RIDICULOUS

Наконец, часы Джоске показывают четыре, и он тяжело вздыхает, почти стоная от бессилия. Почему Рохан не может просто уже очнуться? Предчувствие чего-то ужасного и тревога, висящие над ним как дамоклов меч, усиливаются вдвойне с каждым часом ожидания пробуждения Рохана, поэтому Джоске просто не может усидеть на месте и беспрестанно меряет шагами комнату. В результате он устаёт до нелепости, ведь утро и так выдалось, мягко говоря, трудным, а вся эта тоска и постоянное напряжение из-за неизвестности ужасно изматывают. Ему хочется ворваться в эту импровизированную больничную палату и хорошенько встряхнуть Рохана, чтобы тот очнулся. Если бы не то дурацкое письмо, которое он получил, Джоске, честно говоря, был бы готов зацеловывать Рохана до тех пор, пока тот не придёт в себя. Теперь же Джоске позарез нужны только ответы. Как человек настолько красивый и талантливый может не следовать своим чувствам? Он же похитил Коичи, когда тот ему понравился. Рохан почти всегда поступает так, как ему вздумается. Почему же сейчас он просто смирился со смертью? Всё это не укладывается в голове Джоске, не имеет никакого смысла… вернее, не укладывалось, пока Коичи не сказал… «Где ты его нашёл?» В голове у Джоске начинает вырисовываться общая картина. Ответ внезапно озаряет его, как вспышка молнии, а сердце от ужаса уходит куда-то в пятки. — Здравствуйте, Кишибе-сан начинает приходить в себя. Кто-то из вас может зайти. Все, включая Джоске, оборачиваются на Коичи. На плечи этого парня уже и так возложена огромная ответственность. К тому же, похоже, только он один понимает запутанный план Рохана умереть в одиночестве и может объяснить всё происходящее. Поэтому все ошеломлены, когда Коичи не двигается с места и вместо того, чтобы тут же ответить, медлит и произносит совсем иные слова. — Я пытался. Месяцами, если честно. Пытался заставить придурка сделать первый шаг. Но ничего не вышло. Мне не удалось его убедить. Так что… должен идти второй человек, которому Рохан оставил письмо. Он указывает на Джоске, отчего у того отвисает челюсть. — Я?! — Да, ты. Я, очевидно, не в силах ему помочь. Ты попытайся. Сейчас взгляд Коичи гораздо мягче, он словно ненавязчиво подталкивает Джоске к решительным действиям. Проблема в том, что Джоске не знает, как смотреть Рохану в глаза. Не так, не сейчас, когда он готов отдать ему весь мир и всего себя, а Рохан, по-видимому, решил, что человек, привлекший его придирчивое внимание, на такое не способен. — Знаете что, Коичи прав, — говорит Юкако. — Это должен быть ты. Её парень бросает на неё взгляд и замечает понимающую улыбку в глазах Юкако. Он берёт её за руку и сжимает в знак благодарности за поддержку. Джоске смотрит на них двоих — и его буквально тошнит. Он завидует их отношениям, но это не мешает ему понимать, что они доверяют ему. — Ладно, я пойду. Если вы все так уверены, что это должен быть я, то я просто сделаю это. — Ты понял, братан, — подбадривает Окуясу, который до этого молча наблюдал за разворачивающейся сценой. Он не вмешивается — и ради себя, и ради друзей, — но при этом тоже искренне верит в своего лучшего друга. Джоске замечает лёгкую ободряющую улыбку на лице Окуясу и заряжается от неё энергией. Успокоившись, Джоске кивает друзьям, поправляет рубашку и волосы и входит в импровизированную палату Рохана. Он совершенно не готов к тому, что видит перед собой. Рохан лежит посреди комнаты, белый как полотно, лишённый всего того, что делало его… собой. Слипшиеся пряди падают ему на лицо, а простая больничная рубашка лишь подчёркивает нездоровую бледность кожи, на которой больше нет ни грамма косметики. Под глазами темнеют глубокие тени, и Джоске вдруг понимает: если Рохан всё это время так страдал, то, должно быть, совсем не спал. Неудивительно, что ему потребовалось столько времени, чтобы прийти в себя. Теперь ясно, почему последний месяц или около того Рохан выглядел таким до смерти измождённым. Все это замечали, но так боялись его реакции, что молчали. И теперь Джоске не уверен, кого винить — Рохана за то, что тот довёл себя до такого состояния, или себя самого за то, что не высказал ему всё, как следовало бы. Подойдя ближе, он нервно сжимает и растирает ладони, чтобы хоть как-то унять дрожь, и рассматривает трубку, вставленную через небольшой надрез в горле Рохана и ведущую к насосу с прикреплённым мешочком. Пакет наполнен лепестками и каплями крови. Вот, что оставляет его в живых… Немного стрёмно, но, наверно, Рохану бы