Зимние костры

Действительно, вот – зажёг человек костёр, смотрит, как в нём сгорают люди в пепел, а самому одиноко и холодно.

Максим Горький

Чимин валится с ног в конце смены. Работа в ночное время суток никогда не страшила, всегда проходит относительно легко благодаря его бессоннице на протяжении нескольких последних лет. Но после вчерашнего визита людей из прошлого на душе как никогда неспокойно. Чимин по-настоящему напуган, и с желанием спрятаться где-нибудь где никто не найдёт, почти невозможно бороться. Где он не найдёт… Надежда на то, что Джинён решил таким образом отвадить от Чимина того типа, намекнув на его значение в жизни Юнги, вполне имеет место быть. Жест заботы или предупреждение от Юнги, но ему упрямо хочется верить, что Джинёну на него не плевать. Чимин, не переставая прокручивает в голове встречу со старым другом. Джинён изменился, стал брутальным и ещё более привлекательным чем раньше. Наверное девушки так и вьются вокруг него. Чимин улыбается своим представлениям о нём. Новая мысль, пронзившая голову, стирает с лица глупую улыбку: а Юнги? Как он жил все это время? Вообще-то, как бы Чимин ни гнал подальше мысли о Юнги, чтобы не причинять себе больше боли, у него никогда не получалось. Чимин продолжает думать о нём на постоянной основе. Чимин не имеет права думать об этом, но не может избавиться от беспокойной мысли – есть ли у Юнги любимый человек? Чимин отчего-то уверен, что да. Боль в груди набирает обороты сильнее обычного, и он старается дышать глубже, когда воздух вокруг него сжимается. Он ни за что не захочет убедиться в этом или увидеть собственными глазами. Но зачем же тогда он вернулся обратно? Этот район был наихудшим местом, чтобы желать привезти сюда свою пару. О другой, наиболее возможной причине возвращения, он старается не думать. Чимин надеется, что прошедшие годы смогли немного притупить боль и ненависть Юнги. Хотя, как можно спокойно забыть то, что он пережил по милости Чимина? От того, что он будет мучать себя неизвестностью, станет лишь хуже, поэтому Чимин постарается продолжить жить дальше, как и до появления друзей дома. Если Юнги явился, чтобы мстить, его всё равно уже никто не остановит. Осторожно, стараясь не шуметь, он принимает душ, надеясь согреться. Всю ночь Чимин мёрзнет, но не из-за слабого отопления в помещении магазина, а от липкого страха. Более или менее придя в себя под струями горячей воды, у него наконец, получается немного согреться. Затем он тихонько заглядывает в спальню Исоль. Сестра крепко спит, а в кроватке беспокойно ворочается во сне Дан. Чимин аккуратно берёт на руки малыша и уходит в свою комнату. Там он кладёт спящего ребёнка на свою кровать и, прижимая к груди, засыпает сам. Запах лаванды и родное тепло, исходящие от племянника, единственное, что может успокоить его расшатанные нервы. Обычно Дан просыпается в десять, значит у Чимина есть три часа для сна.

