Did you ever think to stop thinking?

Джеймсу хуево. С бодуна, все еще джетлаг, смертельно уставший, ебаная Швеция и ее снежные дороги. Авария. Клифф. Он вернулся на похороны и, конечно же, чтобы найти нового басиста, но сейчас все, чего он хотел — набухаться так, чтобы вообще ничего не чувствовать, до блэкаута, чтобы отрубиться и забыть обо всем на свете. Это как-то неправильно, нечестно, что ли, некрасиво искать замену Клиффу сразу же после того, как гроб опустили в могилу, но они просто не могут ждать. Даты все еще горят, места забронированы, билеты проданы, все готово, и им нужно двигаться дальше. Show must go on. Все скорбят по-разному, а Джеймс никогда не был особенно хорош в выражении своих чувств, всегда либо слишком стеснялся, либо чувствовал себя неправильно, всегда закрывался в себе и варился в своих эмоциях в одиночестве. Никогда не позволял себе выглядеть слабым, потому что настоящие мужики не должны быть слабыми, а он настоящий мужик. Да, ему просто очень хуево, и последняя вещь, которая ему нужна сейчас — кто-то из прошлого, особенно из того периода, которым он не особо гордился. Ну, серьезно? Из всех мест Лос-Анджелеса он зашел именно в то, где эти призраки прошлого и несказанные вещи, все то дерьмо, которое он так старательно пытался забыть и о котором старался не думать, стучат его по плечу. Слишком много недосказанного было тогда, незакрытый гештальт, а потом просто не было времени что-то исправить. И если честно? Он и не хотел ничего исправлять, потому что, если бы он действительно хотел, ну, типа, по-настоящему, он бы нашел и время, и способы. Он ни в чем не виноват. Мастейн сам себе копал могилу на протяжении долгого времени, и с усердием, а потом прыгнул в нее с разбега, да еще и землей себя сверху присыпал сам. Сам, все сам, он сам был во всем виноват — так всегда говорил Ларс. «Мы приняли правильное решение, мужик, ты сам знаешь. Чел был сумасшедшим, типа, совершенно, да? Мы просто поступили разумно, мужик. Типа, ну, реально, мужик». Ага. Выпереть его из группы вот так, сразу же отправить его через всю страну обратно, про себя надеясь, что в Лос-Анджелесе он просто продолжит уничтожать себя и сторчится или сопьется окончательно, а потом использовать всю его музыку — это было очень разумно с их стороны. Ларс всегда говорил, что музыка никогда не была ЕГО личной, они все участвовали в процессе. Окей, да, это было коллективное усилие, коллаборация. Почему тогда в авторстве никогда не указывались Рон или Клифф? И потом позже Кирк почти никогда не был записан, как со-автор. Да, они упомянули Мастейна в нескольких песнях, отдали ему должное таким образом и решили, что ЭТОГО ему будет более, чем достаточно. Переделали The Mechanix и сделали из нее The Four Horsemen, и Ларс был записан, как один из авторов, но эта песня ведь изначально не была их коллективным продуктом, это Дейв принес с собой из его старой группы. Они все равно это сделали, потому что… почему бы и нет? Разумно. Ему не нравилось вспоминать о том, как он повел себя в тот день, как он просто стоял там со всеми и позволил Ларсу и их тогдашнему менеджеру все сказать. И потом по дороге на автобусную станцию… он чувствовал себя просто отвратительно, но не мог сказать вообще ничего, не доверял себе открывать рот, боялся, что начнет извиняться и… Он ни в чем не виноват, нет. Мастейн сам все до этого довел. Конец разговора. Но в какой-то момент он почти сдался, когда Дейв обнял его, стиснул его до боли. То, как он пытался не реветь, но ничего не мог с собой сделать… Это не было показухой, это было абсолютно искренне и честно. То, как вздрагивали его плечи. Его красные блестящие глаза. Бля, да, это было тяжело. Джеймсу не нравилось об этом думать, и он почти никогда не возвращался к этому моменту. Он повел себя тогда, как мудак. Но правда была в том, что без Мастейна все стало настолько проще. Он всегда был, как тикающая бомба, как минное поле, как… как проблемы. Дейв всегда был проблемой. Да, им было весело, и у них были по-настоящему хорошие и теплые моменты, когда они оставались вдвоем, когда пробирались по улочкам Лос-Анджелеса, когда таскались по музыкальным магазинам, перебирали пластинки и выискивали новое музло, а потом слушали