Трансгены

Арсаниш        Сначала я не узнал этого миори. И был бы рад, если бы моя память продолжала скрывать забытые подробности. Но она, ес аш эс, буквально тут же открыла все, связанное с этим выкормышем лаури.        — Хширская подстилка! — я кинулся к миори, но Арс встал между нами, удерживая меня за плечи. — Пусти! Я убью его!!!        — Я сам его убью. Но позже, — спокойный голос Арсаниша и его стальные объятия убедили меня немного остыть. — Сначала я хочу кое-что узнать у него.        — Узнать… — меня колотило от гнева и осознания, что даже если я накинусь на этот кошмар всей моей жизни, то вряд ли останусь жив. Но мысль, погибнуть, пытаясь отомстить за все годы мучений, казалась не столь и плохой.        — Да. Узнать, — Арс встряхнул меня за плечи. — Он изнасиловал моего брата.        Мысль о том, что кто-то может причинить вред трансгену, тем более в одиночку — ненадолго ввела меня в ступор, заставив мозг работать. Как-то не соответствовало одно другому.        — Не такой ты и псих, каким кажешься, — миори хмыкнул, всем своим поведением показывая, что не опасается не только меня, но и Арса. Он спокойно поворачивался к Арсанишу спиной, пока наливал себе в пиалу какой-то напиток, а потом и вовсе развалился в кресле. — Ну, что ж, вижу, разговор будет долгим. Начнем с того, почему ты выжил, Менг. Мы сделали все, чтобы твой разум был закрыт, и чтобы ты погиб в первой же стычке, когда отправляли тебя в отряд. Как же так получилось? Можешь не говорить. Только вспомни. Я с удовольствием прочту твои воспоминания.        Ярость и боль затопили меня с новой силой. Память услужливо открывала все то, что было закрыто блоками, пока та рыжеволосая тварь, похожая на императора, не покопалась в моих мозгах. И воспоминания, не сдерживаемые ни чем, хлынули наружу…        «На Эхмину я прилетел молодым и сопливым. Захотелось свободы и приключений. На Рескире, символизирующей западную Европу после расселения с Земли, было не то что скучно, а тоскливо. Серость домов, серость жизни, работа, занимающая все свободное время моих родителей и старших братьев… И такая неординарная возможность — увидеть другие миры. Я покинул это прибежище среднего класса, записавшись в армию. Нам расписывали наши обязанности, как бесшабашные приключения первопроходцев, обещая, что мы будем сопровождать экспедиции, стоит только пройти первичный подготовительный курс, длящийся три года. Рассказывали про золотые горы и беззаботное житье после окончания контракта… и я поддался, не смотря на увещевания родных. Слишком велик был искус.        Контракт составлялся на десять лет. Первые три — обучение, а последующие — путешествия с оружием в руках. И только это не давало мне сдаться, как сдавались другие, выбывая один за другим. Бывало, что стиснув зубы от боли, матерился на собственные неудачи, считая себя неумелым сопляком. Бывало, подушка оказывалась мокрой, когда засыпал… Но цель оказалась желаннее свободы и легкости обычного прозябания среднего рабочего.        Если в первый год мы еще как-то держались, сбрасывая напряжение в одиночку, в клозете, то потом, отбросив показной стыд, некоторые парни разбивались на пары. И если раньше мне казались неприятными те отношения, которые я видел среди старшего состава, то потом и сам смирился. И не сильно сопротивлялся, оказавшись под одним из командиров роты. Правда, отношения наши длились недолго. Спустя полгода его перевели в другую часть, а я уже сам начал искать себе паренька из новоприбывших. Так и перебивался.        За три года тело окрепло, стало сильным. И я уже сам снисходительно улыбался, когда мальки, пробывшие несколько месяцев, слезно умоляя своих командиров, возвращались домой, накладывая на свои семьи многотысячный долг, что был предусмотрен в контракте, как отступные в случае отказа от дальнейшей службы.        Когда же срок обучения закончился и нас распределили, я оказался прикомандирован к одному из отрядов, что летел в империю миори. Я так и не понял, почему те, кто был в десятки раз сильнее людей — выбирали их для своей охраны. Видимо считалось, что миори как солдат — это унижение собственной личности.        Вот тогда я и увидел, как выглядят эти неимоверно прекрасные создания. Слюни пускал, смотря на нечеловечески красивые лица, мечтая хотя бы взглянуть на них вживую. И даже не сопротивлялся особо, когда меня отправили на Эхмину… А вот там уже началось настоящее обучение… Нас начали ломать. Нет, не морально. Физически. Из нас, людей, готовили идеальных солдат, стараясь использовать все знания о нашей расе, чтобы сделать из каждого человека идеального телохранителя. С вечера кололи какие-то препараты, а с утра гоняли по плацу, заставляя выкладываться по полной, показывая все возможности тела. Вот тогда-то и началась смертность среди людей. У кого не выдерживало сердце, у кого — мозг… Чьи-то мышцы становились крепче, чем кости, и тогда беднягу ломало собственное тело, выворачивая практически наизнанку… Смотреть на это было страшно. Но тем больше было надежды, что собственное тело примет изменения легко и безболезненно.        Именно в этот, полуторагодовой курс я и поседел. То ли стресс от увиденного воздействовал, то ли организм так решил… Да и лицо посуровело, лишившись юношеской свежести. В двадцать пять я выглядел так, будто мне исполнилось все пятьдесят. Но я хотя бы был жив.        Из сотни прибывших на Эхмину осталось едва ли три десятка.        Теперь для меня уже не было тайной — для чего нас агитировали и куда увозили. И я считал счастливчиками тех, кто отказался от такой судьбы. Даже если и должны были выплатить отступные за свое позорное бегство. Видеть, как при тебе гибнут твои товарищи — оказалось куда как больнее, чем я думал… И свобода, хоть и бедная, теперь казалась раем, по сравнению с тем, что предстояло нам. Тех, кто остался, я сравнивал разве что с гладиаторами Рима. Бесправные человеческие особи, которые должны будут служить тем, кто их возьмет — до конца своей жизни. У нас больше не было права на личную жизнь, а свободу компенсировало только адекватное обращение да сытная еда.        Не знаю как, с молотка или по распределению, но я попал к одному богатому миори из высшей знати. Несколько месяцев подряд в меня вдалбливали законы и правила империи, готовя стать его телохранителем. Видите ли, престижно было иметь телохранителем раба-человека. Правда, была одна оговорка… с помощью которой я и собирался выбраться из той кабалы, куда сам себя загнал. А именно — спасение жизни подопечного миори дает право на свободу. Поэтому я и ждал такого шанса, буквально превратившись в слух и нюх, чтобы уловить опасность и оказаться первым на ее пути…        Только, видимо, кому-то там, наверху, стало интересно развлечься со мной.        