Зимние костры

Чимин слышит, как за тонкой стеной в соседней комнате горько плачет Исоль. Приговор Ханыля для неё становится таким же жестоким ударом, как и для Чимина. Следователь, который шантажировал его, сказал, что Ханылю дадут от трёх максимум до пяти лет лишения свободы. Наивный подросток поверил, переживая ад изнутри, и считая такой срок большим и неподъёмным. Но десять лет… Практически все молодые годы потеряны впустую. Чимин неподвижно сидит на кровати, опираясь головой на стену. Взгляд ничего не выражает. — Задавай свой вопрос, — бесцветно произносит Чимин, не меняя положения тела, — ну или выскажись, какая я тварь и предатель. Сбоку от него в кресле сидит Джинён, который не сводит с профиля Чимина глаз, в попытке разглядеть в этом вдруг ставшем чужим человеке, лучшего друга детства и брата. — Я думал, у тебя есть что мне сказать, — в тон другу отвечает Джинён. — Нечего, — безжалостно обрубает чужие надежды Чимин, — всё, что ты думаешь обо мне – правда. Джинён нетерпеливо встаёт и подходит к кровати, присаживаясь рядом с ним так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Чимин переводит на него пугающе пустой взгляд. — Я пришёл сюда, потому что ты никогда не был мне чужим. Там, в судебном зале, было видно, что ты сделал это не по своей воле. Чимин, которого я знаю, никогда не предаст. Поэтому, пожалуйста, расскажи мне, почему ты сделал это? Я выслушаю и все пойму. Юнги… он… ему будет сложнее понять. Пока он не может трезво смотреть на вещи, но я-то вижу, что здесь что-то не так. Чимин прикрывает тяжёлые веки, и пока слушает родного человека, запоминает голос, мысленно благодарит, что Джинён настолько хорошо знает его. Чимин не заслуживает таких замечательных людей. Сердце истекает кровью, ведь теперь нужно оттолкнуть ещё одного важного для себя человека. — Я говорил Юнги и повторю тебе: не надо меня никак оправдывать, — устало открывает глаза Чимин и в упор смотрит на бывшего друга, — я предал Ханыля осознанно, никто меня не заставлял. В день обыска я видел, что он принёс наркоту в дом. Джинён чувствует разрушительное разочарование, глядя на Чимина с недоверием. В глазах загорается раздражение в ответ на чужое упрямство и упорное нежелание говорить правду. Чимину кажется, что Джинён едва сдерживается от желания вцепиться ему в глотку и силой вытряхнуть из него всё до последнего слова. — Сделай это, — раздражающе спокойно говорит Чимин, — ударь меня. Я заслуживаю. За стеной плач Исоль становится громче, и Джинён едва не прикрывает уши. Длительная вынужденная разлука давит бетонной плитой на всех, кто любит и дорожит Ханылем. Каким теперь вернётся из заточения старший брат? Все понимают, что прежним он никогда уже не будет. Жестокая судьба наложит свой отпечаток и навсегда изменит парня. Это моя вина, моя вина… эти слова теперь часть Чимина и продолжают отравлять ему кровь с того злополучного дня, когда был оглашён приговор. — Больше тебе нечего сказать? — спрашивает Джинён, вырывая друга из пучины боли, в которой тонет и из которой он ни за что не желает выплывать. — Нет, — выдыхает Чимин. Джинён с трудом поднимается на ноги собираясь уходить, как вдруг Чимин решается спросить его: — Как он? Джинён тяжело вздыхает. Он ждал этого вопроса, был уверен, что спросит. — Правда хочешь знать? Чимин, немного подумав, мотает головой и отворачивается к стене. — Пожалуйста, — голос Чимина, наконец, становится более или менее живым, — прошу тебя, Джинён, не оставляй его одного. Никогда. — Думаешь, я способен на это?! — взрывается друг, — я бы и тебя никогда не оставил, если бы ты не залупился сейчас! Я пришёл не обвинять, а потому что верил и надеялся, что ты доверишься и откроешься мне. Верил, что ты не считаешь меня чужим человеком! Я думал, что могу расчитывать на твою честность, но ты решил всё по-своему. Джинён стискивает зубы и отправляется на выход. Больше здесь нечего делать. Чимин закрылся в себе, а Юнги в четырёх стенах медленно умирает изнутри. Нужно немедленно идти к нему. Когда за бывшим другом захлопывается дверь, подросток позволяет себе заплакать. Громко, устав сдерживаться и притворяться. Только слёзы не принесут облегчения. Вину ими смыть невозможно.

