В объятьях плантатора

      Речи моей служанки Энни о том, что мой отец проявляет ко мне извращённый интерес стали все больше и больше тревожить мой разум. Какого хрена он вообще думает об этом?       Тревога настигала меня, сковывала движения, заставляла меня шарахаться от каждого шороха. Всем своим видом показывала свое напряжение, хотя делать этого не хотела.       Энни даже сказала мне о том, что, если произойдёт худшее, она может меня сводить к девушке, которая сделает мне спринцевание, ну и, конечно же, произнесла речи о том, что всё будет хорошо, боятся мне не стоит. Как будто бы я сразу успокоюсь и вернусь обратно в не менее «райскую жизнь».       Естественно, это тоже в своём роде повлияло на моё решение поскорее улететь далеко-далеко из родительского гнезда. Хотя дом — это же место, в котором ты чувствуешь умиротворение, разве нет? Ну, тогда этот дом уже не мой, причем давно как. Улететь — это моя самая главная цель. Главное — выполнить её, остальное уже не так важно.       На одном из своих рисунков я нарисовала себя с крыльями альбатроса, летающую в небе далеко-далеко. Около меня не было надоедливых людишек, была лишь я и бескрайняя свобода.       Вообще у обоих моих родителей наблюдалась странная любовь ко мне. Раньше я это считала обычной родительской любовью, а сейчас язык не поворачивается ее так назвать.       Моя мать вечно говорила мне о том, что я должна уметь лгать, держать себя так, как подобает аристократке, подавать себя с наилучшей стороны, дать хороший ответ, когда это требуется. В общем, иметь свои козыри в рукаве на любой случай жизни, будь то обычное «споткнулась» или зомби апокалипсиса. Она могла часами обучать меня всему тому, что её изощрённый мозг мог придумать. Мне приходилось вести с ней многочасовые диалоги. Её поучения отличались от тех, которые мне давал отец. Очень массово, я бы сказала. Его поучения всегда были жестокими.       «Ты должна всё знать!» — кричал он на меня, когда я не могла понять тот или иной предмет, а я лишь закусывала губу, не в силах даже поднять головы, не то чтобы ответить. Он бил меня по губам и тыкал головой в тетрадь. Вырывал листы с тетради, а иногда заставлял ту полностью переписывать. Меня напрягало его жестокое обращение и возня с разъяснением и повторением того или иного предмета до тех пор, пока я все не запоминала и не начинала понимать.       Мне приходилось осознавать, что у меня не было выхода. Я действительно хорошо училась, и было понятно, кто этому поспособствовал. Я решала матричные и квадратные уравнения, всякие функции и интегралы, делала чертежи, знала теорему Виета и так далее. Я помнила географию, историю, литературу, иностранные языки. Знала буквально всё, каждый предмет наизусть, ведь того требовал от меня отец, а мне приходилось выполнять. Когда я стала подростком, он стал критиковать мою внешность и начал следить за тем, чтобы я не стала жиртрестом.       — Ты вульгарно выглядишь, моя дорогая! Словно быть, твоя мать была какой-то прожжённой шлюхой, а не аристократкой! — я поморщилась, вскинув бровь.       Он был прав. Моя мать была узкоплечей худощавой красавицей-аристократкой с не очень выделяющейся грудью, зато с изящной длинной шеей. Я же выглядела как те вульгарные куртизанки, которых так любили фотографы и художники — широкие плечи, большие грудки с сосками и большим ореолом, обширные бедра, мясистые ляжки.       Контроль моего отца стал усиленным, от чего моё право выбора упало ещё ниже. Что мне есть, пить, одевать — всё это выбирал он. Также он напяливал на меня корсет, что бы я выглядела подобно леди. Он был жутко неудобным, спина после него болела просто ужасающе. Я терпеть не могла этот корсет, из-за чего предлагала отцу самому его носить. Да-да-да, взрослый мужчина самолично напяливал на собственную дочь корсет. Иногда, конечно, он прекращал это делать, но лишь из-за того, что отцу было не до войны за присутствие «леди» под боком.       Моей отдушиной было рисование картин. Свой талант к художеству я открыла лишь в двадцать один год, до этого, к сожалению, ничерта не рисовала из-за отсутствия времени. Всё своё свободное время я проводила за уроками, спасибо отцу. Возможно, открой я этот талант немного раньше, моя жизнь раньше была бы поинтереснее, но я не думаю о прошлом и о том, как я могла бы его исправить.       Мной двигалась зависть к разным леди, которые рисовали красивые картины со странным видением вещей и мира, после чего ловили общение, внимание и дифирамбы в честь себя и своего творчества.       Я решила перещеголять их. Помню то, как нарисовала свою первую картину — диктатор Кимляндии летит в небе, держа в руках похищенную актрису из Лилизиании. Там, внизу них, находится город, над которым пролетают персонажи. В некоторых окнах горит свет, люди делают что-то свое, занимаются своими делами, им вовсе нет дела до диктатора и актрисы.       