Шале на краю зимы

      5 марта 1885       Сегодня утром в деревне случилось немыслимое. В доме по соседству с нашим поселился некий джентльмен по фамилии Ботт. Говорят, он владеет целым состоянием, но переехал сюда из-за проблем со здоровьем. Во всяком случае, мать уверена, что это так, ведь такой статный молодой человек, по её словам, не может оказаться мерзавцем, который лжёт о своём происхождении. Хочется писать натюрморт, а вместо этого меня заставляют учиться наукам. Отец уверяет, что мне это больше понадобится в жизни. Я за то, чтобы всякий человек занимался тем, что ему по душе, а не насиловал себя. Мы не так богаты, как мистер Ботт, но я уверен, что он тоже бы со мной согласился, развенчав стереотип о том, что обеспеченные — законченные глупцы.       17 марта 1885       Я прогуливался неподалёку, когда увидел, как наш сосед выбирается на крыльцо в сопровождении хорошенькой дамы. Она вела его под руку, а он держался в тени зонта, будто солнце в любой момент могло его испепелить. Подсматривать неправильно, и всё же я совершил досадную ошибку, когда послушал голос сердца, а не доводы рассудка. Меня заметили, и девушка указала на меня так грозно, что под ногами едва не разверзлась земля. Я сбежал с места преступления, даже не удостоив взглядом мистера Ботта. Отец сказал, что после подобной выходки мне придётся всерьёз заняться образованием. Будто я и так не страдал каждый божий день, когда мистер Рэндан задавал выучить очередное сложносочинённое правило.       28 марта 1885       О такой трагедии в газетах не напишут, но уже каждый в моей семье, включая дальних родственниц, знает, что девушка, которая заботилась о мистере Ботте, скончалась. Она заболела, когда возвращалась из города. Нашему соседу понадобится новая сиделка. С ней ему было проще жить. Думаю, это ещё и потому, что он почти ни с кем не общался, а та девушка много разговаривала. Оказывается, он ослеп шесть лет назад и с тех пор терпеть не может, когда в доме не звучит хоть какой-то голос. Я решил воспользоваться ситуацией и порекомендовать свои услуги, чтобы избавиться от родительской опеки. Благодаря мистеру Ботту у меня появятся деньги и свободное время на написание картин. Я не уверен, что у меня всё будет получаться так же исправно, как и у женщины, но я обязательно научусь. Возможно, мужская компания ему будет даже приятнее, кто знает.       4 апреля 1885       Как только я переступил порог его дома, то сразу понял, насколько много работы мне предстоит выполнить. Да, я не готовлю и не убираюсь, для этого есть две доброжелательные старушки (скорее всего, они нянчили мистера Ботта в младенчестве), тем не менее я догадываюсь, что мне будет тяжело. Он улыбчивый, заботливый, добрый человек, но стоит мне только отвернуться, как на его лице появляется печать ужаса. Что же он увидел прежде, чем лишиться зрения? Хотя стоит ли мне беспокоиться? Разве расспросы входят в часть моих обязанностей?       9 апреля 1885       Мистер Ботт попросил провести его к озеру, что располагалось в нескольких милях от усадьбы. Я предложил экипаж, но он отказался, объяснив, что во время прогулки у него повышается настроение. С тростью он двигался по тропе, заросшей по обеим сторонам, а я держал его за локоть. От него пахло мылом, жареным цыплёнком, которого кухарка приготовила на обед, и ещё чем-то лёгким, но очень приятным. Один-единственный раз я поднял на него взгляд, и мне тут же сделалось не по себе. Его глаза были пустыми и равнодушными, как у мертвеца, которого подняли с того света. Я отвернулся и в тот день больше не смотрел на него, хотя у меня неоднократно появлялось такое желание. Возможно, когда-нибудь…       16 апреля 1885       Я проснулся от крика, доносящегося из его комнаты. Он метался на кровати и умолял, чтобы некто перестала приходить к нему во снах. Когда я поставил свечу на тумбу и, успокоив, спросил, не нужно ли позвать остальных, он решительно отказался. Я сел в кресло напротив и ждал, когда он вновь уснёт. Перед тем как провалиться в дрёму, он протянул мне руку, и я осторожно прикоснулся к холодным дрожащим пальцам.       5 мая 1885       Нет сомнения в том, что эта работа выматывает не хуже, чем учёба, но, признаюсь, она мне нравится. Я спросил у Дженны, что случилось с их господином, на что они потребовали не задавать больше подобных вопросов. Моё любопытство выходит за рамки приличий, но разве я когда-нибудь был приличным? Насколько мне известно, нет, это могут подтвердить мои друзья и знакомые. Что случилось с этим сияющим, добродушным человеком? Чем больше мы находимся вместе, тем сильнее я проникаюсь к нему симпатией.       