***

На пятые сутки после вынесения приговора, Чимин без стука входит в комнату сестры. Исоль лежит на постели свернувшись калачиком, и её хрупкие плечи подрагивают в беззвучном рыдании. Чимин опускается на пол у изголовья её кровати, и нежно гладит по растрепанным волосам. — Исоль, — нежно зовёт он, — ты обещала мне быть сильной. Исоль с трудом фокусирует взгляд на брате и кивает, цепляясь за чужую руку, как за спасательный круг. — Да, да, — она оглядывается по сторонам и взгляд останавливается на плотно занавешенном окне, — какое сегодня число? Который час? — Двадцатое декабря, сейчас семь вечера, — с трудом ворочая языком отвечает Чимин, — ты снова забыла поесть. Тебе нельзя пренебрегать своим здоровьем. Ты же помнишь, что сказал тебе врач три дня назад? — Прости, — чувствуя себя виноватой, она старается улыбнуться, но выходит жалко. Чимину невыносимо видеть сестру в таком состоянии. Пока он уходил в себя, старательно закрывшись от всех, то чуть окончательно не потерял её. — А ты, Чимина, ты ел хоть что-нибудь сегодня? — спрашивает Исоль с волнением в глазах, — составишь мне компанию? Я… я не могу есть одна. — Конечно, я посижу с тобой, — кивает Чимин, и вполне правдиво лжёт, — правда, я уже поел. Отец приготовил сносную пасту, а я помогал ему готовить соус. На самом деле Чимин на отложенные карманные деньги заказал любимое блюдо сестры в ресторане за углом. Он надеется, что когда-нибудь вернёт Исоль вкус к жизни. Отец редко может позволить дать немного денег своим детям, но и те Чимин умудрялся откладывать, ничего из них не тратя. Чимин хотел накопить необходимую сумму до весны. В марте день рождения Юнги, и он должен был быть рядом и праздновать вместе с друзьями. Подросток помнил, как безразлично относился к своему празднику Юнги, не желая видеть в этом дне ничего особенного. Чимин же считает девятое число самой важной датой на свете. Кажется, это было в другой жизни. В счастливой, и очень далёкой. — Звучит здорово, — вымученно улыбается она и, опираясь на брата, встает с постели. — А то, — весело отзывается Чимин, — уж оцени наши старания. Отец злится на обоих своих детей. Вчера господин Пак с криком набросился на морально подавленных близких людей. Мол, никто ведь не умер, в конце концов. Чимин, как ни странно, уцепился за эту мысль. Слова отца подействовали отрезвляюще. Он должен вытащить сестру из этого ужасного состояния во что бы то ни стало. Даже если для этого нужно усиленно притворяться и изображать из себя сильного человека.

