, подкатывает тошнота, а к тошноте примешивается удушливый кашель — что-то чужеродное назойливо щекочет горло. Рохан не готов взглянуть этому мальчишке в глаза, не говоря уже о том, чтобы справиться со своей надвигающейся болезнью. Почему же сердце не слушается, не верит его холодным и однозначным словам? Он не любит Джоске. Это слово — слишком тяжкое бремя для него и для Джоске, с которым он столько лет боролся. Поверь же, глупая прорастающая фауна.