*

Малыш заливисто смеётся, убегая от своего дяди, который на четвереньках носится за ним и рычит, грозясь съесть, если поймает. Исоль с улыбкой наблюдает за родными, время от времени отрываясь от работы в компьютере. В такие минуты счастливее их маленькой семьи никого нет. Отец, как обычно, запирается у себя, отдыхая после очередной смены на работе. Когда он узнал, что Исоль беременна, то не на шутку разозлился и практически отказался от внука. Его реакция была вполне предсказуемой, но очень ранила Исоль. Однако, она смогла отпустить обиды, ведь любви и заботы Чимина с лихвой хватило, чтобы заменить тех, кого не было рядом. Чимин любит племянника больше жизни, позволяя ему всё. Балует так, насколько может себе позволить. Поначалу Исоль опасалась, что подобной чрезмерной любовью Чимин испортит характер Дана, но быстро успокоилась. Сын принимает любовь дяди как должное, но никогда не ведёт себя плохо ни с мамой, ни с Чимином. — Я, кажется, вчера видела Джинёна, — осторожно начинает Исоль и, прикусив губу, наблюдает за реакцией брата. — Ну и что? — солнечная улыбка вмиг исчезает, выражение лица становится непроницаемым. — Прости, — вздыхает Исоль, — я решила, что будет лучше, если ты узнаешь от меня. — Это не имеет никакого значения, — ровно отвечает Чимин, подавая Дану очередной кубик. Она разворачивает кресло в сторону сына и Чимина. — Чимин, и Юнги тоже здесь. Чимин переводит на сестру раздражённый взгляд. — И? Это тоже должно как-то меня волновать? — Давай расскажем ему правду, — умоляюще складывает ладони, глядя на Чимина, — я просто не уверена насчёт его причины приезда сюда… — Исоль, — грубо перебивает он сестру, — это как-то вернёт назад Ханыля? Увидев в глазах Исоль боль, Чимин тут же жалеет о своих словах. — Прости, — жмурится от запоздалого раскаяния, — я имел в виду, что если Юн… он приехал, чтобы отомстить, то его не остановит никакая правда. — Что ты такое говоришь? — в ужасе шепчет Исоль, — думаешь, он причинит тебе вред? — Я не знаю, — честно отвечает Чимин, — даже если и так, я это заслужил. — Эй, не говори так! — получается слишком громко, и Исоль невольно пугает сына. — Успокойся, что бы ни случилось, он не убьёт меня. Всё будет хорошо. Ведь смерть будет слишком лёгкой расплатой для Чимина. — Уверен, что слишком переоцениваю своё значение в жизни Юнги. Сама подумай, стал бы он ждать четыре года, чтобы отомстить? Исоль неуверенно кивает, но во взгляде не исчезает тревога. — Как ты думаешь, — размышляет она, — можем ли мы рассказать ему о Дане? Вот теперь Исоль видит настоящий страх в глазах Чимина. — Нет! — отрезает он, — он может забрать его. — Я его мать, это невозможно, — спокойно возражает Исоль, — просто подумала, что Юнги имеет право знать. — Ты не знаешь, каким он стал и что у него может быть на уме. Этот Юнги точно не тот, что раньше. И, главное, мы не знаем, как далеко зайдёт его ненависть ко мне. Пока нам лучше молчать о Дане. Исоль не полностью согласна с Чимином, но судя по его реакции, рисковать действительно опасно. А Чимин снова чувствует себя последней мразью, на этот раз скрывая от Юнги очередную правду о их общем племяннике. Но если ему рассказать, то чего от него потом ждать? Он не желает, чтобы невинные люди снова страдали из-за его поступков. Нужно немного переждать.