***

Юнги несётся как ненормальный по дороге, ведущей к зданию тюрьмы. Сегодня утром ему позвонил Чон Хосок, сказав, что задействовал все свои силы и оставшиеся связи, чтобы устроить одну встречу с Ханылем. Сначала Юнги не поверил своим ушам, переспрашивая раз за разом, правильно ли все понял. Получить такую замечательную новость было чем-то из разряда фантастики. Он ещё раз увидит дорогое лицо брата и услышит его голос. Просто невероятный подарок судьбы. Его тщательно обыскивают, прежде чем впустить в крошечную комнату для свиданий с заключёнными. Он садится на стул и хватает телефонную трубку, нервно сжимая её в ладони в ожидании брата. Ханыля приводят спустя десять минут. Юнги невольно дёргается, увидев своего красивого хёна в уродливой тюремной робе. Но Ханыль лучезарно улыбается, так же не веря своим глазам. Он присаживается напротив, поспешно прикладывая трубку к уху. — Эй, Юнги-я, — глубокий голос успокаивает тот пожар, что безжалостно сжигает всё внутри подростка, — что это за вид? Ты что, совсем ничего не ешь? Карие глаза мягко сияют и светятся добротой, несмотря на строгий тон. — Когда я выйду отсюда, то хочу увидеть своего сильного и здорового брата, а не доходягу с лицом, как у зомби. — На себя посмотри, — хрипит Юнги, оглядывая чужие впалые щёки, — мне так жаль, хён. Мне даже нельзя приносить тебе домашнюю еду. Ханыль смеётся, демонстрируя теперь едва заметные ямочки на щеках и ту самую улыбку с дёснами, которая делает братьев особенно похожими друг на друга. Красивая, одна на двоих. — Так говоришь, как будто умеешь готовить. Думаю, тюремная еда безопаснее будет. Юнги пропускает слова Ханыля мимо ушей, жадно разглядывая любимые черты. Надо запомнить его таким, пока есть возможность. Когда пройдут эти ненавистные десять лет, Ханылю будет уже тридцать. Юнги ёжится от собственных мыслей. — Я слышал, что судья отклонил прошение на аппеляцию о пересмотре срока. Подросток сдувается, и на глазах выступают слёзы, которые так старательно подавляет и сдерживает все последние несколько часов. — Братишка, — Ханыль протягивает руку к стеклу и прикладывает к ней ладонь, выжидающе глядя на брата. Юнги следом поверх кладёт свою. Он чувствует только холод бронированного стекла, вместо горячей большой ладони, но это уже не так важно. Пусть Юнги пока не может обнять брата, зато, может увидеть его ещё раз. — Пожалуйста, — умоляюще продолжает Ханыль, — оставь эти попытки. После каждого отказа, я представляю себе твоё убитое горем лицо. Противостоять гнилой системе бесполезно. Мне ясно дали понять, что раньше срока я отсюда не выберусь. Обвинения слишком серьёзные, ещё и Раон давит на нужные рычаги, даже находясь в тюрьме. Представляешь, каково здесь влияние Хона? Одно радует, что он никогда не выйдет отсюда. Юнги делает вид, что слова брата не причиняют ещё большую боль. — Но… — Я просто хочу, чтобы ты берёг себя и продолжал жить своей жизнью. Если ты сделаешь это, я буду самым счастливым человеком на свете. Так ты не заметишь, как быстро пролетит время и я выйду на свободу. Поэтому постарайся ни о чём не волноваться. Меня здесь не обижают, знаю, что у тебя в голове. Ты же лучше всех знаешь, что тронуть меня – себе дороже. Ханыль улыбается и ждёт ответной улыбки. Юнги с трудом старается повторить за братом, прекрасно понимая, что улыбкой это точно назвать нельзя. — Вот так, молодец. Не хорони меня раньше времени. Я в тюрьме, а не на том свете. У меня в этой жизни ещё так много дел. Как оставить трёх оболтусов одних в этом жестоком мире? Именно поэтому, прошу тебя, будь добр к младшим. Ханыль намеренно напоминает о Чимине. Лицо Юнги кривится от боли. — Юнги, — настойчиво зовёт брат и подросток вновь смотрит в родные глаза, — не оставляй Чимина. — Хён! — возражает возмущённый Юнги, — может мне его ещё поблагодарить за предательство? Ханыль тяжко вздыхает и качает головой. — Ты лучше меня знаешь, какой Чимин на самом деле человек. Спроси себя честно, не будь у него причин, смог бы он так поступить с нами? — Вот именно. Я был уверен в нём как в себе, — с горечью произносит Юнги, — а теперь я понял, что никогда не знал его по-настоящему. — Сейчас мир для тебя чётко разделён на плохое и хорошее. Это нормально так думать, раньше я считал так же. Не признавал никаких полутонов и прочих неоднозначных вещей. Но Чимин, несмотря на свой поступок, прав по-своему. Если посмотреть правде в глаза, то, то что я нахожусь здесь ведь вполне мной заслужено. Увидев предсказуемое возмущение и протест на лице Юнги, Ханыль прикладывает палец к губам, в молчаливой просьбе выслушать до конца. — Подумай хорошенько. Я действительно продавал наркотики и не важно, что делал это, чтобы мы могли выжить. У меня была благая цель, но способ был отвратный, согласись? Помнишь, как ты набросился на меня, когда обо всём узнал? Ты был абсолютно прав, потому что я правда заслужил все слова, что ты сказал мне. Именно поэтому, делая добро и желая лучшего близким, невозможно не замараться и оставаться при этом абсолютно невинным. Добро и зло всю жизнь идут рука об руку друг с другом. Юнги понимает, к чему ведёт Ханыль, но ему по-прежнему не становится легче. Конечно, он заставляет его задуматься и пусть нехотя и с трудом, Юнги принимает для себя непростое решение. — Хорошо, я поговорю с ним. Ханыль испытывает огромное облегчение. Становясь причиной разрыва крепкой дружбы, он довольно сильно переживает, что это навсегда разведёт двух любящих друг друга дорогих ему людей. У Чимина точно есть веская причина так поступить, он даже не сомневается в этом. — Спасибо, — улыбается брат, и его глаза впервые становятся печальными, — ты так вырос, я и не заметил, как пролетело время. Прости, что не буду рядом, пока ты будешь взрослеть и превращаться в настоящего мужчину. Я уверен в одном, ты останешься хорошим человеком. Скажи Джинёну, что он крепко отхватит у меня, если не закончит школу. К ним подходит конвоир, неловко мнясь на месте. — Время вышло, — обращается он к Ханылю. Ханыль кивает ему и переводит взгляд на брата. — Помни всё, о чем я тебе сказал. Я люблю тебя, Юнги-я. И скажи мелким, что их тоже. Пусть Чимин… пусть он скажет Исоль… Юнги твёрдо кивает ему, давая знать, что всё понимает без слов. — Я люблю тебя, хён, — шепчет он, перестав контролировать слёзы. Подросток яростно растирает глаза, злясь, что слёзы мешают видеть брата. — Ещё увидимся, — ласково отвечает Ханыль и вешает трубку, вставая на ноги. Юнги замечает, как Ханыль поспешно стирает со щек слёзы, не желая, чтобы младший это увидел.

