RIDICULOUS

Возможно, розовые очки влюблённости немного искажали реальность, но Джоске совершенно точно был очарован тем, как этот мужчина держался. Казалось, что художник от природы был наделён той же живостью и энергией, что и сам Джоске, но при этом обладал какой-то особой грацией, которой так не хватало любому подростку. Коварная, ехидная улыбка, игравшая на его губах, когда он рассказывал какую-нибудь жуткую историю, чтобы напугать своих друзей, казалось, только сильнее приковывала их внимание к его словам. Одна рука Рохана плавно двигалась в воздухе и выразительно жестикулировала, а другая небрежно лежала на поясе. Рохан полностью находился в своей стихии, он прирождённый рассказчик, и Джоске даже не нужно было слышать его слов, чтобы попасть в искусно расставленную ловушку, предназначенную, впрочем, для ушей слушателей, а не для какого-то одного похотливого старшеклассника. Как бы то ни было, Джоске ускорил шаг, чтобы побыстрее присоединиться к компании. — Хэй, ребят, о чём болтаете? — О, Хигашиката! У меня есть одна история. Хочешь послушать? Какую бы историю ни рассказывал бы Рохан, она приводила обычно сдержанного художника в такое возбуждение, что глаза Джоске загорались от восторга. Он не привык к тому, что мангака так легко замечал и признавал его присутствие. Джоске сел рядом с остальными, готовый с лихвой, в десятикратном размере вернуть всё своё внимание Рохану.

***

Однажды, срезав путь до магазина через парк, Джоске снова увидел его. Художник сидел в очередной раз в какой-то необычной, причудливой позе, на этот раз он молча рисовал, рука выводила быстрые наброски. В этой части парка было довольно много зелени и совсем не было людей, так что мангака, должно быть, нашёл здесь уединение и покой — его спина была согнута вперёд, а ловкие пальцы держали закрученный корешок скетчбука. Ноги были скрещены, чтобы держать альбом для рисования, и, казалось, полностью был поглощён тем, что рисовал; Рохан не отрывал взгляда от бумаги. Это значило, что Джоске мог подойти ближе, прежде чем Рохан отвлёкся бы от работы и увидел, кто прошёл мимо. Однако Рохан так и не поднял глаз, поэтому у Джоске была возможность понаблюдать за увлечённым художником, захваченным своим творчеством. И хотя Джоске, в общем-то, равнодушен к искусству, ему стало ужасно любопытно: что за шедевр рождался под карандашом Рохана, что так безраздельно завладел его вниманием? Джоске мог только мечтать о подобном вдохновении и такой сосредоточенности.

***

Каждая одержимость, каждое навязчивое желание непременно с чего-то начинается и имеет свою точку отсчёта, так что Джоске приходится признать, что он уже целую вечность увивается за Роханом, словно тень. С тех самых пор, как они вместе участвовали в расследовании дела Киры Йошикаге, он помнит, как этот мужчина, выделялся, ярко светился на фоне всей их разношёрстной компании. Каждый стенд-юзер был по-своему необычным и со своими странностями, но Рохан был единственным, к кому Джоске испытывал необъяснимое, почти магнетическое притяжение. Окуясу, конечно, тоже был отличным парнем, как и некоторые другие, хотя изначально все они были врагами друг другу. Но только один Рохан упорно продолжает сохранять и поддерживать эту свою чистую, ничем не замутнённую неприязнь к Джоске. С другой стороны, по большому счёту, Рохан вообще не должен был проигрывать никому из них. Он сильный стенд-юзер, который каким-то образом умудряется блюсти свою приверженность пацифизму. Нельзя сказать, что он какой-то добряк или праведник, но он точно понимает, насколько бесполезна и бессмысленна сила сама по себе, если её применять бездумно. Кроме того, кажется, он действительно заботится о её правильном и достойном применении. Джоске с самого начала чувствует, что Рохан считает себя выше многого, кроме своей манги, выше всей мирской суеты. Именно поэтому он сначала и ненавидел его. В один день, когда вся компания разошлась, и только небольшая группа осталась сидеть в Margots, у Джоске появилась редкая возможность детально рассмотреть Рохана. Вид у него был усталый, особенно после разговора с Рейми. Коичи объяснил, что они познакомились совсем недавно, что её убийство связано с Кирой, и почему это так же затрагивало смерть его недавнего друга Шигечи. Все в группе чувствовали себя неловко, и сам Джоске не был исключением. В воздухе повисло какое-то тягостное, напряжённое молчание. Хоть Джоске и старался понемногу расслабиться, чтобы начать обсуждать дальнейшие действия, он всё же не смог отвести взгляда от Рохана, подметив, как сильно тот вымотался. Худощавая фигурка сжималась, съёживалась, будто пыталась стать ещё меньше, а на лицо падала тень от волос, которые ниспадали на лоб и загораживали мягкий свет заходящего солнца. Ноги его были скрещены, как обычно, локоть покоился на колене, а ладонью он прикрывал усталые глаза. Одна рука была продета между туловищем и другой рукой, которая поддерживала голову, из-за чего всё тело было словно выгнуто в неестественной позе. Он сам и есть искусство. Каждый раз, смотря на него, Джоске вспоминает европейские скульптуры из учебников. Ему нравится, что он научился понимать настроение Рохана по одной лишь его позе. Некоторая театральность свойственна художникам, но в его случае всё выглядит совершенно органично и естественно. Вычурная одежда, манера говорить, сам образ — верные признаки того, что перед вами Великий Кишибе Рохан. И хотя всё это удивительным образом гармонирует, Джоске всё равно находит в этом некую безвкусицу. Та поза навсегда врезалась в память Джоске, а вместе с ней и навязчивое желание потереть Рохану спину, взъерошить волосы или хотя бы взять в свои ладони прижатую к лицу руку. Всё-таки он целитель, а этот погружённый в себя, раздражённый мужчина словно нуждался в том, чтобы кто-то отвлёк его, пусть даже и на мгновение.

***

Джоске скользит взглядом по рядам могил, и вдруг сердце у него подскакивает к горлу. Рохан сползает с колен, ничком падая на землю перед надгробием, которое, по всей видимости, принадлежит Рейми. Зелёные пряди волос смешиваются с травой и гравием. Руки Рохана судорожно хватаются то за грудь, то за горло, словно его ударили ножом или душат. Мороз пробегает по спине юноши, когда Рохан выгибается дугой и, борясь с чем-то невидимым, с трудом отрывается телом от земли. Ноги, словно отталкивая невидимую силу, отбрасывают букет дальше от могилы. На мгновение Рохан замирает, поднимает голову, и Джоске видит, как дважды дёргается его кадык, прежде чем борьба прекращается. Рохан — словно персонаж экспрессионистского полотна: слёз не видно, но всё его застывшее в скорби тело говорит о страдании. Даже в горе он сохраняет изящество. Впрочем, разве для Джоске он когда-то не казался прекрасным?