В один из дней к тому миори, у которого я служил, в гости пришел человек. Я сразу даже не понял, почему на нем нет метки раба. И еще больше удивился, когда меня выкупили. Я ожидал только смены хозяина, а получил большее. Гораздо большее. Ховрас, как он просил себя называть, взял меня под опеку как родственника. Я получил возможность обучаться. Он даже пару раз упоминал, что в будущем я стану его наследником.        К чему он меня готовил, я так и не понял. Но у меня было все, о чем я мог только мечтать. Собственный дом, хоть и небольшой. Права равного на земле миори. Собственная женщина. Миори.        После стольких лет муштры и рабства я стал полноправным гражданином империи… Вот только избыть всю военную науку так и не смог. Поэтому с радостью согласился пойти в вольнонаемные к одному из высокопоставленных миори. И вот тут судьба, наконец, дала мне все то, о чем я мечтал в юном сопливом возрасте. Мой подопечный оказался торговцем. И не просто торговцем, а контрабандистом. Уж не знаю, кого он там умилостивил, что даже патруль планет пропускал его без досмотра. Часто он приходил к тому, кто назвался моим дядей и они беседовали… Пока однажды Ховрас не затронул щепетильную тему… о моем повышении.        И, хотя мне и так было неплохо, но стать не просто телохранителем, а начальником охраны и поверенным лицом — понравилось еще больше. А потом я и узнал, что мой наниматель — один из правящих императоров. Как-то так получилось, что узнал я об этом, уже не раз побывав в одной постели с этим миори. И наши отношения были гораздо крепче, чем в самом начале. Поэтому меня это просто несколько удивило, а не шокировало, как должно было. Я просто принял, что мой любовник, мой сладкий мальчик, ночами жарко шепчущий о своих желаниях — император. Но не это стало решающим в наших отношениях. А то, что он, без спросу давал мне какое-то вещество, которое перестроило мой организм, переставший стареть как человеческий.        Не скажу, что это был скандал, но Илан тогда еще два дня не показывался из своих комнат. А я постепенно смирился с тем, что у меня впереди не тридцать-пятьдесят лет жизни, а все триста, а то и больше. Потом я успокоился и принял то, что перестал быть человеком полностью, если не считать внешности. Отношения у нас стали еще более откровенными и Илан рассказал мне о своем неравнодушии к старшему брату… А спустя несколько лет затащил в нашу кровать и третьего. Мразь и сволочь, но имевшего внешность императора. Я ненавидел этого сученыша, но уже настолько привязался к Илану, что готов был стерпеть многое, лишь бы мой мальчик продолжал оставаться со мной. Больше года мы делили кровать на троих, пока Илан не узнал, что через него Эрравеш пытается подобраться к трону.        Я собирал всю информацию, которую только мог. На меня трудились десятки миори, которые не знали что ищут. Только собирали слухи. А уже я сам отделял зёрна от плевел, давая Илану всю информацию, коротко и сухо рассказывая о том, что именно ожидает его и всех остальных императоров, когда предатели наконец соберутся свергнуть правящую тройку, возведя на трон одного единственного…        Илан решил проблему кардинально. Он решил исчезнуть. Да так, чтобы даже императоры не знали о том, что их брат жив. А для этого требовалось создать полную ментальную копию себя самого. Тогда, смотря в печальное лицо своего любимого, я решился на этот шаг. Кому как не мне он сможет довериться. И кто как не я, смогу защитить своего мальчика, дав ему возможность скрыться.        Он не отговаривал меня. Просто спокойно рассказал, что меня ждет. Но, ради него я готов был вынести все. К тому же, был попросту уверен, что выдержу. Не зря на меня столько лет потратили, вытравливая все человеческое, чтобы потом сломаться от ментального вмешательства или пыток. И я согласился…        Наслаивать чужой разум на свой было больно. Но Илан сумел все сделать так, чтобы его личность ушла в подсознание, прикрытая моим разумом. И, только после того, как блоки будут сняты, она должна была поглотить меня полностью, стерев то, кем я был, создав новое существо: человека с разумом миори. А я, как личность, должен был исчезнуть навсегда…        Только, видимо, что-то пошло не так, потому что я вернулся. Не помня, что произошло, не помня где я и кто я. Но не со стертой личностью, а с подавленной. И именно это и помогло мне сбежать вовремя, скрыться, даже будучи в рабском ошейнике. И продержаться несколько месяцев, пока меня не нашли борцы против империи…        Что именно сделал с моим разумом Илан, я не знал. Но знал, что пытали меня в империи. И ломали там же. И травили, как животное — тоже там. Поэтому моя ненависть была истинной. И я с радостью встал в ряды оппозиционеров, взяв в руки оружие. И убивал с радостью. Даже несмотря на то, что ошейник оставался на мне. Несмотря на то, что для людей я был таким же пушечным мясом, как и для самих миори. Сейчас я действовал слаженно с собой. Против тех, кто лишил меня всего. И самое главное — того, кого я любил. Это был выверт разума. Но именно он подсказывал мне, что я потерял своего любимого только из-за империи…»

***

       —…говорят у вас, — привел меня в себя медоточивый приятный голос. Я с удивлением воззрился на светловолосого миори, который с какой-то жалостью смотрел на меня. — Илан знал, на что шел. Он расплатился тобой за свою свободу и жизнь. Тебя должны были убить.        — Еще раз повтори… — голова раскалывалась.        — Илан подставил тебя. Я сам менял твой разум, чтобы он содержал в себе как можно больше от моего приемного внука. Не спорю, ему не хотелось терять тебя, но он сам сделал выбор. Ты был всего лишь пешкой…        — Не смей так говорить! — злость и обида залили разум. Любовь, которая, казалось, истаяла за годы, проведенные в отряде, вновь топила меня жаркой волной. — Ему нужно было уйти!        — Нужно. Не спорю. И выбор пал на тебя. Ты должен был погибнуть. Менгир, я удивляюсь тебе. Неужели даже сейчас, вспомнив то, что было, ты уверен в его бескорыстной любви? Тебя использовали. Тебя готовили к тому, что ты станешь его полной копией. Последние семь лет, как вы были вместе — готовили. И о Эрравеше все знали. И то вещество, которое вводили в твой организм, чтобы подарить бессмертие — всего лишь для того, чтобы генетически ты напоминал Илана… После того, как он исчез, тебя выпустили, как потерявшего разум императора. Сам понимаешь, что внешность не имела значения. Илан часто прибегал к изменению таковой. Я вот только не пойму, как ты выбрался из того бота и ушел до взрыва… Или мы что-то не предусмотрели…        — Ты лжешь… Ты просто лжешь!!! — разум отказывался принимать рассказанное. Не мог Илан так поступить со мной! Он же любил!..        — Он не назвал тебя своим ниррэ, а значит, всё, что между вами было — всего лишь плод твоего воображения и его умелой игры, — Синвар развел руками. — Так что я, конечно, удивлен тому, что ты выжил, но теперь понимаю, почему именно тебя нашел Арс… Если конечно верна моя теория о том, что трансгены находятся здесь, как хранители правящих императоров, — Син замолчал ненадолго, но потом продолжил: — что ж, раз так получилось, думаю, будет не лишним сделать полную копию памяти Илана, находящуюся в твоем разуме. Потому что я все-таки хочу узнать, где находится мой приемный внук.        Если бы он в тот момент попросил мои мозги на блюдечке, я бы, наверное, тоже не отреагировал. Что может хотеть человек, который всегда жил ради чего-то, а потом и ради кого-то… узнавший о том, что вся его жизнь — подделка. И что все, что он делал — ничего не значит. Думаю, я бы не удивился, если бы этот миори сказал, что меня готовили с момента, как я записался в армию, еще там, на Рескире.        — Считывай, — голос звучал хрипло и чуждо, словно не я только что сказал, а кто-то чужой… Да и состояние было таким, будто не я сейчас сижу здесь, а кто-то другой, неизвестный.        Легкое головокружение осталось почти не замеченным. А что замечать? Зачем?.. Только что я узнал, что мне почти полтора десятка лет лгали в глаза.        Интересно, а представлял ли Илан на моем месте кого-то другого, отдаваясь?.. Может быть, даже в его мыслях мне не было места… Как беспородной собаке, которую кормят из рук, а потом забывают… Да я и был, по сути, простым беспородным псом, что понадобился империи, чтобы спасти королевскую болонку…        От сравнения стало смешно. А может, так рвалось наружу отчаяние, которое не хотело быть замурованным внутри… И я ржал, давясь собственным смехом, горечью, разочарованием и жалостью в серебристых глазах… палача, который методично пытал меня, когда это было надо. Который стирал мою личность, убивал все, что во мне было человеческого…        Отсмеявшись, я встал. Презрительно плюнул под ноги этой имперской твари, усмехнувшись самому себе. А что я еще мог сделать? Броситься на него? Даю голову на отсечение, что меня бы скрутили в течение минуты. А мне нужна была свобода. Мне нужно было всего лишь пять минут свободы. И надеюсь, никому и в голову не придет останавливать меня. Собаке — собачья смерть. Но не собачья жизнь. Я умел склонять голову, прорываясь к цели, но я не смогу жить, зная, что все, что я сделал — бесполезно. Что ж, мне было подарено целых пятьдесят дополнительных лет жизни. Люди уже к такому времени и сами уходят… Что же мне…        Оглядевшись, я понял, что в своем бездумном забытьи зашел в часть дома, которую не знал. Да плевать! Меньше шансов, что найдут! Из оружия при себе был только армейский нож, который мне подарил мой первый любовник. Как все-таки символично… В начале жизни получить то, что ее и окончит.        Я провел пальцем по матовому лезвию, коснувшись большим пальцем края с идеальной заточкой. Чем острее, тем лучше. Меньше времени понадобится.        — Менг.        Голос из-за спины, заставил дернуться. И лезвие легко и без проблем раскромсало мякоть до самой кости. Ругнувшись, я засунул палец в рот, останавливая кровь, обернувшись к Арсанишу.        — Арс, какого…        — Отдай, — Арсаниш сомкнул ладонь на лезвии ножа. Стоило мне потянуть нож на себя, и я рассек бы ему все сухожилия. На какой-то миг стало все равно. Но потом в разум пробилось сочувствие. Арс-то тут причем?.. И я покорно отдал нож. А потом и позволил ему взять мою руку в свои, ощутив тепло ласковых губ… И острые зубы, что спустя мгновение, впились в рану.        — Какого дьявола, Арс?!        — Следующий раз подобный бред придет в голову — обращайся. Я помогу. Дурь выбить.        — А не кажется ли тебе, что это не твое дело?! — на смену апатии пришло бешенство. — Кто ты такой, чтобы…        Наверное, надо было подумать, прежде чем говорить это Арсу.        Губы онемели от удара. А потом и от жесткого поцелуя. Я чуть не заорал, когда этот псих вывернул мне руку, моим же ножом срезая с меня одежду. Кожу щипало в местах неглубоких порезов, голова гудела после того, как меня приложили затылком об пол. А потом этот псих просто принялся насиловать меня. Я пытался вырваться, но все было бесполезно. Боль и ярость добавляли в кровь адреналин. Ненависть застилала взгляд, а шепот этого полоумного едва пробивался в разум:        —…рэ, понял?! Ты. Мой. Ниррэ!!! — рычал Арс, вбиваясь в меня, терзая губы то ли в поцелуях, то ли укусах, прижимая к себе. — Не тот неизвестный, чья память в тебе, ни кто-либо иной! ТЫ!!! И не смей больше лишать меня того, что мое! Понял?! Понял, я тебя спрашиваю?!        Наверное, ему казалось, что до меня лучше дойдут слова, если методично бить меня головой об пол. Может быть, он и был прав. Не знаю. Просто в какой-то момент мне стало все равно. Умел же этот извращенец даже насилие превратить в нечто такое, от чего все мое тело выгибало в сладких судорогах. Даже ярость приобрела какой-то другой оттенок, став насыщенной, полной желания и жажды. И уже не он впивался в мои губы, а я терзал его рот, хрипло требуя еще больше, сильнее… Чтобы раствориться в боли, в отчаянии, рвущем душу. Чтобы забыться в этих руках и забыть… Забыть обо всем… обо всех! Об этом проклятом ублюдке, что сидел в зале!        И Арс, словно ощущая, как выжигает меня изнутри эта горечь, не жалел, топя боль души в нестерпимых отчаянных движениях, где уже не было ничего человеческого… Да и не выдержал бы нормальный человек такого. Невозможно получать удовольствие от того, что кто-то вгрызается в твои соски, искусывая их в кровь… что до боли сжимает член, посылая по телу не то боль, не то безумное наслаждение на самой ее грани. Невозможно орать, матерясь на всех известных языках имя того, кто буквально рвет тебя на части… И все равно, мне было хорошо. Словно именно этот секс рвал все связи с прошлым, оставляя лишь пустоту в разуме и сладкую, томительную боль в теле.        — Надеюсь, тебе полегчало, — пробормотал Арс, замедлившись, окровавленными губами слизнув с собственных пальцев мое семя. — Потому что если нет — я тебя вырублю. И запру связанным куда-нибудь. На пару дней.

