RIDICULOUS

— Ха-ха-ха! Прикиньте, эта баба изо всех сил пыталась убедить Тонио, что его еда не лучшее, что она пробовала за всю свою жизнь. Мы с Тонио давились от смеха, пока она продолжала: «О, и это, по-вашему, Коннолли? Это же… ну…». Честно говоря, она несла такую тупую чушь — и это говорю я, кто, бля, не умнее палки! За столом царит всеобщий смех, и лишь один человек остаётся серьёзным. Впрочем, никто не обращает на это внимания — для него это не редкость. Рохан слишком увлечён рисованием. Время от времени художник поднимает взгляд, чтобы окинуть взглядом присутствующих и запечатлеть их образы в своём альбоме. Страница за страницей заполняются смеющимися, улыбающимися, шутящими лицами; он схватывает даже моменты их ссор. Нескончаемый поток подколок и острот даёт ему неиссякаемый источник вдохновения. Никто не смог бы угнаться за Роханом, поражаясь его скорости и точности. Но ему самому всё это уже безразлично. Мыслями он далеко — вспоминает визит нотариуса несколько дней назад. — Не могли бы Вы подтвердить своё намерение изменить завещание? С чем связана необходимость подобных изменений? — Я против того, чтобы в случае моей гибели наследство перешло к семье. Я намерен передать свои средства другим людям. — Новой семье? — Это не друзья, однако они служат для моего творчества гораздо большим источником вдохновения, нежели моя семья. — Глубокомысленно. Что ж, давайте тогда начнём… Он с силой сжимает ручку, до предела проверяя её прочность, погружённый в свои мысли. В его деле остаётся всего один, самый последний шаг. Художник почти не говорит, лишь изредка обменивается парой фраз, предпочитая проводить последние мгновения в молчаливом страдании, наблюдая за чужой радостью. Эти дети — уже взрослые люди, которые строят свою жизнь, следуя каждый своей дорогой. Есть такое особое чувство — когда ты вроде бы и рядом, но не вмешиваешься, — именно оно обычно наполняет его каким-то особенным потоком умиротворения. Осознание того, что они в безопасности, даёт ему необходимое спокойствие, хотя, если честно, им никогда и не требовалась его защита. Все они — стенд-юзеры, способные постоять за себя. И всё же он дал каждому нечто, что могло бы уберечь их на дальнейшем пути. Чувствуя прилив сентиментальности, он в последнее время предпочитает держаться в стороне, просто наблюдая, чтобы вмешаться лишь в нужный момент. Каждый раз, возвращаясь в гул смеха, он видит, что ему здесь каким-то образом всё ещё рады. Стоит ему с шумом захлопнуть альбом, как все взгляды обращаются к нему. — Посчитайте нас, пожалуйста. Коичи, с присущей ему вежливостью, просит, как только Рохан прокашливается. Проницательный парень. Остальные, словно откликаясь на этот безмолвный призыв, начинают расходиться. Они допивают и доедают остатки закусок, пока официантка приближается к их столику. — Поделите счёт, как всегда? Коичи собирается кивнуть, но Рохан опережает его, поднимая руку в знак отмены того, что сказал парень. Он с трудом сглатывает, прежде чем заговорить. — Я оплачу, — официантка, покачав головой, возвращается в кафе. Все присутствующие за столом устремляют взгляды на Рохана, а тот, уловив их изумление, ухмыляется: — Угощу вас. Кафе заполняет хор воодушевленных голосов. — Спасибо, сенсей. — Да, спасибо! — Спасибо! — Братан, ты лучший! Ему очень хочется рассмеяться, глядя на их энтузиазм, да только нельзя — смех лишь повредит той видимости здоровья, которую он так старательно пытается поддерживать. Поэтому он переключает всё своё внимание на официантку, которая как раз возвращается со счётом. Рохан бросает быстрый взгляд на чек и оставляет на столе одну-единственную купюру — слишком, непозволительно, крупную для оплаты счёта в кафе. — Остальное на чай, — он на пределе сил и снова чувствует приступ кашля. — Сейчас вернусь. Рохан бросает слова за стол, поднимаясь с места и спешно удаляясь в помещение. Один взгляд неотрывно следует за ним до тех пор, пока он не скрывается из виду. Джоске не понимает, насколько ему следует волноваться, но гнетущее предчувствие настойчиво шепчет, что что-то не так. Возможно, всё дело в том, что сегодня Рохан в необычайно хорошем расположении духа. Да, точно, то-то и оно. Конечно, художник имеет право на хорошее настроение, но Джоске невольно задумывается: а вдруг это шанс поговорить и помириться? Взволнованный этой мыслью, он пропускает мимо ушей часть беседы друзей. Коичи