Шале на краю зимы

      Жану пришлось прийти на эту выставку. Поначалу он не хотел, всё-таки незнакомый автор, а у него много работы, к которой он пока так и не приступил. Саша увидела где-то, вот и порекомендовала съездить.       — Может, чужие картины помогут тебе написать свою? — спросила она с обнадёживающей улыбкой.       Как будто это было так просто — поймать вдохновение за хвост и не отпускать, даже если будет брыкаться.       Жан последовал совету, но через силу, поэтому уже через полчаса, во время которых он старался найти зерно истины в словах Саши, когда рассматривал пейзажи, натюрморты и портреты, ему стало скучно. Он бродил между людьми, внимательно вглядывающимися в краски, наложенные густым слоем, и не понимал, что в них было особенного. Он осознавал, что не должен был так думать, что художник, который попал ему в немилость, на самом деле писал красиво. Искренне. Но уныние и неспособность взять себя в руки и, пересилив, создать очередную картину, перекладывалось на всё, что его окружало. Поэтому Жан всеми силами подавлял внутреннего критика, который не догадывался, что критикует самого себя.       Он отметил, что почти рядом с каждой картиной стоял один, а то и два посетителя. Рядом с некоторыми задерживались чуть дольше, с другими чуть меньше. И только мимо одной картины проходили, даже не взглянув на неё.       Это был огненно-рыжий лес, над которым разливалось небо, бездонное, усеянное тут и там облачками, будто сахарной ватой. Между деревьями застыл небольшой дом, а прямо над ним мерцала парочка звёзд, которым королева-ночь не сообщила, что уже наступил день. Да ещё какой! От солнечного света листья блестели, словно стеклянные. Жан не раз видел, как выдувают стекло, когда учился его рисовать, и каждый раз удивлялся, на что способны люди. Он и сейчас был удивлён. Удивлён, почему пейзаж никто не замечал, как если бы его не существовало.       Он подошёл ближе, когда увидел, что на картине был человек в рубашке и жилете. Лицо было тяжело рассмотреть, поэтому он просто отметил тот факт, что художник нарисовал для все этой красоты человека. Или наоборот, сначала появился человек, а потом уже природа вокруг него.       Жан глядел на небо, когда вдруг уловил движение на картине. Ему показалось, что человек поднял правую руку и помахал ладонью. Жан мысленно одёрнул себя и, почесав небритый подбородок, еле заметно улыбнулся. Глупо было приходить сюда, подумал он, нечего ему здесь ловить. А когда вернулся в гараж, который переделал под студию, то пообещал, что на следующий день вновь придёт на выставку. Он не утверждал, что ему померещилось. Почему в фильмах или книгах герои сперва так отчаянно пытаются списать происходящее на обычное переутомление, а иногда и на безумие? Как будто мир действительно такой простой. Он собственными глазами видел, как человек ему помахал, а это что-то значило.       Как и планировал, Жан пришёл на следующий день. Рядом с картиной снова никого не оказалось, и он, недолго поразмыслив, решил, что так даже лучше, потому что не будут мешать. Он сделал шаг навстречу лесу. Человек был ближе, чем вчера. Теперь Жан мог разглядеть светлое лицо, прямой нос, тонкие губы и веснушки на слегка полных щеках. Эти веснушки, казалось, светились вместе с написанным человеком. У Жана в груди потеплело, он проговорил шёпотом, чтобы посетители не услышали:       — Ты необычный, ага? Самый необычный веснушчатый парень, которого я когда-либо встречал. Как считаешь, сумею ли я найти вдохновение? Мне бы хоть капельку вдохновения, чтобы приступить к работе. Пока ни черта не клеится, но я не сдаюсь. И всё же меня напрягает, что я не действую, когда должен. Топчусь на месте, когда обязан двигаться дальше. Наверное, это лень.       Жан высказался, и ему полегчало. Он обернулся на звонкий смех за спиной, а когда повернулся к картине, человек смотрел прямо на него и, аккуратно раздвинув кучу опавших листьев, приподнимал ногу, как если бы хотел пройти вперёд.       Жан очнулся, лёжа на земле. Над ним сверкали и танцевали волны из листьев, повсюду было осеннее море. Краем глаза он наблюдал за сонной бабочкой, порхающей в кустах, потом переключил внимание на муравья, который бежал между камешками, неся лист с дырой посередине. Едва Жан приподнялся, как его обхватили сильные, но мягкие руки, что было очень кстати, так как он чуть не упал. Человек, который его придерживал, оказался тем самым парнем, живущим в картине. Жан скорчился от неприятного ощущения, зарождающегося в груди и переходящего в живот.       — Всё хорошо, вот так, — сказал парень. — Давай я тебя отведу к себе, ладно? Сегодня прохладно.       Жан последовал за ним, но осторожно. Парень двигался так ловко и бодро, что не оставалось сомнения в том, что он рад этой встрече. Они вошли в дом, поднялись на второй этаж. Из окна открывался вид на бесконечность. Парень сел на старую кровать, а Жан занял место на табурете, стоящем около полупустого шкафа.       — Мне нужно назад, — тихо произнёс он.       Снаружи действительно было прохладно, когда внутри дома тепло и хорошо.       — Я знаю. Ты можешь уйти, но прежде выполни моё задание. Если выполнишь, то обязательно напишешь картину.       — Мне здесь не место.       — Ну, ты же увидел мой мир. Значит, место.       — Ты был на выставке, — напомнил Жан. — Но тебя не замечали.       — Конечно, я и сейчас на ней есть. Как и ты, — ответил он загадочно. — Но видят нас лишь единицы.       — Что ты имеешь в виду? И какое задание я должен выполнить? — спросил Жан.       Пока он не был готов к тому, чтобы перемещаться из одной реальности в другую, даже такую яркую.       — Выбирай для меня цвет три дня подряд. Я буду рисовать в лесу, и мне нужен помощник, который подскажет, какой цвет стоит использовать. Только ты должен объяснить, почему остановился именно на них. А я послушаю.       Жан пробормотал, что это несложно, скрестив руки на груди. Он пристально следил за парнем.       — Злишься, что я тебя забрал? Прости, но так вышло. Это всего на три дня. Ты поможешь мне, а я тебе, — сказал он и протянул руку. — Зови меня Марко. Сейчас я поставлю чайник, и ты сразу расслабишься, вот увидишь.       В первый день Жан выбрал красный. Цвет крови, любви, страсти, войны для одних и нежности для него. Если так задуматься, то он редко когда проявлял нежность. Редко до одного момента.       — Мы поднимались в гору и разбили палатки. Кому-то стало плохо, и он вместе с сопровождающим спустился в деревню. У меня пока не трещала голова, да и кровь носом не шла. Я не особо боялся горной болезни, потому что уже забрался далеко. Дальше, чем планировал. Я ночевал вместе со своей девушкой. Она была сильнее меня, поэтому я не сомневался, что она поднимется на вершину. Со мной или без меня. Я засыпал, когда она вдруг вылезла из палатки и побрела по дорожке. Я едва успел привести её в чувства, затащил в палатку, укрыл всем, что только было. Она плакала и говорила, что её зовут родители. Ей было больно, а мне страшно, потому что я знал, что она их не отпустила. И хотя меня напугало её состояние, я ощутил что-то странное глубоко внутри себя. Здесь, на приличной высоте, она могла наконец-то выплакать оставшиеся слёзы. Я держал её, одетую в красную куртку, на которую падали слёзы, и гладил по спине, волосам. Она утыкалась мне в грудь. В конце концов она успокоилась, попила воды и уснула. А меня всю неделю не покидала уверенность в том, что то, что я испытал в палатке, называется нежностью, и она выкрашена в красный. Её любимый красный.       Дослушав его рассказ, Марко взял кисть.       — Нежность. Что ж, хорошее начало для любой картины.       Зелёный был детством. Пока они не переехали, дом казался замком, укрытым листвой. Вернее, он и так был ей укрыт, потому что рядом росли деревья. Высокие, с пышной кроной. Жану нравилось фотографировать их и перерисовывать в альбом, а когда гремела гроза, сидеть вместе с мамой в гостиной. Она вышивала или смотрела телевизор, а он прятался под пушистым пледом с енотами, иногда высовываясь, чтобы убедиться, что не остался один. И он никогда не оставался. Жан был не уверен в себе, но целиком и полностью доверял маме, от одного вида которой ливень звучал гораздо тише, а молнии не сверкали в тучах. Он вспоминал, каким был грубым в пятнадцать и мягким в семь. И тот и другой был ещё ребёнком, который любил и учился быть любимым.       — Иногда я хочу вернуться в прошлое, но не для того, чтобы там что-то исправить. Просто там мне было неплохо. Сейчас тоже хорошо, но не так. Не так, — повторил он.       — Какой будет третий ингредиент? — спросил Марко, открывая тюбик с краской, такой же зелёной, как и самое радостное детство.       Синий означал свободу. Вот каким был последний цвет, которого так не хватало картине Марко. Когда Жан впервые приехал к океану, то не мог оторваться от блестящей глади, маленьких волн и пены, лижущей берег. Он опустил ноги в синеву, и тогда ему открылся новый, совершенно безумный мир, в котором колыхались водоросли и плавали рыбы. А ещё там были медузы, ежи, дельфины, киты. Когда они ехали на катере, Жан слышал пение последних, и оно напоминало голоса инопланетян.       — Надо как-нибудь съездить к океану. Чтобы снова стать свободным, — объяснил Жан, стоя в тени дома.       Марко провёл кистью по холсту и закончил картину.       — Отвернись.       — Зачем? — спросил он.       — Чтобы попасть в свой мир. Знаешь, я когда-то тоже был одиноким и тоже не умел писать. Ну, когда ещё не появился на свет. А когда меня создала та девушка, то сразу отыскал вдохновение. Она теперь мой ангел, который любит меня и оберегает от всех бед. А я стал ангелом для других, тех, кто отчаялся или разочаровался. Я даю вам счастье. Все, кто были на твоём месте, всегда просили счастье. И ты тоже. Разве нежность, детство и свобода — это не счастье? Самое настоящее.       Он обнял Жана со спины, и тот вдруг ощутил прикосновение крыльев, от которых вдоль позвоночника побежали мурашки. Перед ним закружились цвета, и ангел осеннего леса поцеловал его в лоб.       Он проснулся в собственной кровати и, быстро подскочив, как был, растрёпанный, неумытый, побежал босиком по дорожке, ведущей в гараж. Жан достал краски, которые сам же и выбрал, и приступил к работе.       Теперь каждый раз, когда он не мог писать картины, то вспоминал, что однажды повстречался с самым настоящим ангелом. Вспоминал его успокаивающие слова, объятия и поцелуй.       Ведь если ангелов не существует, то кто же тогда живёт в картине художницы, нарисовавшей дом и осенний лес?