***

Эртаис        Усталость буквально вымывала все силы, несмотря на то, что Лериан упорно думал о том, что все происходит лишь в собственном разуме. Не помогало. Паника от того, что он потерялся в чужом разуме — переросла в апатию. И если бы не уроки старого императора, он бы уже сдался. Но, похоже, этот миг наступит скоро. Очень скоро… И тогда останется только наблюдать за тем, как собственный разум растворяется в бездонной и бесконечной равнине, которая когда-то была разумом Эртаиса. Уверенности в том, что парень еще жив ментально — оставалось все меньше.        Не хотелось больше бороться с этой бесконечностью. Не было ни сил ни желания. Только упорное стремление достичь хоть какой-нибудь цели вело его в этом сером каменистом мареве, где терялся горизонт, сливаясь с серым и бесконечным небом…        Споткнувшись в очередной раз, Аллериан упал на колени, ссадив себе все ладони. Да так и остался сидеть, не в силах больше подняться. Сколько уже времени прошло там, в реальности — он не представлял. Все измерялось только шагами. А теперь?.. Чем измерять время теперь?..        Да и надо ли его измерять, когда это уже не имеет смысла?.. Эртаис оказался гораздо сильнее, и теперь Лериан осознал это. Теперь только понял, почему так нерешительно поддавался уговорам братьев мальчишки. Он боялся заблудиться. Он боялся… И этот страх был сильнее его. И не понять теперь, где именно он плутает. В себе, или…        — Прости, малыш… — Аллериан так и не смог вновь подняться на ноги. Сил не осталось. — Прости… я не могу дойти… У меня просто не хватает сил.        Кое-как умостившись на камнях, он закрыл глаза, помня и последний урок… Как уходить безболезненно, когда больше нет сил бороться. Разум заполнился шелестом трав и едва слышимым щебетом птиц. Далеко. Все так далеко, и так близко. Только руку протяни…        В глаза лился мягкий свет, камни словно исчезли, сменившись мягкой подстилкой из трав, а издалека раздавалось тихое журчание воды. Именно так и должны уходить императоры. Совершенно. Спокойно. Решительно.        — Ты ведь меня искал, так?..        Голос… такой знакомый и чужой. Лериан слышал его всего лишь единожды. Да и то, произносящий слова на непонятном языке. А сейчас этот же голос спрашивал его. О чем?.. О поиске? Лериан не помнил, чтобы он кого-то искал. Хотя в памяти всплыл отрывок воспоминания. Он шел сюда. Шел, чтобы найти… Эртаис!        Звуки словно приблизились, усилились, ощущения стали стабильнее, пока, наконец, Аллериан не осознал, что это не его мысли, а он действительно дошел. Добрался до самого сосредоточия разума мальчика. А открыв глаза, увидел, что находится на поляне. Странной. Необычной. Трава была насыщенно-зеленого цвета и стелилась тонкими и длинными стеблями. Небольшой холмик, на котором он находился, возвышался под сенью раскидистого кустарника, полого спускаясь к самой воде, что тонкой журчащей лентой вилась по прозрачному песчаному дну. А возле самого ручья сидел мальчик. На вид он был совсем еще ребенком. Но схожесть с внешним обликом оставалась.        — Эрти?..        Мальчик так и не повернулся к нему. Тихонько что-то напевал, болтая ладошкой в воде, позволяя капелькам скатываться на прозрачную гладь.        — Эртаис!..        Аллериан не мог поверить своим глазам, когда увидел, как в следующий раз, когда мальчик приподнял руку, то вслед за водой с его пальцев сползает кожа и кусками отваливается плоть. Это было… жутко. Как и то, что весь облик парня стал оплывать, разрушаясь, словно перед ним сидела не ментальная копия ребенка, а труп месячной давности… Кое-как справившись с усталостью, император приблизился к мальчишке, и тот поднял голову… на милом личике звездочками сияли пронзительно голубые глаза.        — Малыш… Эрти… — Аллериан осторожно притронулся к его плечу, ощутив вполне материальный облик. — Ты меня помнишь? Я — император миори. Ты оказался у меня, лишенный памяти. И…        — Я тебя помню, — мальчик улыбнулся, смотря на него серьезно и внимательно. — Ты тот, кто уничтожил мою душу.        — Эрти, нет! — Лериан мотнул головой. — Я не причинял тебе вреда. Никогда.        — Ты ломал мою волю, — так же спокойно продолжил Эртаис, — ты заставлял меня поддаться и впустить в сердце гнев.        — Малыш… — император терялся в догадках, не понимая, почему мальчик решил, будто он был причиной его ухода в себя. — Я старался…        — Уничтожить меня!        Лериан отшатнулся. Перед ним, вместо парня змеилось склизкое чудище, и он не знал ему названия. Он не знал такой расы… А это существо, шипя и извиваясь, оставляя за собой слизистый след, медленно приближалось к нему, щерясь острыми осколками выщербленных зубов. Хотелось убраться как можно дальше от этого существа, что, казалось, и живым не было… Но император поборол себя.        «Если мы принимаем внешнюю оболочку… — говорил старый император, — то принимаем и душу, какой бы она ни была. И пусть тысячи тварей копошатся в ней, но назвав ниррэ своим, нельзя отпускать его. Нельзя ломать и отталкивать того, кто предан тебе…»        И перебарывая отвращение и ужас, Аллериан раскрыл объятия, крепко прижав к себе это склизкое существо, ощущая зловонное дыхание на своем лице, десятки отростков-щупалец, обвивающих его тело, жжение ядовитой слизи, которая, казалось, прожигала кожу насквозь…        — Ниррэ… — шептал он, не выпуская создание из своих рук. — Ты — мой ниррэ, Эрти. И я не отпущу тебя, сколько бы тьмы ни было в твоей душе. Вот он я… Излей на меня свою ярость… Но останься… Останься, потому что ты нужен мне. Мы — принадлежим друг другу… И я никому и никогда не отдам тебя… Никогда, слышишь?..        Острые обломки зубов впились в его глотку… И это было последнее ощущение перед тем, как Лериан почувствовал, что в его руках находится человеческое тело. Эрти. Мальчик, ради которого он преступил закон и свои принципы, разделяя свою душу с тем, кто безразличен империи, но нужен ему. Лично ему.        — Эртаис… — Лериан осторожно прикоснулся к длинным черным волосам мальчика, осторожно расчесывая их пальцами. — Ты прекрасен, мой мальчик… И не стоит прятаться в самом сокровенном уголке собственной души. Не стоит… — говорить. Не останавливаться. Разбудить, получить отклик, ощутить тоненькую нить доверия…        Бездумно перебирая шелковистые пряди волос, Лериан медленно заплетал их в сложную косу, а потом, оторвав длинную полосу от остатков своего балахона, попытался силой мысли превратить ее в ленту. И ему удалось. Алый шелк зазмеился по ладони, легко вплетаясь в эбеновые пряди.        Лериан не помнил всех слов, что произнес, но в них он нес только любовь к Эрти, к мальчику с искореженной душой, что попал к нему в замок бездумной тенью. И ему удавалось. Мир вокруг из маленькой полянки начал разрастаться в нечто большее, ширясь, обретая краски, звуки… И если раньше рядом с ним сидел безучастный мальчик, то теперь Лериан улавливал отклик на свои слова. Душа Эрти тянулась к нему, открывалась, позволяя проникнуть в нее… Слиться…