замечает его рассеянность и многозначительные взгляды в сторону Рохана, и сам ненароком теряет нить разговора. Поэтому он окликает Джоске, чтобы вернуть его внимание к общей беседе. Вернувшись из уборной, где он окрасил весь унитаз в алый цвет и обновил слой отвратительно-зелёной помады на губах, Рохан улавливает последние слова фразы, произнесённой Коичи. — Джоске, я завтра к Окуясу собираюсь. Ты с нами? Джоске в ответ слегка смеётся, но для Рохана, он кажется напряженным. — Ха, нет. Спасибо, конечно, но я завтра занят. Мангака сразу понимает, о чём идёт речь: издевающаяся дата для него самого и печальная для Джоске — день смерти его деда. Задумавшись, Рохан чуть не летит на землю, но успевает ухватиться за ближайшее плечо, чтобы сохранить равновесие. Взглянув на стоящего рядом Джоске, он как ошпаренный тут же отдёргивает руку. Джоске же кажется, что художник, словно почувствовав его боль, пытается таким образом утешить. Их взгляды встречаются — голубые глаза на мгновение задерживаются на зелёных, прежде чем те отводят взгляд. — Извини, споткнулся, — шепчет Рохан, и энтузиазм Джоске мгновенно угасает. Видя, как дрожит его губа, пытающегося смотреть прямо перед собой, художник снова чувствует приступ кашля. Ему нужно бежать. — Я ухожу. Дома ещё есть работа. — О, Вы наконец закончили ту огромную арку? — кричит в след Коичи. — М, — хмыкает Рохан, собирая свои вещи. — До свидания, сенсей, — прощаются Коичи и Окуясу, махая руками вслед. Юкако, к удивлению Рохана, кивает ему на прощание, и, что ещё более странно, он отвечает ей тем же. Джоске же даже не смотрит в его сторону, и художник чувствует укол боли в груди. Он пришёл сюда, чтобы попрощаться, но тот, кого он хотел видеть больше всего, даже не удостоил его взглядом. В любом случае, это конец. Его терзает чувство вины перед Джоске, которого он так отвратительно подвёл и разочаровал. Как несправедливо, что Рохан, умирая, всё так же остаётся в его глазах самым главным для него злодеем.

***

— Сенсей что-то совсем плох, или это мои глюки, — спрашивает Окуясу, понизив голос, пока компания новоиспеченных выпускников прогуливается по торговому центру, рассматривая витрины, чтобы продлить время, проведённое вместе, перед расставанием. Никто не оборачивается, потому что все и так это знают. — Он какой-то тощий стал, и раньше-то не каждый раз красился, а теперь вечно с макияжем. И штукатурки этой — тонна, — добавляет Юкако, делясь своими наблюдениями с парнями, которые, возможно, этого не заметили. — Он же с нами вообще не ест и не пьёт. Сегодня вот полчашки эспрессо выдул — и всё. Чувак выглядит пиздец каким заёбанным, — подхватывает Окуясу, и его беспокойство становится всё более очевидным. — Меня это тоже тревожит, ребята. Я как к нему ни зайду, он всё над своей новой аркой пашет. Без отдыха, как одержимый. Как будто с ума сошёл. Зато с нами — вроде нормальный. Я, честно говоря, беспокоюсь и не знаю, что и думать, — вставляет Коичи, отчасти радуясь, что остальные тоже это видят. Он размышляет, не стоит ли им всем вместе как-то убедить Рохана отдохнуть. В одиночку ему никогда не удавалось заставить этого упрямца сделать что-либо против его воли. — Хватит трепаться о нём. Хочет подохнуть за работой — его дело. Нам-то что. Всё равно нас слушать не будут, — Джоске говорит с необычной для него чёрствостью, и это заставляет всех в группе отреагировать. Коичи оказывается самым быстрым и тут же подаёт голос. — Ты ж, дубина стоеросовая, сам, кроме меня, больше всех переживаешь. И не смей врать мне, я видел, как ты за ним как коршун следил. Если тебе кто-то небезразличен, ты всегда помогаешь. С чего это вдруг ты от Рохан-сенсея отвязался? Что случилось с тем Джоске, который плевал на всё и делал, что хотел и считал единственно правильным? — верный своей страсти к справедливости, Коичи говорит с таким напором, что Джоске чуть не спотыкается на гладком кафельном полу торгового центра. Для Джоске в последнее время такие вот «звоночки» вообще редко бывают деликатными, но слова Коичи ошарашивают его сильнее всех прошлых — точно сержант, который ни свет ни заря начинает колотить в стальную кастрюлю, чтобы всех поднять. — Слушайте, давайте потом, как встретимся, поговорим с ним насчёт этого. Ладно? Все присутствующие согласно кивают предложению Коичи, вот только Джоске, кажется, полностью погружён в свои мысли и не слышит происходящего вокруг.