18 мая 1885       Он сказал, что за мои заслуги мне полагается награда и, закрыв мои глаза лентой, отворил дверь спальни, где мы читали. Я смутился и спросил глупым тоном: «Как же мы выйдем из комнаты?» Он ответил: «Тихо и спокойно», — и, что удивительно, я расслабился. Он привёл меня в прохладное место и сказал: «Твоя студия». Не помню, насколько много слов благодарности я произнёс в тот вечер, но под конец мне стало совестно, что изначально я не хотел с ним даже встречаться. Когда мы остались наедине, я во всём признался, и он меня понял. Он расстроился, но простил, а когда попросил называть его по имени, я расплакался. Казалось бы, пятнадцатилетний юноша, а слёз больше, чем у мальчишки! Мне нельзя было оставлять его одного, поэтому я сидел за столом и не переставая всхлипывал. Он гладил меня по плечу и произносил ласковые слова так нежно, что я не мог поверить в то, что чувствую. Во мне боролись любовь и страх.       13 июня 1885       Вечером разразилась страшная буря, и Марко посоветовал открыть сборник стихотворений, чтобы погрузиться в мир не слишком популярного поэта. Я читал ему стихотворения, чётко выговаривая каждое слово, но когда он подозвал меня к себе шёпотом, то запнулся. Книга упала на пол. Ветер ударил со всей силы в окно, и Марко вздрогнул, будто его ударили. Я был слишком юным и, кроме того, мужчиной, но мне было плевать, что решат люди. Злые языки не стоят лишних волнений. Но что насчёт самого Марко? Его прошлого и того, от чего он бежит? Я продолжал допытываться: «Что тебя тревожит?» Он вновь подозвал меня, и я повиновался, несмотря на панику, витающую в воздухе. «Ты действительно желаешь узнать, что со мной стряслось? А не боишься?» — спросил он. Думается, Марко шутил, потому что уголки его губ приподнялись, и он коротко рассмеялся, когда я промолчал. Меня вдруг пробило на смех, я произнёс горячо: «Не боюсь, если это ты». «Обманщик», — бросил он.       Мы прошли в студию, где я писал картины, и он попросил изобразить черноволосую девушку с веснушками, как у него, охваченную горящим ветром. Получилось ужасно, но чтобы убедиться в том, что я верно истолковал его просьбу, Марко прикоснулся к резким выпуклым мазкам. Он кивком головы указал на улицу. На то, что там творилось. «Я оставил её снаружи, оставил на растерзание торнадо. Она возвращается снова и снова. Радует лишь то, что её лицо почти стёрлось из памяти», — мрачно сказал Марко, помешивая ложкой недопитый чай. Я объяснил, что то, что приходит к нему — это не его сестра. Что иллюзия, которая его мучает — это вина, не более. Они тогда поссорились, и она убежала к реке. Марко пострадал не так сильно, он потерял глаза в тот день, но не жизнь, как Мэри, которую перед смертью отшвырнуло в разрушенный дом, где догорал пожар.       Несмотря на страх, что рос во мне с каждым днём, потому что я представлял всё более и более жуткие подробности прошлого Марко, я опустился перед ним на колени и положил голову на ноги. Он поставил чашку на стол и обхватил ладонями мои щёки. «Если тебе потребуется и дальше моя помощь… если ты попросишь, то я останусь. Я буду твоими глазами. Буду отражать всё то, что накопилось в твоей душе, доброе и злое», — сказал я и взял его ладонь в свою. «Тебе не хватит сил, Жан, ты ещё мальчик», — ответил Марко. «Я вырасту, а когда это произойдёт, ты ни за что не пожалеешь, что оставил меня. Даю слово», — произнёс я и поцеловал его руку.       12 июля 1893       В дневном свете паутина кажется сотканной из пышных блондинистых волос. Когда я сказал об этом Марко, он заметил, что всё, к чему прикасается солнце, напоминает струящиеся волосы. Я сказал, что у него чудная фантазия, а он за это повалил меня в траву. Марко указал на облака, чтобы я их хорошенько рассмотрел. «Ты не находишь, что они всегда одни и те же?» — спросил он. «Одни и те же? Неужели тебе снова попался бобёр, строящий плотину?» — усмехнулся я. Ему нравилось делать вид, что он замечает больше, чем я. Марко уселся, чтобы вытащить хлеб из корзины, я достал мягкий сыр, чтобы он не испачкался, откупорил бутылку вина. Слаще всего были, конечно, пирожные новой кухарки, ягодные, с толстым бисквитом. Мы ели всё подряд, как будто только сейчас осознали всю прелесть человеческой пищи. Бывало, Марко пользовался тем, что забирал мои пирожные, а я закрывал на это глаза. Всё-таки это моя работа, которая заключалась в том, чтобы иногда не выполнять работу. Марко забавляло, с каким усердием я наблюдал за всем, что нас окружало. Намеренно, чтобы он чувствовал себя в безопасности и меньше беспокоился о днях прошедших.       Страх никуда не делся, но, по крайней мере, теперь я мог сказать, что его было поровну с любовью. А гармония — это всегда хорошо, особенно, когда есть человек, о котором хочется заботиться. Моей заботы было достаточно, чтобы обнять его сердце. Мои глаза всегда прокладывали ему путь, каким бы трудным он ни был.