понравилось. Если бы мог, то точно зарисовал бы это. Затем он переводит взгляд с аппарата на бледные губы, скрытые под кислородной маской. Веки Рохана вздрагивают от резкого света над головой, и Джоске сглатывает, чувствуя, как пересыхает в горле. Он ещё не готов. — Джоске? Голос мангаки хриплый и слабый тонет в шуме воздуха, выходящего из горла, и почти не слышен из-за маски. Рохану приходится сжимать трубку, чтобы говорить, и рука художника дрожит от этого ничтожного усилия. Даже сейчас он остаётся таким же экспрессивным, как всегда: одна бровь вопросительно изогнута в сторону первого посетителя. Рохан ожидает увидеть здесь Коичи — он уверен, что мальчишка зол или, что ещё лучше, разочарован. Ему, в общем-то, всё равно, но всё же… кто отправил Джоске первым? Коичи, блять, ты придурок. В голове у Рохана всё ещё немного плывёт после наркоза, которым его накачали, когда делали отверстие в горле, поэтому ему требуется некоторое время, чтобы несколько двоящихся в глазах Джоске наконец слились в одного. Это даёт настоящему Джоске шанс собраться с мыслями, прежде чем заговорить. — Привет, ты знаешь, что ты тупой мудак? Рохан поднимает руку и снимает кислородную маску, чтобы Джоске смог в полной мере оценить недовольную гримасу, скрывающуюся под ней. Увидев это, Джоске усмехается. Сердце Рохана пропускает удар, и он ненавидит то, как легко Джоске сбивает с него былую спесь. Ему это сейчас ни к чему, он и без того измучен. — Ты должен был сказать нам, что умираешь, идиот. Мы бы тебе помогли. И вот не надо мне тут начинать свою песню, типа: «с этим ничего нельзя было поделать». Я знаю, что ты нам доверяешь. Ты бы не оставил нам всю свою хрень в завещании, если бы это было не так. Такой искренний жест, знаешь. Мы все рыдали. Рохан отводит взгляд, и волосы падают ему на лоб, закрывая глаза. Джоске больше не может сдерживаться. Он уже и так сболтнул лишнего, поэтому протягивает руку и убирает выбившиеся пряди в сторону. — Зря они сняли с тебя повязку. Теперь волосы совсем ничего не держит. Такие мягкие… Его взгляд скользит по зелёным прядям и останавливается на глазах Рохана. — Всё нормально. Рохан быстро реагирует, отстраняя руку Джоске, чтобы самому поправить причёску. Он пропускает тот момент, когда Джоске ловит его ладонь, коснувшуюся волос, перехватывает её другой рукой и не отпускает. — Нихрена не нормально, сенсей. Решил умереть? Зачем? — Это был мой выбор и ты обязан был его уважать. — А. Так мне нужно было просто оставить тебя гнить на погосте? Ёбанный бред, я ни за что не позволил бы этому случиться. Ты хоть понимаешь, какой ужас я пережил? Ты не дышал целую вечность. — Я сказал то, что сказал, Хигашиката. Джоске выпрямляется и начинает мерить шагами комнату. Он заводится, а ему нужно сохранять хладнокровие и действовать разумно. Однако то, что Рохан использует его фамилию как оружие, выбивает его из колеи. Художник так давно не прибегал к этой уловке, что Джоске почти забыл об этой его привычке. Впрочем, в этом и кроется разгадка: Рохан перестал так делать, потому что их отношения стали лучше. Он защищается, вот что он сейчас делает. Поэтому Джоске отбрасывает в сторону все обиды и задаёт главный вопрос, который мучает его с тех пор, как он прочитал письмо. — Ты боишься кого-то, Рохан? Или дело в том, что ты не можешь быть с этим человеком и не хочешь его забывать? Рохан вздыхает. Ему совсем не хочется сейчас отвечать на вопросы, словно он на допросе. — Неважно. — Почему, сенсей? Вот это наглость, просто офигеть. Ты своей жизнью совсем не дорожишь? — Я решил: раз не хочу забыть, то умру так, как сам решу. Много чего сделать надо было перед концом. Джоске не верит своим ушам. Он в курсе, что Рохан циничен, но эта одержимость сохранить лишь то, что в его силах — сущая нелепость. — Откуда такая уверенность, что жизнь бы не продолжилась, если бы ты открыто заявил о своих чувствах? От ответа на этот вопрос зависит, подтвердится ли его теория или рухнет. Джоске отчаянно желает, чтобы она оказалась неправдой. — У меня было предчувствие, что я умру на месте. Вина, с которой пришлось бы жить, того не стоила. Зато так я смог закончить все свои дела. Моя манга получила финал, а я стремился наладить со всеми отношения. Пусть даже ваше общение чаще всего было мне безразлично и в тягость. Джоске не уверен, подтверждает ли это его догадку. Но картина Рохана, склонившегося с букетом перед могилой Рейми, поражает его. То, как он просто рухнул навзничь. На этом бы всё