***

Добравшись до дома, Рохан рушится на лестнице, задыхаясь от мучительного кашля — любое движение почти невозможно. Ступенька за ступенькой, он с огромным трудом медленно карабкается вверх, зажимая рубашкой рот, чтобы кровь, смешанная с мокротой, не капала на начищенный до блеска пол. Недавно он нанял людей для уборки — дом должен сиять чистотой, когда придёт его час. Художник не намерен портить безупречно созданный образ. Всё готово, продумано вплоть до мелочей, для того, кто первым придёт сюда: на конверте аккуратно выведена витиеватая «К» и покоятся несколько его лепестков. Превозмогая боль, он дотаскивает себя к телефону. Номер фонда Спидвагона прямо здесь, под рукой — на стикере, что наклеен на самой трубке. Раздаётся один-единственный гудок, прежде чем на том конце произносят бесцветное: «Слушаю». — Говорит Кишибе Рохан. В ближайшие двадцать четыре часа ожидается смерть, вызванная стендом. Тело будет находиться в Морио; его, скорее всего, придётся спрятать ввиду специфики произошедшего. Прощайте. Рохан завершает вызов и выдёргивает короткий шнур из розетки, чтобы никто не смог перезвонить. Он измождённо прислоняется к стене рядом с небольшим угловым столиком, на котором теперь стоит телефон, и смотрит на электронные часы напротив — всего семь вечера. Но силы покидают его, внутри с треском звенит пустота, и Рохан просто закрывает глаза, хотя кровать находится всего в двух шагах. Зря он перенёс телефон из кабинета. Сон обрывается резко, Рохан вскакивает, словно от пинка, и, едва держась на ногах, ему приходится нестись в ванную. Привычный уже, почти рутинный тревожный сигнал к пробуждению — ему просто необходимо избавиться от лепестков, чтобы можно было снова попытаться уснуть, как и каждую ночь до этого. Удивительно, что он до сих пор не умер во сне. Видимо, сон в вертикальном положении спасает ему жизнь. И художник сам не знает, радоваться ли этому отвоёванному у смерти времени или нет. Рохан выплёвывает целый, полностью сформировавшийся цветок, и это — новейшее пополнение в его букете. Симптом, появившийся после разговора с Джоске в переулке. Лизиантус — настоящее чудо природы, дикий цветок, способный при переходе от белого к фиолетовому создавать двухцветный узор, похожий на тай-дай. В руке Рохана — цветок с лепестками самого насыщенного фиолетового оттенка, какой ему когда-либо доводилось видеть. Зрелище вызывает у художника лишь презрительную усмешку. Белый отступает под натиском фиолетового… совсем как ты вытеснил всё из моих мыслей и подчинил себе моё тело. Эта мысль проносится в его голове, пока он разглядывает лепестки. Раздражённо фыркнув, Рохан бросает цветок в унитаз и, недолго думая, смывает. Вымыв руки, он возвращается в комнату и переодевается, снимая белую рубашку, испачканную каплями крови и естественными красителями цветов, образовавшими на груди устрашающую мозаику. Он подумывает сжечь всю испорченную одежду, чтобы уничтожить все улики своей болезненной борьбы, но решает, что если переживёт эту ночь и не задохнётся, то утром проще будет просто выбросить её. Переодевшись в одну из своих приличных рубашек, Рохан забирается в постель и подпирает подушку у изголовья, устраиваясь так, чтобы точно спать почти сидя — он делает ставку на этот способ, надеясь, что эта уловка подарит ему ещё немного времени. Устраиваясь поудобнее на подушке, Рохан закрывает глаза, и его веки начинают подрагивать. Мысли сами собой устремляются к Джоске. Обычно Рохан не позволяет себе таких размышлений, пресекая подобные мечтания на корню, но сейчас он слишком утомлён, чтобы играть с самим собой в эту игру. Слегка поворачиваясь к подушке, он представляет, каково это — прижаться к груди Джоске, слушая его голос. Ему нравится думать, что Джоске будет без умолку болтать о всякой ерунде, а он будет слушать вполуха, не слишком вникая в слова, расслабляясь от того, как тот нежно выводит круги пальцем на его голой спине. Возможно, после особенно долгого и изнурительного