***

       Болезненный толчок в грудь ознаменовал пробуждение. А билось собственное сердце, которое больше не нуждалось в искусственной стимуляции. Аллериан попытался, было, подняться, но не смог. Все тело болело, словно это он, физически, преодолевал все расстояния.        Купол с легким шипением откинулся, и император с трудом повернул голову, на расстоянии вытянутой руки увидев второй купол, который тоже медленно поднимался над кушеткой. И, пока еще Эрти не успел открыть глаза, Лериан, преодолевая слабость, протянул руку, осторожно сжав тонкие пальчики. И улыбнулся, когда его руку сжали в ответ.        Но долго наслаждаться гармонией единения им не дали. Приборы зафиксировали пробуждение, и уже спустя всего лишь пару минут, вокруг обеих кушеток суетились лекари, вводя стимуляторы и проверяя все жизненные показатели. Но, когда их захотели разделить, Лериан, еще слабым после сна голосом, приказал, чтобы их не разлучали. Он знал, что так надо. Что нельзя оставлять Эртаиса в одиночестве, пока тот не поверит ему, окончательно решив остаться здесь, а не закрыться вновь в своей бесконечной каменной пустоши.

***

       Странно… Лежать в объятиях того, кто изначально был тебе дорог, и понимать, что совершил глупость. Не потому что пришел, и не потому что пытался подстроиться под него, лишь бы быть рядом. Не было того растворения, которого я ожидал. Миори словно приковал себя ко мне. Покорно и отчаянно. Чтобы вытащить из того состояния, в котором я был, и где мне было… Хорошо. Добровольное рабство того, кто был повелителем моего сердца. Будь я чуть менее человечен, стань я таким, каким меня хотели видеть, и мне было бы все равно. Ведь получить часть души того, кого желал — было целью. Но я хотел другого. Для меня было важно счастье этого миори. Счастье, а не потребность во мне.        Не получалось забыться и раствориться в единении. Наоборот, было больно и страшно. Потому что мне отдали во владение эту душу, склонились перед неизбежным, покорились перед выбором, который сделал я. Будь это на физическом уровне, я бы получил покорное тело. На духовном же это выглядело иначе: прекрасный цветок души миори, ради которого я готов был на все, умирал. Медленно увядал, темнея и иссыхая. И всеми силами пытался сокрыть от меня то, что пошел против своей воли на такое единение. Но я ощущал горечь его эмоций, и покорность своей судьбе.        Виной всему было то, что рассказали ему мои братья. Нет, они ни словом не солгали, сообщая моему возлюбленному о том, что потеря разума может обернуться смертью для десятка, а то и сотни планет. Но они не знали того, что я руковожу собой. Пусть не полностью, но уравновешиваю свои инстинкты…        На Санните, пока нас обучали, пользовались разными методами. И я очень хорошо помнил, когда каждому из нас подарили мелких неразумных зверенышей, которых мы приучали к себе. Именно тогда, смотря в глаза своего питомца, я узнал, что такое счастье и потребность в тебе… А потом нас лишили наших зверенышей, приказав так же приручить взрослых особей. И я видел настороженность, опаску и покорность своей судьбе в глазах своего питомца. Очень долго видел. Несмотря на всю любовь и ласку, которую я дарил своему питомцу, я ощущал, что он ПОЗВОЛЯЛ мне быть рядом…        Вот и сейчас я ощущал своего миори, как того зверя, который позволил прикасаться к себе, готов был защитить от любой напасти, но не ощущал безмерного счастья от того, что я рядом. И, как раньше ему пришлось ломать мои внутренние блоки, чтобы заставить вновь оказаться в реальном мире, так теперь мне придется отвоевывать каждый кусочек его души, чтобы он не опасался быть рядом со мной. И, даже не то, чтобы не опасался, а чтобы прикосновения его не были столь настороженными. Чтобы он не ожидал от меня чего-то неизведанного и страшного, что я смогу сотворить.        Осторожно, чтобы не разбудить миори, я коснулся нитей его души, и те, словно щупальца актинии, мгновенно отстранились. А спящий вздрогнул. Мне было жаль, что так получилось. Видимо что-то, увиденное в моей душе, заставляло его бояться. И я мог бы проникнуть в его память, но не хотел это делать насильно.        Осторожно выбравшись из-под руки, лежащей на моей груди, я впервые посмотрел на своего миори, чей мир стал моим миром. Он был красив. Очень красив. Но даже во сне его лица касалась печаль. Пока еще незаметная, но если я не сделаю того, что должен, она станет его спутником, пока не выжжет душу дотла, оставив лишь красивую оболочку. А я не хотел этого. Можно было просто уйти. Сейчас. Пока он спит. Оставить его в одиночестве. И вскоре та связь, которой он обрек себя на мучения — растает, освободив его…        И я бы так и сделал, будь это только моя прихоть — привязать его к себе. И я так и сделаю, если его жизни будет угрожать опасность. Но пока есть время, я постараюсь помочь ему раскрыться. И буду надеяться на то, что со временем болезненная пытка единения перерастет в ту связь, которая должна была воссоздаться между нами изначально.        Соскользнув с кровати, я ощутил ломоту в мышцах, не свойственную моему телу. Поэтому и решил позаниматься, пока миори спит. Разбудить его я не боялся. Тело, даже без ежедневной нагрузки, было достаточно послушным и пластичным, а значит, звукового эффекта не предвидится. Нас учили двигаться бесшумно…        Но я забыл то, что миори связан со мной. И очнулся только на пятой минуте тренировки, от его пристального взгляда. Он не шевелился, наблюдая за мной исподтишка, словно боялся спугнуть. И я не хотел тревожить его. Возможно, так нам быстрее удастся восстановить доверие друг с другом. Просто постарался, чтобы движения были плавными, текучими, больше похожими на танец, в котором я пытался рассказать ему о своей беспредельной привязанности и любви. О том, как он нужен мне, как я нуждаюсь в нем…        Когда же делать вид, что не замечаю взгляда, стало невозможным, я подошел к кровати, опустившись на пол и осторожно, не желая спугнуть, потянулся к его руке. Секундная заминка была почти незаметна. Но она была. И от этого становилось горько. Я просто не знал, как перебороть настороженность этого миори. Но он все-таки сжал мои пальцы.        — Мой господин… — слова давались с трудом, потому что хотелось произнести совсем другие, и только скованность поведения миори, сдерживала меня. — Я не прошу от вас любви, я не прошу даже замечать меня, если такова ваша воля. Просто позвольте быть рядом с вами. Ухаживать, защищать, развлекать в меру моих возможностей. Я клянусь, что никогда в жизни не попрошу внимания к себе, если вам так противно. Уже то, что вы вынудили себя связать свою душу со мной и вытащили меня из состояния безмыслия — делает меня вашим должником. И я готов выполнять любую просьбу или веление — как приказ. Только очень прошу, позвольте мне быть рядом, чтобы попробовать заслужить ваше одобрение и возможно — благосклонность.        — Эрт, — он улыбнулся, и от этой светлой, но печальной улыбки защемило сердце. — Я знаю, что между нами происходит. Не хуже тебя знаю, — прохладные пальцы осторожно прошлись по моему лицу, словно изучая его. — И я попытаюсь сделать все, что в моих силах. Я сделаю все, постараюсь переступить через себя и свою холодность, чтобы тебе не было больно находиться рядом… Но если не смогу…        — Я прошу только тридцать дней, мой господин, — он удивленно посмотрел на меня, а потом усмехнулся, и столько родного и близкого было в этой улыбке, что дыхание на миг прервалось, а я был счастлив уже даже тем, что могу видеть своего миори истинным, без масок и притворств.        — Полгода, малыш. Половину цикла Эхмины. Неспешно, спокойно, привыкая друг к другу… Ведь ты сможешь разорвать эту связь без ущерба для себя, если у нас ничего не получится?        — Не знаю, мой господин, — я прильнул к его ладони, ловя мимолетную, но такую желанную ласку. — Но обещаю, что смогу это сделать так, чтобы не задело вас.        — Значит, я правильно установил время, — он кивнул. — Полгода сблизят нас достаточно. И если по-прошествии такого времени я все еще не смогу принять тебя, это будет уже другой разговор. А сейчас, помоги-ка мне подняться. Хочу увидеть, наконец, что Девран сотворил с империей, пока я отдыхал. И не уходи никуда, если у тебя нет важных дел, хорошо? А то боюсь, без тебя мне будет одиноко…

***

       Лериан пытался. Честно пытался открыться, чтобы Эртаису, мальчику, который по чьей-то прихоти оказался его частью, было легче, но не мог. Все что он испытывал к парню, можно было выразить одним словом: сострадание. И Лериан ловил себя на мысли о том, что делает это так, будто Эрт — лишь домашний питомец. Мальчик не вызывал отторжения, но и особой радости Лериан не испытывал тоже. Хорошо еще, что они понимали друг друга, поэтому Эрт не воспринял то, что его собираются повсюду за собой таскать — как откровенное приятие, а согласился с тем, что так им проще будет привыкнуть друг к другу.        Мыться в одной ванне оказалось не так уж и сложно. А точнее, Лериан воспринимал мальчишку как и раньше, совершенно не стесняясь его, но и не желая никаких интимных контактов. Взаимное приведение друг друга в порядок, расчесывание волос и одевание тоже воспринималось как что-то обыденное. Не было той приятной расслабленности, какая бывала, если его касались руки Деврана, но и напряжения не было. И не тянуло прижаться, ласкаясь, ожидая капли тепла… Тогда как мальчик тянулся к нему всем своим телом и душой. Лериан буквально ощущал, как тот тает от блаженства, стоит улыбнуться, или прикоснуться к нему… И это было больно. Больно именно тем, что он сам не мог ответить тем же. Но старался. Если их свяжет не любовь, то это должно быть хотя бы доверие и привязанность. Чтобы не только мальчик ощущал себя с ним спокойно и расслабленно, а и он, Лериан, мог бы ощущать, что находится в надежных руках.        Когда они вышли из покоев, расторопный слуга, оказавшийся почему-то у двери, тут же кинулся сообщать всем, что правитель вновь на ногах. Поэтому Лериан и не удивился, когда увидел Деврана, стремительно идущего навстречу. Брат пылал яростью и негодованием, намереваясь высказать все, что думает. Лериан ощущал бурю эмоций, кипевшую в душе младшего императора… Но побеседовать так, как они привыкли, не позволил Эртаис. Он встал между ними, и Лериан ощутил прохладу, если не сказать — ледяную холодность мальчика. Девран как-то сразу сник, опустил глаза, и больше не порывался поговорить. И это было неприятно. И непривычно. А значит, следовало сразу же объяснить Эрти, что значит брат, а что — все остальные.        — Девран, Эрти… предлагаю пройти в малый зал, — Лериан отослал стражу, которая решила их сопровождать и, только оказавшись в защищенном помещении, усадив Эртаиса рядом с собой, начал внушение. — Эрти, это мой брат. И ему позволено вести себя со мной так, как он пожелает…        — Ага, и если будет желание, то и накрутить этому мелкому поганцу хвост, — проворчал Девран, однако, так и не пытаясь приблизиться. — Потому что он, вместо того чтобы заниматься делами империи — прохлаждался.        — Девран, — Лериану пришлось усилием воли подавить улыбку, потому что ситуация напоминала ту, что постоянно происходила в учебном помещении, когда молодые миори не могли поделить его между собой. — Эрти — мой ниррэ, и он защищает меня так, как привык. Постарайтесь понять, что вы оба мне дороги. И если я обнимаю одного, это не значит, что хуже отношусь к другому…        — И если я на него злюсь, то имею на это полное право! — наконец не выдержал Девран. — Потому что в мои обязанности не входит увещевание всех этих выскочек из элиты, которых по какой-то своей прихоти приблизил Лер!        — Хочешь, я избавлю тебя от них?        Лериан замер, подавившись своими же словами. Как-то не вязалось невинное личико с эмоциями Эртаиса: внутри сидел холодный и расчетливый убийца, который мысленно уже расчленил всех, кто мешает ему, Лериану, спокойно править. И, пришлось признаться самому себе, что именно это пугало в трансгене больше всего.       Хладнокровие и приятие чужой жизни как разменной монеты.