и закончилось. Я не позволю этому случиться. — Рохан, кого ты любишь? Я спрашиваю, потому что мы все очень беспокоимся. Рохан, придерживая трубку, садится, хватаясь за поручень. Лежать слишком неудобно, когда начинаешь чувствовать себя загнанным в угол. — Не твоё дело. — Нет, МОЁ! — Джоске срывается на крик, сам того не желая, стараясь держать себя в руках, но он просто не в состоянии выносить тот тон и ту манеру, с которой Рохан воспринимает происходящее, соглашаясь со всем этим. — Почему тебя это так волнует, Джоске? Я ничего не собираюсь с тобой обсуждать. Джоске прекращает мерить шагами палату и останавливается рядом с Роханом. Он кладёт руки, сжимает металлические прутья больничной койки до побелевших костяшек, ища опоры. Стоя над мангакой, Джоске прожигает его взглядом сверху вниз. Рохан, чувствуя на себе этот взгляд, не выдерживает и отводит глаза от бушующей синевы, от этой бездонной глубины голубых океанов, которые с укором пронзают его насквозь свысока. — Это Рейми? — Чего?! — Рохан визжит, недоумевая и совершенно не понимая, что заставило Джоске поверить в то, что он, Рохан, питает какие-то романтические чувства к этой бедной девушке. — Ты уселся подыхать у её могилы, признаться не можешь, забыть не хочешь, вот и решил сдохнуть. — ВОН! Вышел отсюда! Убирайся нахуй! Даже думать об этом не смей. Я пошёл туда, потому что знал, что пропущу годовщину её ухода из этого мира, из Морио. Я чтил её память. — Извини, не хотел сказать ничего такого. — Но сказал. Вымета… Из горла Рохана вырывается мучительный, скрежещущий звук. Он хватается за грудь, сгибаясь напополам от боли. — Рохан! Джоске наклоняется и кладёт руку Рохану на спину, мысленно умоляя Crazy Diamond помочь, если это вообще в его силах. Через несколько секунд Рохан с хриплым кашлем извергает из себя целый цветок. Такой, который ни за что не прошёл бы через трубку в его горле. Глубокий сине-фиолетовый оттенок напоминает Джоске о его любимом цвете, но одновременно и о его самом большом страхе, ведь лепестки запятнаны кровью Рохана. Вся эта символичность отходит на второй план, меркнет перед ползучим ужасом от мысли, что художник может не пережить эту ночь. Рохан крепко сжимает цветок, алое кровавое пятно окрашивает его губы. Этот яркий мазок ещё сильнее выделяет его мёртвенно-бледное, как белый лист бумаги, лицо, и от этого зрелища становится по-настоящему жутко. Джоске пересекает комнату и берёт со стола бумажные полотенца. Возвращаясь, он протягивает их Рохану, тот принимает и вытирает губы, а затем заворачивает в них цветок. Джоске осторожно выбрасывает окровавленный комок, с трудом подавляя подкатывающую тошноту при виде крови ещё одного дорогого ему человека. Джоске старается дышать размеренно, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Наконец, собравшись с духом, он снова переводит взгляд на Рохана. Тот сидит, обхватив колени руками и прижав ладонь к груди. За три года их роли, кажется, поменялись: теперь мангака ёжится в комок, словно пытаясь стать ещё меньше, а он, Джоске, смотрит на него сверху вниз. Но Джоске больше не хочет, чтобы между ними была такая дистанция, такое неправильное неравенство; не хочет, чтобы кто-то из них доминировал. Он хочет утешить Рохана, а не наблюдать за ним свысока в момент его слабости. Поэтому он присаживается на край кровати, чуть поодаль, боком, стараясь быть ближе, но не нарушая личное пространство художника, не вторгаясь в его уязвимость. Он снова пытается заговорить, потому что если раньше им двигало отчаяние, то сейчас его состояние и вовсе не описать словами. Джоске приходится зажмуриться на мгновение, чтобы скрыть рвущиеся наружу чувства, прежде чем он сможет произнести хоть слово. — Рохан-сенсей, я не хочу тебя терять. Не знаю, кого ты любишь, но я должен кое в чём признаться. Это так эгоистично, даже ужасно… — Джоске замолкает на секунду, обнимая себя, чтобы унять дрожь. Рохан внимательно наблюдает за ним, пытаясь понять, что же тот собирается сказать. — Не понимаю, как ты мог подумать, что ты не нужен этому человеку. Он уже занят? — Нет. Рохан быстро отвечает, позволяя Джоске продолжить свою мысль. Он уже с трудом сдерживает себя, чтобы не выдать ответ на главный вопрос Джоске. — В таком случае, по какой же причине тебя могут отвергнуть? Ты богат, блестяще умен, талантлив, хорош собой, и временами бываешь таким ласковым. Джоске этого не видит, но Рохан уже обеими руками вцепился в собственную грудь. Внутри у него всё скручивается