его на чьей-то хате, когда пили холодный пивас в комнате Дейва в доме его матери, когда курили траву и обсуждали будущее. Тихие, ленивые дни, когда Дейв был нормальным. Он показывал столько всяких гитарных штук и трюков, он говорил о музыке, как никто другой в их окружении. У Дейва были отличный вкус, хороший слух, ловкие пальцы и тонна чистого таланта. Он призывал риффы из ниоткуда просто по щелчку пальцев, и это были не просто какие-то убогие простые штуки, эти риффы были по-настоящему хорошими, цепкими, запоминающимися, техничными и свежими. Если бы только он мог быть нормальным, мать его. Если бы только он не был таким ебанутым, не бухал так много и не заходил так далеко в своем пьяном дебоше. И Дейв — тот тип людей, которые готовы отдать себя целиком кому-то, кого считают достойными. По какой-то своей причине он тогда решил, что Джеймс достоин его внимания и дружбы, и он просто нырнул в это с головой. Иногда его было слишком много, он был слишком громким, слишком безрассудным, слишком уверенным в себе — все те качества, которых самому Джеймсу тогда так не хватало. Ему всегда было, что сказать, и каким-то образом он почти всегда знал, что говорить, но часто его язык без костей становился причиной проблем. Сколько раз, когда Джеймс на сцене тушевался и не мог пары слов в микрофон сказать, Мастейн приходил на выручку и развлекал зал? Так много, что Ларс начал нервничать. «Не он фронтмен, мужик, а ты. Он просто гитарист. Ты должен говорить, а не он». Они все сделали правильно. Влияние Мастейна на него было ощутимым и разрушительным. Дейв как будто утягивал его вместе с собой в ту дыру, в которой ему так нравилось находиться, и когда они были не вдвоем, Джеймс тоже терял голову и начинал беспределить, но все же не так, как Дейв. Джеймсу казалось, что он должен что-то кому-то доказать, но кому, он понятия не имел. Дейву? Ларсу? Всем остальным? Себе? Кто знает. Теперь все говорят, что, помимо всего прочего, Дейва выперли из группы из-за соперничества между ними двумя, и что в группе должен быть только один лидер. Правда ли это? Джеймс понятия не имеет. И, блять, теперь. Сейчас. Дейв здесь, в клубе, подошел первым, и то, как он сказал это «эй»… без агрессии и наезда. Просто обычное «эй». Но по какой-то необъяснимой причине Джеймс не может просто так взять и быть если не вежливым, то хотя бы… нормальным? Это лицо, эти каре-зеленые глаза, этот изгиб рта, всегда готовый треснуть и растянуться в кривую улыбку с ямочкой только на одной щеке. Дейв выглядит слишком хорошо. Не свежачком, а каким-то потасканным, но в хорошем смысле. Похудел, волосы стали намного длиннее и выглядят просто шикарно, настоящая рыжая грива. Кажется, тоже пьяный, но явно не настолько, как сам Джеймс. И этот взгляд, ебаный боже. Джеймс готов поклясться, что Мастейн вот-вот готов раскрыть руки и обнять его точно так же, как тогда, как в последний раз, но сейчас Джеймс совсем не уверен, кто на чьем плече будет сопли размазывать. Вполне возможно, что он на этот раз. Но мысли в голове такие тяжелые, и шестеренки ворочаются очень медленно и с диким скрежетом; мыслительный процесс притуплен алкоголем и усталостью, а Дейв никогда терпением не отличался. Джеймс говорит хуйню, не успев обдумать, и уже через секунду голос Мастейна звучит совершенно по-другому, лицо меняется моментально, и он уже не выглядит как человек, которого Джеймс оставил тогда на автобусном вокзале. Это кто-то новый, очень злой и опасный. Джеймсу внезапно очень хочется узнать обо всем дерьме, произошедшем с ним с момента их расставания и превратившим его в эту новую версию. Хочется сказать что-нибудь. Он даже не реагирует на выпад и оскорбления сразу, просто… блять. Когда появляется какой-то незнакомый чувак и пытается Мастейна успокоить, Джеймс думает, что Дейв просто стряхнет с себя чужую руку и продолжит плеваться оскорблениями. Это было бы правильным, что ли, это было бы в характере, но, к его удивлению, Дейв ничего такого не делает. Он просто злобно щурится и презрительно вздергивает верхнюю губу, показывая зубы. Чужие пальцы у Дейва на плече сжимаются чуть сильнее, и чувак что-то говорит Дейву на ухо, почти задевая губами. Дейв корчит рожу и отворачивается, собираясь уйти.