***

Синвар        Вот так и меняется, порой, жизнь. Кто бы думал, что безродный человеческий раб, обученный под Илана, чтобы занять его место и погибнуть — окажется спустя столько лет не то что живым, но и полностью сохранившим разум. Син мог бы поклясться, что после того что сделал, человек должен был погибнуть. И тут вдруг… Если бы Синвар сам не обучал молодого императора, то мог бы свести все к жалости и странной попытке защитить своего человечка. Но Илан был самым прагматичным, сильным и жестким правителем из всей троицы. Его даже пророчили на место Старшего императора.        Так, где же произошел сбой?.. Не будь теперь человечек под защитой трансгена, Син бы попытался вскрыть его разум, чтобы узнать подробности. Но сейчас это было невозможно. Арс принял Менгира как своего подопечного, заботился о нем, пусть и таким странным образом. Защищал его… А заменить игрушку одну на другую не получится. Насколько Син знал методику обучения трансгенов — те выбирали себе партнера один раз и на всю жизнь. Можно было даже назвать это единство схожим с единением миори. Хотя у людей не было такой острой ментальной чувствительности, при которой один может назвать другого своим ниррэ.        Правда, он же увидел опровержение своим догадкам недавно. Тайшелл, назвав Иннара своим ниррэ, но легко и свободно лег в его постель, получив удовольствие от ласк совершенно чужого. Если бы люди могли ощущать так, как ощущают миори, Тайшелла бы корежило от боли и отвращения. Однако… И надо было еще посмотреть на Иннара. Вдруг связь была односторонней… Ведь тогда…        Нахмурившись, Син встал с кресла. И, коря себя за недосмотр — поспешил в комнату Иннара, чтобы узнать, как чувствует себя молодой будущий император. А то, что Иннар займет в свое время трон — он был уверен. Такие как Иннар — нужны Империи. Ими легко управлять издали, но они всегда уверены в том, что всего добиваются сами.        И еще третья странность. Связь Старшего правящего императора со своим трансгеном… в этом случае она была совершенно противоположной: своим ниррэ признал Аллериана трансген, тогда как сам император этой связи просто не ощущал… может быть, слишком плохое знание людей сыграло с ними злую шутку?.. И считая низший уровень развития — недалекостью ума, они ошиблись?.. И тогда люди тоже создают похожие пары, в которых оба могут считаться ниррэ? Или… что еще интереснее, у них может быть односторонняя связь… А в этом случае, человеков можно только пожалеть. Отдавать свое сердце и душу тому, кто никогда это не оценит… Такое не пожелаешь даже врагу.        Дойдя до комнаты Иннара, Синвар проверил ментальное состояние мальчика, уверившись, что тот не в отчаянии от ломки связи, и удивился еще сильнее. Что же тогда Тайшелл имел в виду, называя мальчика своим ниррэ? Ведь в переводе на любой из человеческих языков, значение слова меняется на: возлюбленный, дорогой сердцу, любимый… И все эти слова определяют у людей не только душевную близость. Но… Син мог поклясться, что Тайшелл даже и не пытался сблизиться с Иннаром физически. Да и если бы попробовал, Девран бы первый свернул голову трансгену. Да и любой поступил бы так же, потому что подростки-миори — неприкосновенны. Он сам, в свое время, издал такой приказ, наблюдая за тем, как используют своих детей люди. И никогда не жалел об этом. Суровая правда жизни должна начинаться для младших только после того, как они пройдут третий круг взросления. А Иннар только недавно вступил во второй.        Однако не все было так уж и просто. Иннар был не в отчаянии, он был в ярости! И, если раньше считал своего дядю едва ли не вторым папой то теперь…        — Иннар, мальчик мой, что случилось? — Син, увидев состояние будущего императора — встревожился. И не зря. Впервые приходилось видеть столь неприкрытую ненависть в глазах соплеменника. И впервые Син ощущал себя неуютно под раструбом силового оружия. — Инн?..        — Никогда… — даже в голосе парня прорезалось шипение, — никогда больше не приближайся ко мне и моему ниррэ! Потому что если ты еще раз сделаешь ему больно…        — Может быть, мы поговорим спокойно? — стоять под прицелом было совсем неуютно. Но еще хуже было то, что это была распря в клане императорской крови. — С чего ты взял, что я причинил боль твоему ниррэ?        — Я чувствовал! Я слышал его боль здесь! — Иннар поднес ладонь ко лбу, и отвлекся. Этого хватило, чтобы Син успел перехватить мальчишку и не дать ему воспользоваться оружием. Но удержать Иннара было невозможно. Мальчик бился в захвате, словно совсем не чувствовал боли. Рвался прочь, как дикий зверек…        — Да погоди же ты! — Син не хотел причинять вреда парню, но если истерика продолжится, то оставалось воздействовать ментально…        Однако и тут Иннар был глух и закрыт. Словно ментальные щиты невыносимой мощи давили вокруг, не давая притронуться к его растревоженному разуму. Оставалось только позвать Тайшелла, что Син и сделал. Тай ворвался в комнату — растрепанный, заспанный, в распахнутой рубашке, и тут же, не говоря ни слова — закрыл Иннара собой, обняв его, словно укутав в защитный кокон.        — Давайте разберемся, может быть? — Синвар терял терпение.        — Отличное предложение… — Тайшелл шипел не хуже миори. — Только сначала ты скажешь мне, почему ты пытался сломать руку Иннару!        — Потому что он пытался меня убить за то, что я причинил тебе боль! — Син едва держался, чтобы не накрыть все ментальным ударом. — Может, ты объяснишь, что такое секс, и почему Инн воспринял твое наслаждение как боль?!        — Потому что мне было больно, — Тайшелл бросил взгляд на Синвара, а потом повернулся к Иннару. — Только, малыш, боль различается. Иногда она приносит ненависть, а иногда — наслаждение. Син не сделал мне ничего плохого. Поверь. Все, что он делал, я разрешил ему.        — Разрешил касаться себя — чужому? — Иннар, оказавшись в объятиях Тайшелла, затих. — Разрешил ему…        — Инн… — Тайшелл гладил Иннара по волосам, успокаивая. — Син — не чужой. Он свой. Понимаешь?.. Такой же, как ты.        — Но я никогда не позволю себе так поступать с тобой!..        — Еще как позволишь! — хмыкнул Синвар. — Только подрастешь немного, и уверен, что мне даже присниться такого не может, что вы вытворять будете.        — Я никогда!..        — Иннар, — Тайшелл вздохнул. — Это — взрослые игры. Каждый, когда переступает порог своего совершеннолетия, нуждается в том, чтобы… играть. Вот так. И это приносит удовольствие. Обоим партнерам. И да, это чуточку больно, но очень приятно.        — Но ты кричал… Не голосом… Здесь… — Иннар приложил руку к груди Тайшелла.        — Кричал. Очень сложно сдержать в себе эмоции, когда такое происходит.        — А почему тогда ты с ним играл, а не со мной?        Синвар хохотнул, ожидая, как теперь выкрутится Тайшелл.        — Инн… Ты хочешь полететь на другую планету? Спуститься на дно океана… Но тебя не берут, потому что ты еще слишком мал, и это опасно. Ведь так? — Иннар кивнул. — Вот и эти игры опасны. Как, например, брать силовой бластер из ящика отца — тоже опасно.        — Я уже два года как стрелять умею!        — Но раньше тебе не разрешали, потому, что не пришло твое время, так?.. А теперь тебе доступно оружие и ты уже знаешь, почему нельзя было использовать его раньше. А через год или два ты сможешь исполнить еще некоторые из своих желаний… И так будет всегда. Потому что все мы до какой-то поры бываем малы для чего-то… Но я никогда не беру назад своих слов, малыш. Я назвал тебя своим ниррэ, и если, когда ты вырастешь, захочешь быть со мной, я с радостью отвечу тебе взаимностью.        — А Син?..        — А Син будет с нами. Ведь как-то же не спорят императоры, кому и чем править… — Тайшелл тихо рассмеялся. — Назначим его старшим ниррэ…        Успокаивать Иннара пришлось долго. Даже не столько успокаивать, сколько уверять, что когда придет время, ему все расскажут и покажут. А Тайшелл клятвенно пообещал закрываться настолько, насколько сможет, чтобы не травмировать юное сознание мальчика такими откровенными видениями. Поэтому и разговор, который Тайшелл собирался провести один на один с Синваром, пришлось начинать в покоях Иннара. Мальчик был достаточно умным, чтобы увидеть суть происходящего. А Тайшелл еще хотел посмотреть — насколько развито логическое мышление парня, чтобы подкорректировать его обучение, если вдруг понадобится.        Много времени, чтобы выложить все факты — не понадобилось. Кое-что Тайшелл напрямую телепатировал Синвару. Особенно моменты кровавой расправы Арсаниша над теми, кто пытал его ниррэ. Кое о чем говорил, объясняя до тех пор, пока Иннар не начинал понимать сложившуюся ситуацию…        Но, в общем-то, получалось все не совсем радужно. Единственная ниточка, которая соединяла Илана и Менгира — прервалась. Тай подробно рассказал и о том, что когда Эрт очнулся, его память мгновенно восстановила события прошлого. Однако Эрравеша и всех близких ему миори больше не было в живых. А проследить цепочку дальше, пока что не удавалось. Син предложил действенный способ: сканирование. Но для этого надо было обладать властью Старшего императора.        — Кто такой Менгир? — внезапно спросил Иннар. — Вы несколько раз упоминали его имя.        Синвар потер переносицу.        — Менгир в свое время, оказавшись на Эхмине, был выбран для Илана. Одного из правящих императоров. Уже тогда было известно, что назревает переворот, и надо было сокрыть Илана так, чтобы он мог собирать сведения для своей семьи. Он был самым приспособленным для этого. Но, для того, чтобы Илан мог работать под прикрытием, надо было создать его мнимую смерть… Для чего и пригодился человек. Его вывели на уровень императоров… Точнее попытались, потому что у людей нет таких ментальных данных. Ему вводили ДНК Илана, обучали, а потом убили. Точнее должны были убить. Но человек каким-то образом спасся. И теперь вернулся.        — Значит, его знали и ранее?        — Малыш, — Син улыбнулся. — Как можно не знать наперсника императора? Конечно, его знали. И все должно было выглядеть так, будто это он убил императора, а потом скрылся.        — А Илан жив?        — Жив, — Синвар уверенно кивнул. — Мы всегда ощущаем смерть своих собратьев. Но найти его я не могу. Да и Аллериан, как не пытался, тоже не может. Хотя все три императора связаны друг с другом больше чем кровными узами…        — Значит, сообщите о том, что он вернулся.        Тайшелл замер. Иннар натолкнул его на мысль.        — Зачем? — Син удивленно взглянул на мальчишку. — Чтобы вызвать переполох в рядах элиты?        Иннар мотнул головой, словно обдумывая что-то, а потом решился.        — У нас, возле дома, приблудился бездомный хьёт… Папе не нравилось, что я играю с ним. И я подслушал, что хьёта собираются отправить в питомник. Я усыпил своего питомца и… похоронил его. А ночью перевез в другое место. И украдкой продолжал играть с ним.        — Ты хочешь сказать… — Синвар вскочил с места, встревоженный мыслью. — Хочешь сказать, что…        — Если Илан посчитал Менгира нужным, он мог поступить так же, — медленно произнес Тайшелл. — Син, какова вероятность того, что Илан мог поставить свои блоки?        — Он не мог! Я сам учил его!        — Син, нас тоже учили убивать, — Тайшелл нахмурился. — Но мы не убиваем. Потому что и сами умеем думать. И никогда не поднимем руку на того, кого любим. Какова вероятность того, что Илан позаботился о Менге, прежде чем отдать его в ваши руки? И какова вероятность того, что Менг, вернувшись, не начнет мстить всем тем, кто был причастен к его исчезновению? Так как?        — Илан знал все, что мы собираемся делать, — Синвар наконец-то успокоился. — И он мог закрыть Менгира от ментальной атаки. Тот, кому доверяешь, способен надежно защитить твой разум. И, если бы блоки спали раньше, думаю, Менгир нашел бы способ расправиться со всеми, кто был виной его мучений. Между людьми и миори постепенно назревает конфликт…        — Вот пусть и думают, что Менг вернулся с нами. С оружием, созданным людьми для того, чтобы уничтожить расу миори… Ну, или проредить ее. Теперь нужно только убедить Менгира в том, что это нужно нам всем. Может он и сподобится помочь.