от волнения вместе с листьями и лепестками в трахее, вторя учащённому сердцебиению Рохана. — Ты поразительно не похож на других, и в этом твоя прелесть. Хотя, ты, конечно, можешь быть немного высокомерным. Но, думаю, ради того, кто будет тебе по-настоящему дорог, ты наверняка сможешь стать лучше. Рохан краснеет. Отчасти — от давящего чувства, которое становится всё сильнее в груди, отчасти — от слов, которых он, кажется, не заслуживает. — Сегодня я пришёл на кладбище с двумя целями. Хочешь узнать, какими? Рохану, по сути, всё равно, но он хочет, чтобы Джоске продолжал говорить, поэтому отвечает: — Конечно. — Я собирался навестить дедушку, как обычно, но ещё я надеялся снова увидеть тебя там. Чтобы мы могли пройтись до той скрытой беседки и просто поговорить. Ты бы рисовал, а я бы слушал, как шуршит твой карандаш. Знаешь, я часто мечтаю об этом спокойствии. Джоске двигается на краю кровати, устраиваясь удобнее, чтобы смотреть Рохану прямо в лицо. Зелёные глаза напротив ловят его взгляд, и Джоске понимает — он больше не может терпеть и молчать. Он так долго ждал возможности высказать всё, что уже давно вертится у него на языке, и если Рохану суждено умереть, то, пусть это и неправильно, он хочет, чтобы тот знал: его любят, даже если эта любовь не взаимна. Он готов стать злодеем в этой истории — ради Рохана и ради себя самого. — Я так хотел, чтобы мы нашли покой, прежде чем сказать тебе, что… блять, я… я люблю тебя, Рохан. Серьёзно. Ты не выходишь у меня из головы. Поэтому, кто бы ни был тот, кто, по-твоему, не примет тебя или твою любовь, знай, что он ошибается, ведь мы когда-то ненавидели друг друга, а ты всё равно завоевал моё сердце. И… — Стоять. Что-то внутри Рохана ломается. Тот стержень, державший его всё это время целым, трещит по швам и разлетается на куски. В след за ним срываются с цепи шестерёнки его самообладания. Их движение больше не медленное и выверенное — оно рваное, хаотичное, даже безумное, и тоже сломанное. Задыхаясь от чувств, напряжение, которое он так долго сдерживал, вырывается наружу с удвоенной силой, закручиваясь всё быстрее и быстрее. Механизм вращается с опасной скоростью, и это терзает Рохана ничуть не меньше, чем попытки держать всё в себе. Рохан сжимается, прижимая руки к груди, а колени — к лицу, пытаясь спрятаться. Мангака задыхается; он чувствует себя словно под прицелом, при этом ощущая невыносимую тяжесть. Тело бьёт дрожь, глаза застилают слёзы, а разум отключается. Художник этого не видит, но, услышав в ответ лишь тишину, Джоске чувствует, как на лице проступают морщины вины. Он думает, что перешёл черту; воспользовался этим ужасным моментом ради собственной низменной прихоти. Рохан умирает, а Джоске ведёт себя как последний эгоист. Что бы почувствовала его мать, если бы хоть как-то смогла осмыслить происходящее? Стыд, разочарование… а что ещё? Несостоятельность. Она поведала ему о каждом романтическом порыве, что так трепетно хранит её душа, и Джоске всегда восхищался той беззаветной любовью, которую она питала к женатому придурку, который, по несчастью, оказался его отцом. Томоко никогда не осуждала Джозефа. Она просто тосковала по нему, но ни за что не стала бы добиваться его внимания корыстными поступками. Джоске было предначертано стать настоящим романтиком; это то, к чему он всегда стремился. Но пока он этого не проявил. Икание и тихие всхлипы — единственное, что нарушает молчание в комнате. Слёзы текут и по лицу Джоске. Он просто хочет спасти Рохана; не стоило навязывать ему свою любовь, когда тот и сам стал жертвой собственных разрушительных чувств. Джоске сдавленно стонет, изо всех сил стараясь не разрыдаться в голос. Внутри всё переворачивается, сердце бешено колотится о рёбра. Он мечтает умереть вместе с художником, чтобы прекратить эту муку и избежать этой боли. С каких это пор он любит Рохана так яростно? Конечно, он жаждал его внимания, но это — новая глава в бесконечной истории его жалкой тоски. Это уже не детская влюблённость, не вожделение, не алчность. Только не умирай, прошу. Я этого не вынесу. Так неправильно и горько любить тебя, когда ты любишь другого. Уж лучше беги к нему, разбей мне сердце вдребезги этим бегством. Живи долго, потому что я не приду на твою могилу. Тело не пустит, сердце не выдержит. Но и не пойти я тоже не смогу. Эта боль сейчас невыносима, что же будет потом… Он должен взять себя в руки, проявить то благородство, которое заложено в нём с рождения, и всё исправить. Джоске