***

Юнги открывает слегка потрёпанную временем дверь и медленно входит в старую родительскую квартиру, которая хранит множество воспоминаний: как плохих, так и хороших. Полы, кажется, скрипят хуже прежнего, а в воздухе ожидаемо стоит застарелый запах пыли. В каждом углу уныло висит паутина, добавляя помещению вид запустения. Каждый шаг отдаётся тоской. Чем дальше он проходит вглубь, тем тяжелее становится на душе. Вот она, та самая прихожая с телефоном, где он узнал о смерти Ханыля и где его жизнь была поделена на до и после. Юнги с трудом отворачивается и в первую очередь идет в комнату брата. Тут все остается на прежних местах. Раскладной неудобный диван, жесткая подушка, диски с играми. Он проводит пальцем по слою пыли на крышке ноутбука. В свою нынешнюю жизнь Юнги не забрал с собой ничего, кроме машины Ханыля. В квартире предстоит много работы: уборка, ремонт и вывоз старого хлама. После наведённого порядка Юнги окончательно решит для себя, стоит ли её продавать или оставить, как память о прошлой и недолгой счастливой жизни его семьи. Позади раздаются осторожные и тихие шаги. Джинён не хочет тревожить или мешать Юнги, но и не войти следом не мог, слишком беспокоясь за состояние брата. — Как ты себя чувствуешь? — негромко спрашивает Джинён, будто опасается распугать призраков. — Не переживай. Вздёрнуться желания не появилось, — правильно истолковав поведение друга, усмехается Юнги. — И на том спасибо, — в тон ему отвечает Чан, — мы тут надолго? — Зависит от того, как дела пойдут, — туманно отвечает Юнги и, как бы невзначай, небрежно бросает, — видел его? Вопрос застаёт Джинёна врасплох. Хренов Донгю, значит, всё-таки проговорился. — Да, — сдаваясь, мрачно отвечает Джинён. Юнги оборачивается к нему. — Когда собирался рассказать? — сдержанно продолжает спрашивать он, но Джинён видит, как он зол. — Какая разница, Юнги? Ты ведь знал, что он там работает, верно? Поэтому ты меня туда отправил за выпивкой? — Мне нужно, чтобы ты не догадки строил, а был со мной честен. Я ждал, что расскажешь мне именно ты, а не Донгю. — У него поэтому фонарь на пол лица? — прыскает от смеха Джинён, — он всё-таки спросил у тебя о Чимине? Одноклеточный, блять. Юнги продолжает хмуро взирать на него. — А ты? Давно умным стал? Никогда не смотри на других свысока, даже если они глупее тебя. — То есть, тебе можно, а мне… — и резко замолкает, замечая чужой острый взгляд. Он с досадой разводит руками, — прости, просто он настоящий… — Знаю. Джинён с ностальгией в глазах оглядывает тесную комнату. Подходит к общему фото в рамке, где вместе запечатлены Ханыль и Юнги. — Что ты решил сделать с этим местом? — Пока не знаю. Скажи Досану, чтобы нашёл клининговую компанию и ремонтную бригаду. Нужно всё привести здесь в порядок. — Хорошо. Что делать с вещами? — Джинён оглядывает кубки с наградами в честь спортивных достижений Ханыля. — Личные вещи Ханыля осторожно сложить и прислать мне, остальное – выбросить. Джинён кивает, и Юнги направляется к выходу, не желая больше оставаться в этих стенах. Это место давно не надёжный тыл, а просто безликая пустая квартира, каких миллионы. Юнги проживает в отеле, тщательно подыскивая себе приличный дом для дальнейшей жизни. — Юнги, — не сдерживается Джинён, рискуя получить так же, как и Донгю, — что ты решил с Чимином? Юнги каменеет и оборачивается на друга. В карих глазах читается разочарование, будто ожидал этого вопроса, но надеялся никогда не услышать. — Не твоё дело. Джинён тревожится ещё больше. — Это касается и меня. Он был мне другом, — все же переступает черту он. — Что? Один раз увидел и сразу поплыл? — ехидно спрашивает Юнги. — Нет, но… — Тогда не вмешивайся и стой в стороне, — с угрозой в голосе цедит Юнги, — иначе я не посмотрю, что ты единственный близкий мне человек. Это касается только меня и его, и никого больше.