дня это было бы просто чудесно, приятно, и он слышит смех Джоске, даже просто по памяти. Рохан готов поспорить, что Джоске немного подшучивал бы над ним; над тем, как он, Рохан, буквально тает от ласки, теряя свою обычную невозмутимость и колючесть. Он живо представляет тот день, когда окажется полностью во власти и на милость своего возлюбленного. Ночь, когда он позволит лёгким поцелуям коснуться своей щеки и лба, а с его губ сорвётся тихий смешок, который лишь ещё больше распалит Джоске и подстегнёт ту лавину нежности, обрушившуюся на него. Рохан вдруг ясно осознаёт, насколько сильно он влюблён в этого парня, с которым едва ли обмолвился парой слов. Эти приторно-сладкие картинки в его голове — единственное, что сейчас может хоть немного утешить его измученную душу. Представляй и то, как поздно ты сожалеешь о своём выборе. Этой ночью он просыпается ещё четыре раза, дважды переодевает рубашку и один раз меняет штаны. Каждый раз его убаюкивают обратно в сон всё те же слащавые видения. И в этих образах, как в символе благодарности и красоты, который несёт в себе лизиантус, он находит утешение и мысленно благодарит своего воображаемого Джоске за эти минуты покоя посреди терзающей боли. В пятый раз его пробуждает звонок в дверь. Он хватает мусорное ведро, стоящее у кровати, и выбрасывает несколько увядших цветов с осыпавшимися лепестками, не обращая внимания на назойливый звук. Но трель не умолкает, и Рохан вдруг вспоминает, что что-то заказывал. Тогда он собирает мусор, запихивает туда свою помятую одежду и спускается на первый этаж. По крайней мере, спуск по лестнице даётся относительно легко. Оставив корзину на последней ступеньке, мангака открывает дверь. Перед ним возникает букет и планшет для подписи. — Кишибе-сан, Ваши цветы. — Спасибо. Рохан берёт планшет, расписывается и возвращает его. Подняв взгляд, он замечает, что этот мужчина совсем не похож на курьера. Приподняв бровь, он оценивающе осматривает его с головы до ног, позволяя молодому человеку уловить ход его мыслей. — Приношу свои извинения, господин, Вы связывались со мной недавно. Произошла небольшая задержка, однако рад доложить, что мы доставили все цветы. Я большой поклонник Вашего творчества. Ну да, Рохану это кажется вполне логичным: от этого парня и правда веет каким-то обожанием, как от назойливого фаната. Но, надо признать, этот флорист выполнил сложный заказ, от которого отказались все остальные цветочные магазины в городе. И каким-то образом он справился даже лучше, чем Рохан мог себе представить. Он приходит к выводу, что тот, должно быть, весьма компетентный человек. Однако художник не собирается больше об этом размышлять — просто берёт первую попавшуюся композицию, совершенно не обращая внимания на беднягу-курьера. Букет небольшой, в нём собраны разнообразные розовые, чёрные и тёмно-красные цветы, и в глазах Рохана он выглядит совершенно великолепно. — Данный букет предназначен для возложения на могилу, как Вы и просили. Он несколько отличается от общепринятых канонов, однако, учитывая Ваше пожелание относительно розового цвета, я понял, что Вы ищете нечто оригинальное. Рохан переворачивает бирку — та гласит: «Для Рейми». Изящно написано. — У тебя превосходный почерк. Увидев замешательство на лице молодого человека, Рохан принимает из его рук следующий букет, и тот сразу говорит: — Спасибо, но как Вы узнали, что это написал я? — Ну, ты сделал букеты и доставил их, почему не мог написать. — В целом верно… Поставив более скромную композицию на стол в гостиной, Рохан возвращается за большим и пышным букетом. Он заказывал его уже в вазе — полупрозрачной, светло-фиолетовой, чтобы подчеркнуть синие, лиловые и белые оттенки цветов. — Должен сказать, Кишибе-сан, Ваш выбор для этой композиции великолепен: эта многослойность, нестандартная палитра. Неудивительно, что Вы художник. Позвольте задать Вам один вопрос? Рохан сосредоточен на том, чтобы поставить букет на небольшую подставку, которую