поворачивается к Рохану, сидя на кровати, и закидывает ногу на ногу, цепляясь одной за другую. — Рохан. Художник задыхается, давится беззвучным всхлипом, и слёзы стекают по этим прекрасным запястьям — таким изящным и хрупким, но в то же время сильным. Джоске не раз задумывался, каково это — прикоснуться к ним, когда его ручки не замотаны бинтами. Он ловит себя на глупой зависти к собственному стенду — Crazy Diamond касался кожи Рохана, а ведь это должен был быть он сам много лет назад. — Рохан. Джоске снова зовёт его по имени, боясь прикоснуться — тем более сейчас, видя, в каком Рохан отчаянии. От одного только звука своего имени эти ловкие пальцы с их идеальными, всегда ухоженными ногтями, впиваются в кожу на лице. Он будто пытается содрать с себя маску, за которой так долго прятался. Скрывая лицо за завесой изумрудных прядей и сплетением пальцев, Рохан наконец отвечает, и голос его звучит так, будто он полоскал горло гравием. — Джо-джоске. Кожа на пальцах то белеет, то краснеет от напряжения — так сильно он сжимает их, впиваясь в собственные ладони. Рохану кажется, что он вот-вот взорвётся от переполняющих его чувств; слова застревают в горле. Он слышит то, что должно было освободить его, но это совсем не радует — и легче не становится ни на грамм. — Рохан, ты ранишь себя, прекрати. Джоске резко дёргает его за руку, не в силах больше смотреть, как Рохан терзает себя. Он тут же мысленно проклинает ту свою часть, что даже сейчас подмечает, как легко его большой и мизинец сомкнулись вокруг запястья Рохана. — Пожалуйста, Рохан. Ему удаётся разжать пальцы Рохана лишь тогда, когда тот немного расслабляет руку. Рохан всё ещё прикрывает половину лица, в то время как другую его кисть Джоске отводит в сторону. Кончик носа ярко-красный, как и веки воспалённых глаз. Зелень радужек сияет, словно драгоценные камни, под резким светом флуоресцентных ламп, отражаясь в потоках горьких слёз. Брови сведены в тугой узел, но губы расслаблены. Наверно, ему всё ещё трудно дышать… — Мне жаль. Это всё, что произносит Рохан. Он говорит совсем не так, как обычно. И дело не в самом извинении, а в том, как он его произносит — тихо и искренне. Сломлено, но с какой-то едва уловимой надеждой на исцеление. Рохан откашливается. Крупные слезинки, словно роса на острых скулах, задерживаются на мгновение, прежде чем скатиться вниз. Он хочет ещё что-то сказать, но Джоске опережает его. — Не нужно, это моя вина. Не стоило мне вообще поднимать эту тему. Джоске спешит остановить Рохана, не давая тому извиниться за его разбитое сердце. Ведь это он сам во всем виноват, ему следовало бы сейчас стоять на коленях и молить о прощении. Рохан прерывисто вдыхает, всхлипывая. Он изо всех сил старается сохранить самообладание, но чувствует, что вот-вот сойдёт с ума. Ему хочется швырнуть что-нибудь, закричать. Разорвать в клочья листы с набросками, где Джоске изображён во всей своей нежной, оленеглазой красе. Неуверенность в себе прорывается в резком тоне, которым он отвергает извинения Джоске. — Молчать. Я не закончил. Джоске кивает, и Рохан продолжает. Какой послушный. Тут же с отвращением одёргивает себя за эту мысль. Рохан больше не может держать всё в себе; правда вырвалась наружу, но это была не его правда. Он устал наказывать Джоске за собственную душевную смуту. Это ему следовало бы стоять на коленях и молить о прощении снова и снова. — Прости, что чуть не умер в день, который и без того слишком сильно связан у тебя со смертью. И прости за то, что я сейчас скажу. Я… Вместо слов слышится лишь тихий сглатывающий звук, и Джоске смелее подвигается ближе, чтобы погладить Рохана по спине и руке. Вспомнив, однако, об их негласных границах, он останавливается на полпути. Рохан замечает это краем глаза, пытаясь взять себя в руки и повернуться к Джоске лицом. — Прости меня. Я идиот; я здесь из-за тебя, а ты так же сильно желал меня всё это время. Признание вырывается из него быстро, отрывисто и сбивчиво. Рохан всё ещё упорно сопротивляется в своём нежелании открыться. Глаза Джоске широко распахиваются, а сердце останавливается. В ушах от шока стоит оглушительный звон, и, совсем потерявшись, он резко хватает Рохана и с силой притягивает к себе, забыв про трубку в горле. Художник испускает сдавленный крик, и Джоске тут же отшатывается. — Ты, тупоголовый придурок! Да пошёл ты! Какого хера ты чуть не сдох? Почему ты даже не попытался бороться? Ты меня вообще ни во что не ставишь? Или ненавидишь меня настолько