***

С наступлением сумерек Чимин отправляется на работу. Сегодня он чувствует себя бодрее, чем вчера. Днём удалось поспать дольше обычного, чем он и воспользовался. Всё потому, что сестра с Даном уехала в гости к подруге, давая ему возможность отдохнуть. Снова выпал снег, и Чимин с наслаждением вдыхает свежий воздух по дороге на работу. В магазине быстро разбирается с просроченным товаром и принимается за подсчёт прикассовой зоны. Там продаётся всевозможная мелочёвка: начиная со жвачек и заканчивая шоколадными яйцами. Скоро закрывается квартал, и необходимо проверить и выровнять все остатки. Чимин удостоверяется, что в магазине остаётся только один постоянный покупатель – тщедушного вида паренёк, который всегда медленно выбирает товар. Чимин не придает значения звукам подъезжающих автомобилей. Мало ли, кому взбредёт в голову приехать и отовариться поздней ночью. Услышав привычный звон колокольчика, извещающего о появлении покупателя, Чимин вскидывает голову и немеет от ужаса, не веря своим глазам. Юнги. Юнги смотрит куда-то дальше Чимина, и он, проследив за его взглядом, видит застывшего в испуге постоянного покупателя. — Съеби, — коротко и емко бросает ему Юнги. Паренёк роняет из рук всё, что у него было, и стремглав выскакивает из магазина. Чимин медленно выпрямляется и чисто инстинктивно делает несколько шагов назад, пока не упирается спиной в стену. Он изо всех сил старается игнорировать низкий тембр, который заставляет пустить мириады заряженных импульсов по всему телу. Если бы взглядом можно было убивать, то Чимин непременно упал бы сейчас замертво. От откровенной и нескрываемой ненависти в чужих глазах ему дурно и до невозможности страшно. Леденящий кровь взгляд с прищуром медленно опускается и проходится по всему телу Чимина. — Никого не впускать, — обращается Юнги кому-то позади себя, даже не утруждая себя тем, чтобы отвести от Чимина взгляд. Кажется всюду, где проходится его тяжёлый взгляд, остаются кровоточащиеся раны и ожоги. Юнги уделяет внимание каждой детали, и Чимин чувствует себя абсолютно голым. Он одет в неприметные и явно поношенные вещи, которые малы ему на пару размеров точно. Именно это позволяет зацепиться за каждый изгиб и линию отлично сложенной фигуры. — Ну здравствуй, Хвостик, — с нарочито наигранной нежностью обращается он к Чимину. А тому хочется провалиться сквозь землю от ужаса. Вот именно этого Чимин и боялся. В тёплых глазах, что когда-то светились любовью только для него одного, теперь горит лишь ненависть, и это чувство сродни смерти. С трудом цепляя на лицо какое-то подобие спокойствия, Чимин кивает, и голос подводит его, жалко просипев: — Здравствуй. Взгляд невольно падает на шею Юнги – та сплошь татуирована какими-то неизвестными Чимину рисунками и символами. Из-под рукавов легкой куртки виднеются такие же забитые татуировками запястья. Невольно думает о первом рисунке Юнги с собственным именем, которую он, наверняка, давно свёл. Бледность кожи Юнги по-прежнему могла соперничать с его белоснежными волосами. На затылок небрежно надвинута чёрная шапка. Юнги возмужал, но совсем не так, как Джинён. В Юнги чувствуется сильное мужское начало, которое сейчас без труда подавляет в Чимине всю волю. Он в принципе явился, чтобы подчинить себе. Чимин тяжело сглатывает, когда бывший любимый человек подходит ближе. Парни оказываются почти одного роста, но мощная энергетика Юнги заставляет колени Чимина дрожать. — Ну как тебе жилось всё это время? Судя по виду, совсем неплохо, — вкрадчиво произносит Юнги, имея в виду цветущую внешность парня. Юнги смотрит на совершенное лицо и понимает, как был прав, когда думал, что Чимин будет ещё более красив в будущем. С огромным неудовольствием отмечает себе, что Чимин не просто красив, он – ослепительно прекрасен. — Обычно, — дрогнувшим голосом отвечает тот, совсем не понимая, о какой неплохой жизни ведёт речь Юнги. — Как ты думаешь, зачем я здесь? — Юнги злится на самого себя за неоднозначную реакцию на Чимина. Тёмные глаза полыхают жарким огнём, стоит только взгляду упасть на чужие губы. О да, такими он их и запомнил. Не удержавшись и одновременно злясь, Юнги больно щипает за нижнюю губу, и Чимин, будто очнувшись, шипит от боли. Такие же сочные и яркие и, наверняка ведь, как и прежде сладкие. Чуть ниже, прямо над острой ключицей, видит россыпь едва заметных мелких родинок, которые раньше не позволял себе даже поцеловать. Спасибо старой растянутой горловине свитшота, открывающей отличный вид на совершенную линию крепкой и гладкой шеи. В тусклом свете освещения кожа Чимина кажется сливочной, но Юнги уверен, что она как и раньше, чуть тронута солнцем и слегка загорелая. Оберегаемый и лелеемый им в прошлом Чимин сейчас состоит из одних сплошных фетишей. — Красивая блядь, — тягучим низким голосом тянет Юнги. Чимин, прибитый неведомой силой к стене, вздрагивает, когда бледная рука тянется к его горлу, но вместо того чтобы ожидаемо сжать и сломать, пальцы касаются дёргающегося кадыка. Словно Юнги проверяет, настоящий ли он. — Т-ты пришел убить меня? — с