***

Господин Пак забрал документы сына из школы и перевёл его в другую. Новая находилась достаточно далеко от дома, но у отца не было выбора. Чимин категорически отказывался продолжать учиться на прежнем месте, не желая попадаться на глаза Юнги и Джинёну. Прошло ровно два месяца с тех пор, как Юнги виделся с Ханылем. Найти Чимина и поговорить с ним оказалось нелёгким делом. Он всячески откладывал этот разговор, потому что не был готов видеть его. Юнги знал, что рано или поздно это придётся сделать, но не мог себя заставить. Даже испытал огромное облегчение, когда узнал, что Чимин сменил школу. Он боялся, что не выдержит и наделает глупости, если окажется с ним с глазу на глаз. Джинён чувствовал себя ужасно и от новости, что Чимин больше не будет с ними учиться, сильно расстроился. Подросток страшно скучал. Лучшего друга катастрофически не хватало, и ощущение, что ему безжалостно вырвали половину сердца, не давало спокойно жить. Что чувствовал Юнги, Джинён не хотел себе даже представлять. Однажды поздним вечером, тишину одинокой квартиры Минов тревожит звонок на стационарный телефон. Юнги очень удивляется, ведь им практически никогда не звонят на домашний номер. — Здравствуйте, — здоровается ровным деловым тоном незнакомый женский голос, — могу я услышать господина Мин Юнги? — Да, это я, — растерянно отвечает он, — кто это? — Меня зовут Квон Мари, я звоню из окружной тюрьмы Хэвон. Скажите, пожалуйста, когда Вы сможете забрать вещи Мин Ханыля? — Зачем? — страшное предчувствие внезапно сдавливает горло, — зачем мне забирать его вещи? Наступает тяжёлая долгая пауза. — Так Вам никто не сообщил. Простите, возможно Вам звонили, когда никого не было дома, — глухо произносит Квон, — вчера в общей столовой тюрьмы произошли массовые беспорядки, учинённые заключёнными. Ваш брат погиб в потасовке, мне очень жаль. Внезапно квартира плывёт перед глазами. Судорожно сжимая трубку в руках, Юнги решает, что не иначе, как ослышался. — Что? Кто погиб? Мой брат? Он не мог… — Соболезную Вам… Юнги отбрасывает трубку будто сильно обжегшись. Бросает растерянный взгляд на ладонь, ожидая увидеть страшные нарывы. Кто погиб? Не может быть, его брат не мог. Он ведь обещал… Ноги подкашиваются, и Юнги падает на пол прямо в прихожей. Это всё не по-настоящему, так ведь? Юнги бросает безумный взгляд на мирное синее небо в окне. Если Ханыль умер, тогда почему мир продолжает существовать? Почему время не остановилось и небо не обрушивается на головы людей? Почему Юнги все ещё живет и дышит, когда его брата больше нет? Страшные крики раздаются в стенах пустой холодной квартиры. Подросток кричит и воет раненым зверем, раздирая своё сердце в клочья. — Ты обещал! — кричит в ужасной панике Юнги, — ты обещал вернуться ко мне! Нет предела той страшной боли, что рвёт на части душу, сердце и даже тело подростка. Боль повсюду, обжигает лёгкие на каждом тяжёлом вздохе, оседает на дне души, заполняет собой каждую клетку юного тела. Когда сил кричать не остаётся, а голос охрип и пропадает вовсе, он неподвижно уставляется в одну точку. Пребывая в странном оцепенении, как ни странно, Юнги ещё может как-то соображать. Словно душа отделяется от тела и наблюдает себя со стороны. Всё, о чём может думать сейчас Юнги – больно ли было брату, долго ли он мучился, холодно ли ему сейчас? Чёрная пустота, наконец, заполняет собой, даря спасительную темноту. Теперь темно повсюду. В глазах, в душе, вокруг. А сердце ведь не верит. Нет, нет и нет. Ты не ушёл, хен. Ты не мог. Не хорони меня раньше времени. Я в тюрьме, а не на том свете. Ты не мог так поступить со мной. У меня в этой жизни ещё так много дел. Как оставить трёх оболтусов одних в этом жестоком мире? Ты же обещал. Как ты мог? Я подожду, только приди. Вернись ко мне… Я люблю тебя, Юнги-я.