сильно, что предпочтёшь умереть, оттолкнув, даже когда твоё собственное тело кричит о том, что ты меня любишь? Все вопросы, роившиеся в голове Джоске, разом вырываются наружу — он слишком потрясён, чтобы сдерживаться. Столько ужаса и облегчения одновременно нахлынывают на него, что его словно замыкает накоротко. Он запинается, а Рохан пытается как-то оправдаться. — Не думал, что ты можешь рассматривать меня таким образом, да и отношения у нас, в лучшем случае, напряжённые. — Рохан, я всегда давал тебе шанс. Я… я, блять, я просто хотел быть рядом. Быть только с тобой. Ты меня всё время от себя отталкивал, и я понимаю, что отчасти это моя вина. Но неужели так сложно признать, что мы могли бы быть вместе? — Нет, я просто… я был таким… я не знаю. Но я отказывался расстаться с воспоминаниями по любой причине… — Воспоминания, блять! Именно, Рохан. Воспоминания. Объясни-ка мне, почему ты не смог расстаться с ними, зато с жизнью расстался без труда, — голос Джоске дрожит, когда он перебивает Рохана на полуслове. Тремор усиливается, переходит в содрогание рук и подрагивание губ. Парень не намерен останавливаться, хоть какая-то часть его существа и жаждет прекратить всё это. — Год назад ты говорил, что у тебя есть важное наследие, которое нужно достойно завершить, что манга для тебя — это всё, Рохан. Ты ничуть не изменился с тех пор. Ты решил все вопросы, которые счёл важными. Но… — Джоске делает глубокий вдох. — Помнишь, я сказал тогда, нахуй твоё наследие? Я не шутил, Рохан. Нахуй твоё наследие, нахуй твою сраную мангу. Что насчёт тех, кто любит тебя и переживает за тебя? Ты хоть знаешь, что… я… блять. Блять, блять, БЛЯТЬ! Я бы винил себя за то, что не заметил вовремя, что не вмешался, хотя и собирался, и, знаешь что? Часть меня винит себя за всё, что произошло. И дело не только во мне; у тебя есть друзья, которые поступили бы точно так же. Ты говоришь, что любишь меня, но если ты действительно хотел стать и быть ближе, почему ты никогда не пытался меня понять? Ты видел меня в самых ужасных состояниях; это то, чего ты хотел? Ты задумывался о последствиях своих действий и своего выбора? Я не переживу ещё одну потерю, Рохан. Умереть легче, чем пройти через это ещё раз. Я всегда появлялся, когда тебе нужна была помощь; почему ты не понял, что я всегда был готов и, главное, хотел стать тебе ближе? Рохан пытается вставить слово, открывает рот, подаётся вперёд, но крепкие руки парня поднимаются и силой усаживают его на место. Джоске ещё не закончил, и этот сбивчивый, сумбурный монолог, наконец, даёт ему возможность вывалить на Рохана всё то, что он так долго хотел. Он достиг пика своих размышлений и выложил всё начистоту, чтобы Рохан услышал. Одно это уже освобождает Джоске. — Почему у меня такое чувство, будто я переживаю за тебя больше, чем ты сам, Рохан? С последним гвоздём, вбитым в гроб совести Рохана, его охватывает знакомое, до боли щемящее чувство вины. То самое, которое всегда пробуждается в нём, когда Джоске спасает его. Всё это время Рохан видел, как Джоске пытается донести до него одну простую истину. И где-то в глубине души Рохан всегда это знал. Именно поэтому он писал о нём, используя парня в качестве источника вдохновения, как прообраз для своих героев. Именно поэтому он всегда выделял его из толпы, замечал в нём что-то особенное. Рохана так беспокоило, скольким Джоске жертвует ради этих коротких мгновений бесстрашия. Как самоотверженно он защищает других от опасности, а затем прячет свои собственные переживания и травмы, чтобы оставаться для всех несокрушимой скалой и опорой. Это тревожило Рохана до такой степени, что порой он не мог сомкнуть глаз ночами, а днём не мог оставить Джоске в одиночестве ни на минуту, постоянно находясь где-то рядом. Он был влюблён в Джоске и никогда не понимал, почему. Дело не во внешности и не в его забавной, немного глуповатой манере поведения. Дело в той самой настоящей, искренней улыбке, которая всегда должна сиять на его лице. В том, как Рохан чувствует себя в безопасности рядом с ним, как каждый раз его окутывает какое-то невероятное ощущение защищённости и спокойствия. В том, как этот парень всегда заботится о нём, забывая о себе. Художник всегда считал, что Джоске чересчур альтруистичен и что ему просто необходимо научиться быть эгоистом. Но это всё равно что просить его стать полной противоположностью самому себе. Ведь если бы кто-то из них кардинально изменился, то всего этого, всего, что между ними было и