полной обречённостью в глазах, вырывается у Чимина. Юнги хмыкает и согласно кивает. — Стоило бы. — Ну тогда не тяни. Я всё равно давно не чувствую себя живым, — Чимин, не выдерживая давления Юнги, отводит в сторону стеклянный взгляд. В глазах Юнги вновь загорается злость. — Серьёзно, блять? Хочешь пожаловаться на жизнь? — взгляда полного желания как не бывало, — тебе не показалось странным, что ты прожил все эти годы спокойно и все отбросы подобные Шихёку, обходят тебя стороной? Чимин поднимает удивлённые глаза на Юнги. — Что ты имеешь в виду? — Того, кто подошёл бы к тебе, я бы лично своими руками убил. Но не потому, что мне не похуй на тебя, а потому, что я и только я, имею право решать, что делать с тобой. Сознание Чимина вот-вот помутнеет окончательно. — Юнги, пожалуйста… — его голос срывается от страха, Чимин и сам не понимает, о чём просит его. — Ты отнял у меня всё самое дорогое. Брата, семью, любовь… Надежду на нормальную жизнь. Я вернулся обратно, чтобы отнять у тебя всё, но у тебя и брать-то нечего. Последние сомнения Чимина рассеиваются в прах. Дан. Если Юнги узнает о нём – ему конец. Юнги видит ужас в чужих глазах, а сам с поразительной ясностью понимает, что никогда его так ещё ни к кому не влекло. За последние годы кого у него только не было – девушки, парни, сколько их было, Юнги и не вспомнит. Но этих глаз, губ, кожи и тела нет больше ни у одной, даже самой прекрасной бляди на земле. Именно такой, в единственном экземпляре, сука, неповторимый, стоит сейчас перед ним и вполне заслуженно трясётся от страха. Решение принято окончательно, не зря он столько ждал этого момента. — Пожил спокойно и хватит, — наступает Юнги, ничуть не тронутый испугом в когда-то любимых глазах, — для тебя начинается новая жизнь. — Что? — одними губами спрашивает Чимин. Голос пропадает, а страх так въедается в кровь, что не даёт двигаться, парализуя его. — С этого дня ты со мной, — Юнги будто зачитывает приговор, холодно и деловито, — будешь моей блядью. Чимин распахивает глаза ещё больше, но Юнги видит, что он не осознаёт до конца, что его ждёт. — А что ты так удивляешься? Быть моей парой ты когда-то отказался, и Слава Богу. Роль моей шлюхи тебе отлично подходит. Надо было изначально, только так тебя и рассматривать. Сейчас бы избежал многих проблем и бед. Слова Юнги ощущаются горящим ударом по щеке. Лучше бы он ударил, сильно и с особой жестокостью. Юнги нужно его тело только ради мести. Но последние слова приходятся точно в цель. Он знает, что Юнги имеет право так себя вести, но это никак не умаляет жгучей обиды внутри, что немедленно отражается в медовых глазах. — Что такое? — издевается Юнги, — помнится, тебе было интересно удовлетворить свою похоть и любопытство. — Лучше убей, — едва слышно шепчет Чимин, узнавая свои же собственные слова, нарочно брошенные Юнги четыре года назад. — Ну если так не дорога жизнь, — легко теряет самообладание Юнги, злясь на слова Чимина, — тогда после того, как ты мне надоешь, отдам своим парням. Пустят разок по кругу – сразу жить захочешь. В немом ужасе вглядываясь в любимые, но такие уже чужие черты, Чимин понимает, что Юнги сейчас серьёзен, как никогда. Хотелось отодвинуться подальше, но уже просто некуда. Чимин почти задыхается от пьянящей близости и чужого запаха. Юнги теперь пах по-другому, не дымом от костра, а дорогим парфюмом. Это производит отрезвляющий эффект на него. — Юнги, всё в прошлом. Сейчас, — набирается сил Чимин, — я не смогу… — Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения, — вскинув брови, жестко обрывает его Юнги, — у тебя нет никаких прав. Ты задолжал мне слишком много, чтобы сейчас открывать свой грязный рот. Похоже, ты до сих пор не понял, в каком ты положении. Ты — моя бесправная шлюха. Я бы с удовольствием тебя убил самым изощренным способом, но смерть для тебя будет слишком лёгким избавлением. Унижение, которое ты испытаешь, лучше всякой другой заготовленной мною мести. Тем более, я всего лишь возьму то, что когда-то должно было стать моим. Радуйся, сука, что я сразу тебя не прикончил. Юнги грубо хватается за чужую шею и тянет чуть в сторону, обнажая такой соблазнительный и беззащитный изгиб. — Я набью на этой охуенной шейке своё имя. Пусть каждая шавка этого района знает – чей ты. Юнги с мстительным удовлетворением наблюдает за разбитым взглядом Чимина. Вот так. Отныне, пусть признаёт своего хозяина. Осенью Чимину, наконец, исполнилось восемнадцать лет. О, это долгожданное совершеннолетие… Не то чтобы Юнги был зажат в рамках закона. Ничуть, всего лишь его личная прихоть, личная пометка для самого себя. Теперь-то Юнги полностью отпустит себя и, наконец, будет обладать тем единственным, без кого жизнь не казалась ему по-настоящему полной. Сначала он удовлетворит то желание, с которым справиться поможет только Чимин. Затем, устав от него, выбросит из своей жизни, как ненужную вещь. Тогда Юнги, наконец-то, излечится и отпустит весь кошмар прошлого, чтобы больше никто и ничто не отравляло его будущее. Юнги хочет почувствовать себя по-настоящему живым.