неделю назад переместил к входной двери. Её единственное предназначение — держать эти цветы и записку, которая всё объясняет. «Для Джоджо». — Валяй, — его ошибка. — Видите ли, как флорист, я знаком с флориографией, и… учитывая Ваши инструкции — доставить сюда, а если Вы не откроете, то отвезти в другой дом к югу отсюда… хм, в общем, всё это указывает на весьма печальное признание в любви. Это для кого-то, кто Вам дорог? — Рохан застывает как вкопанный, стоя перед дверью в нескольких шагах от входа. Флорист тоже замирает, а затем быстро и смущённо бормочет: — Извините, это личное. Не стоило мне спрашивать, просто… стало любопытно. — Хочешь автограф? — перебивает Рохан, прощая флористу его невежество: тот выполнил заказ безупречно, учтя все его пожелания до мелочей. — А можно? — Можно. Рохан берёт шикиши с небольшой подставки у двери, специально предназначенной для таких случаев, и быстро набрасывает на нём своё имя и автограф своего печально известного главного героя. — Спасибо огромное! — его глаза сияют от счастья. — Тебе тоже спасибо. Рохан резко и с силой захлопывает дверь. Он бросает взгляд на букет в центре прихожей. Букет просто громадный и обошёлся ему в тысячи йен, ведь некоторые цветы пришлось импортировать. Эта цветочная композиция — воплощение его собственных чувств, только в более совершенном виде. Он также добавил туда цветок по своему выбору, вложив в него особый смысл. Выбор довольно банальный и даже безвкусный, но ему всё равно. Вокруг букета — кружевные соцветия дикой моркови, символизирующие убежище. Ведь каждое мгновение, проведённое ими наедине, разрушает стену между ними, пусть даже и непреднамеренно. Рохан хочет, чтобы Джоске знал: он ценит то убежище, которое они создали вместе, даже если оно так и не стало тем местом, где они смогли бы открыться друг другу так, как им, вероятно, хотелось бы. Возможно, будь он смелее или, что ещё лучше, менее упрям, он бы позволил чему-то большему случиться. Впрочем, теперь это уже не имеет ровным счётом никакого значения.

***

Десять минут тряски в машине, которые, вероятно, были слишком суровые и изматывающие для Рохана, остаются позади, и вот он, пошатываясь, бредёт по тропинке к могиле Рейми. В глазах двоится, земля уходит из-под ног, но он упорно продолжает двигаться вперёд. Путь, который обычно занимает не больше пары минут, растягивается для него на целых восемь, прежде чем он наконец падает перед могилой. Рохан опускается на колени, готовый в любой момент согнуться пополам от кашля или вовсе потерять сознание. Но главное — он добрался. Он на пределе своих сил. Мангака больше не может сопротивляться. В груди не просто тяжесть — охватывает пламя, и жгучие языки боли расползаются по всему телу. Промежутки между приступами удушья, когда цветы забивают дыхательные пути, становятся всё короче и короче. Он кладёт принесённые цветы к могильной плите и, закрыв глаза, мысленно обращается к девушке. Прости, что я вот так. Я не доживу до твоей годовщины. Я кое-что принёс в качестве извинения за своё будущее отсутствие. Ты меня спасла, а всё вот так закончится — это непростительно. Ты бы наверняка распорядилась этими годами куда лучше, чем я. Потому что я просто идиот. Но я всё равно встречал жизнь лицом к лицу. И боролся изо всех сил, честно. Обещаю тебе, моя манга станет вечной, одной из лучших. Ты станешь сердцем, а все интересные люди, которых я встречал, — живой кровью этого шедевра. Тебя, и меня вместе с тобой, будут вспоминать снова и снова. Наши воспоминания — мои, его, твои — будут жить вечно. Дует ветер, и Рохан откидывается назад, судорожно царапая горло в отчаянной попытке вдохнуть. Он поворачивается набок, пытаясь откашляться, но что-то слишком большое застряло внутри. Лишь несколько лепестков выпадают изо рта, немного освобождая переполненную трахею. Попытки выкашлять остальное причиняют лишь нестерпимую боль. Уже слишком поздно. Сознание меркнет прежде, чем он успевает что-либо предпринять.