есть, просто не случилось бы. И большая часть ответственности за это лежит на Рохане, потому что он получил самый громкий в своей жизни звоночек-предупреждение — шанс всё изменить, а он его просто проигнорировал. И вот судьба наказывает его во второй раз, и это не менее ужасно. Потому что Джоске смотрит на него так, будто сейчас на свете существует только Рохан, и только его, Рохана, боль, в то время как сам он разваливается на куски. И каждая слеза в клочья разбивает им обоим сердца. Рохан мог бы заговорить, мог бы разразиться длинной, витиеватой тирадой о том, как сильно он себя корит, или о том, насколько Джоске сейчас прав. Но ему не хочется этого делать. Мальчишке нужна его поддержка, и он уже сказал Джоске о своих чувствах, так почему же он не может дать ему то, чего они оба так давно и отчаянно желают? Рохан выпрямляет спину, широко расправляя плечи и раскидывая руки. Ни один из них не замечает, как глубоко он вздыхает, потому что Джоске уже пододвигается ближе, чтобы уютно устроиться рядом с ним на кровати. — Неважно, что я хотел, ты прав. Мне было трудно переступить через собственную гордость и ненужные размышления, но я всегда знал, что могу ранить тебя. Я всегда видел тебя насквозь, я знаю всю твою заботу, всю твою доброту ко мне, но никогда не понимал этого. И поэтому полюбил. Я мог только рисовать тебя без конца. Ловить каждую твою улыбку и слезинку, желая, чтобы они принадлежали лишь мне. Моя вина в том, что я не осознавал: ты всегда был готов отдать мне своё сердце. Но какая-то часть меня не верит, что я достоин этого. А ты заслуживаешь того, кто будет рядом, кто сможет стать для тебя настоящей опорой, — сердце Джоске бьётся всё чаще, но теперь уже не от бешеной смеси разочарования и страха, а от чувства принятия, исходящего от Рохана. Художник нежно перебирает пальцами короткие волосы на его затылке, позволяя Джоске прижаться к нему всем телом. — Я сам решу, чего заслуживаю; и сейчас это просто быть рядом. С тобой. Потому что я верю тебе. Потому что я готов на всё, прежде чем сдаться. Разве не так ты поступал раньше? Потому что я скорее позволю этому разрушить меня, чем откажусь от нас, — шепчет Джоске, и Рохан лишь кивает, тронутый его словами. Он старается успокоить парня, плавно поглаживая его по спине, и наслаждается ощущением правильности момента, насколько естественна близость Джоске в его объятиях. Сколько раз он спрашивал себя, что бы значили для них такие случайные объятия? Когда Джоске так явно нуждался в поддержке, а Рохан упорно держался на расстоянии. Поэтому он невольно вздрагивает, паникуя, когда Джоске приподнимается и отстраняется. — Стоять! — выпаливает Рохан, останавливая его и пытаясь удержать. Он готов сказать всё, что угодно, лишь бы Джоске вернулся. К счастью, в этом нет необходимости. — Я никуда, блять, не уйду, придурочный. Мне просто нужно устроиться поудобнее. Джоске наклоняется и целует его. Весь тот энтузиазм, с которым он представлял себе их первый поцелуй, исчезает, уступая место новым ощущениям от поразительной реальности. Поцелуй солёный от смешавшихся общих слёз и с привкусом крови из разбитой губы Рохана. Джоске почти не чувствует его запаха. В воздухе витает резкий аромат антисептиков и дезинфицирующих средств, а от Рохана едва уловимо пахнет цветами — так пахнут побеги, пускающие корни и заявляющие права на его нутро. Волосы Рохана мягкие, когда Джоске запускает в них пальцы, но жирные, потому что у художника не было сил принять душ — последние два дня он больше был занят тем, что пытался дышать, борясь за каждый вдох. Джоске отчаянно хочется притянуть Рохана к себе, усадить на колени и крепко обхватить за талию. Но всё портит эта чёртова трубка… А талия Рохана так идеально ложится в ладони; он сейчас до невозможности хрупок — таким ему быть совсем не положено. Это такой душераздирающий поцелуй, что им обоим приходится прерваться, чтобы перевести дух; просто сидеть, прижавшись лбами, и бороться с подступающими рыданиями. В этом безмолвном прикосновении они снова признаются друг другу в любви. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя уже долгое время, — шепчет Рохан, внимательно разглядывая лицо Джоске, стараясь запомнить его реакцию на это первое, по-настоящему искреннее признание. Слова сливаются в одно, да, звучат до банальности просто, но так необходимо сейчас. Внезапно Рохан чувствует, как становится легче дышать, и тяжесть, что так долго давила на грудь, наконец-то уходит. Он смотрит на аппарат рядом с собой: мешок, ещё недавно полный лепестков и бутонов, теперь гонит лишь воздух. — Всё исчезло, — удивлённо говорит Рохан. — Так ты будешь в порядке? — с надеждой спрашивает Джоске, и его руки уже тянутся к Рохану, чтобы снова прижать к себе. — Сними с меня эту хрень и вылечи меня уже. Джоске не нужно повторять дважды. Он позволяет Рохану опереться на свои плечи, и в тот же миг Crazy Diamond испускает мягкое, кристаллическое сияние, окутывающее художника, резким движением выдёргивает трубку и за считанные секунды полностью излечивает измученное тело. Рохан успевает лишь стиснуть зубы от острой вспышки боли, но она тут же отступает, принося с собой долгожданное облегчение. Теперь, когда ничто не мешает осознать произошедшее, Рохан просто сидит и смотрит на Джоске, совершенно сбитый с толку. — Всё будет как-то реальнее, если ты приблизишься. Это ужасная попытка подката со стороны Джоске, но она почему-то срабатывает, и мир Рохана снова оживает. Он подаётся вперёд, увлекая Джоске за собой. Они сливаются в новом поцелуе, и рука Рохана ложится на спину парня, крепко его обнимая. Их ласки становятся всё смелее и отчаяннее. В каждом прикосновении чувствуется такая очевидная потребность друг в друге, что их руки беспрерывно блуждают по телам, исследуя каждый изгиб. То же самое происходило бы и с их ртами, если бы Рохан не отстранился на мгновение, чтобы, лизнув губы парня, спросить разрешения. Поцелуй тут же становится глубже, Джоске прижимает Рохана к себе и жадно впитывает его нежность и страсть. Он не может сдержать смешок от пылкого нетерпения, сквозящего в прикосновениях Рохана. Джоске целовался с девушкой однажды, но это было совсем не так; сейчас он едва сдерживает восторженные звуки, позволяя Рохану вести. — Эм, извините, конечно, но раз всё сейчас нормально, может, этим займётесь в другом месте? — произносит врач, заставший Джоске верхом на Рохане в самый разгар их поцелуя. — Заткнись и закрой дверь с обратной стороны. Я не могу переодеться, пока ты тут, — Рохан резко гаркает, в мгновение ока вновь обретая привычную язвительность. — Конечно, извините, — отвечает доктор, явно недовольный тоном Рохана. Джоске посочувствовал бы ему, если бы реакция врача не была столь комичной. А ещё он втайне рад готовности Рохана принять удар на себя, ведь сам Джоске тут же онемел и не мог вымолвить ни слова. Ему нравится, как Рохан, пряча его помпадур у себя на плече, заслоняет его от доктора, оберегая от чужого взгляда в столь уязвимом положении. Едва дверь закрывается, художник мягко отстраняет Джоске и подходит к своей одежде, упакованной в пластиковый пакет. Шея и уши Рохана залиты лёгким румянцем, и Джоске, поднимаясь следом, усмехается. Всё-таки придурок смутился. Следуя за Роханом, он прижимается к нему, перехватывая пакет с одеждой. — Дай мне, — говорит Джоске, открывая пакет и доставая оттуда сначала окровавленный пиджак, а затем рубашку Рохана. Художник лишь качает головой и сам начинает стаскивать с себя больничный халат. Джоске замирает на мгновение, не отводя взгляда, но всё же поспешно и смущённо отворачивается. Он, в отличие от Рохана, человек всё-таки скромный. — По крайней мере это носимо, — комментирует Рохан, надевая брюки. Джоске поворачивается к нему на звук застёгивающейся пряжки ремня. Он подходит, чтобы помочь надеть кроп-топ, а когда тот наконец выныривает из-под ткани, целует его в кончик носа. Следом Джоске берёт повязку и, проведя ею по волосам, вновь возлагает её на голову Рохана; коронует, любуясь тем, как зубцы приподнимают пряди, разделяя причёску. — Вот теперь ты вернулся. — М-м, соскучился? — Больше, чем ты можешь себе представить, — Джоске ухмыляется, на мгновение крепко обнимая Рохана, после чего они вновь расслабленно прижимаются друг к другу. — Неужели ты это напялил для признания? — интересуется Рохан, поигрывая распахнутыми полами рубашки Джоске. — Именно. Я помню, как ты на меня смотрел. Так что подумал, ты ведь… будешь не против сказать «да», если я буду выглядеть привлекательно. — Ну что ж, ты добился своего. Ты наконец-то выглядишь как мужчина, а не как школьник. — Сочту это за комплимент, придурок. Рохан смеётся, касаясь губами губ Джоске, пока они медленно сближаются. Но тут дверь распахивается настежь, заставляя их быстро отпрянуть друг от друга. Однако слишком поздно — их застают врасплох во второй раз за те пять минут, что они провели по-настоящему вместе. — БляТЬ, БРАТАН, ЧТО?! Рохан влюблён в Джоске?!