Мои навыки очень сильно развивались, у меня даже возник свой стиль. Отец был искренне удивлен моему внезапно открывшемуся таланту, однако он решил ему поспособствовать. Он стал закупать мне дорогие принадлежности для рисования, которые мне иногда даже не нужны были. Вот правда — зачем мне тридцать видов кисточек? Мой отец стал проводить выставки с моими картинами, которые нравились зрителям. Мы получали деньги за эти выставки, а я, в свою очередь, популярность. Я закончила высшее учебное заведение города Юнгера с наивысшими оценками, что также поднимало мне репутацию.       После, из-за отдыха, моё увлечение переросло в занятие, которому я предавалась с большим удовольствием, благодаря немалому количеству свободного времени. Конечно, я могла этому предаваться, потому что была аристократкой, которой не надо каждый божий день, подобно захудалой крестьянке, стирать, готовить, убирать и вдобавок возиться с детьми, которые испражняются, мочатся и визжат как поросята. Даже представить такое было страшно, что уж говорить о подобной жизни…       Я ценила ту абсолютную свободу, которую мне давало моё происхождение и капитал семьи. Я посвящала свое время только своим увлечениям, большего мне не надо было. Ни на что иное я не тратила ресурсов.       Мой отец учил меня также тому, что я не должна ни к кому привязываться, объясняя это тем, что мир прогнил почти полностью. Нельзя никому доверять — каждый может предать. Я всегда следовала его советам, и это сыграло мне на руку.       Я лишилась девственности с одним избалованным красавчиком, который оказал мне честь быть удостоенной его вниманием. Все девицы были его, потому что он «просто ангел, сошедший с небес!» Сей «просто ангел, сошедший с небес!» был не в моём вкусе, однако я была не прочь побыть с ним, пускай даже и на короткое время. Помню, как красавчик мне говорил, что: «тебя никто не будет любить — если ты не научишься трахаться». Ха-ха-ха! Сам он не ожидал, что после пары безумных ночей я просто выброшу его, оказавшего мне «великую честь». Его это очень задело, он аж стал бегать за мной, наивно полагая, что я вернусь. Однако я следовала таким заветам отца как: «Ты должна быть бессердечной и бессовестной», «Никогда никого не жалей. Подумай, стал бы кто-нибудь жалеть тебя? Да никто бы не стал этого делать», «Затем тебе парни? Они забудут о тебе сразу же, как только ты перестанешь первой к ним обращаться».       Увы, это было правдой, сущей правдой. В этих изречениях я с отцом была согласна. Красавчик побегал, побегал за мной, а потом перестал. Стоит отметить, что до моего отца дошли слухи о том, что произошло, что я уже познала парня, причем не один раз. Мой отец позвал меня к себе, пояснив, что у него ко мне важный разговор.       — Иди за мной, — коротко сказал он. Я пошла. Что мне ещё оставалось делать?       — Присаживайся.       Я присела с ним на диванчике, как обычно раздвинув ноги.       Моя мать всегда меня критиковала за привычку сидеть с раздвинутыми ногами. Она всегда мне говорила, что так только плохие девчонки приглашают мужчин переспать с ними. Я её сначала пыталась слушать, убрать привычку, а потом просто забила болт. Не думаю что эта манера такая уж плохая и стоящая сильного беспокойства из-за нее.       — Я знаю, что ты уже взрослая девочка…       «Ему доложили», — подумала я, мысленно напрягаясь.       Его рука вначале легла на мое колено и начала по ней скользить. Я сглотнула вязкую слюну, как никогда чувствуя комок в горле. Руки вспотели, я упёрлась ими в диван. Он убрал свою руку оттуда, после чего жадно просунул её туда, где было моё сокровенное место. Я резко вздрогнула, чувствуя предательское возбуждение от жёсткой ласки. Сейчас этот человек был не моим отцом, а мужчиной по имени Лестер… Мы оба это понимали, и лишь я плохо себя от этого чувствовала. Он взял меня за подбородок:       — Ты должна поклясться, что никогда никого не полюбишь, — ледяным тоном процедил он, смотря мне прямо в глаза.       — Я клянусь, что никогда никого не полюблю, — повторила я.       — Смотри у меня, — сказал он холодным тоном, — обычно обещания даются для того, чтобы их нарушать.       — Да-да-да, обычно обещания даются, чтобы их нарушать! Обязательно, как только выйду за порог этого дома, влюблюсь по уши в первого встречного парня! — съязвила я, встав с места перед Лестером.       — Не шути так! — только и процедил он тогда… ***       Я лежала на кровати в нижнем белье и читала книгу «Лили Раньер в свете прожекторов диктатора», когда мой отец вцепился взглядом в меня.       «Ну же, сделай замечание, — промелькнула у меня мысль, — скажи мне: «Нашла что читать!»       Но он не сделал никакого замечания, от чего было немного жутко. Измена в привычках? У него?       Отец присел рядом со мной.       — Что читаешь? — спросил он меня, заглядывая в мою книжку, прижимаясь ко мне, чтобы увидеть.       — Историю актрисы, похищенной диктатором Кимляндии.       Его рука легла на мою ногу, отец начал ею скользить.       — И что же этот диктатор вытворял с ней? — поинтересовался он высокомерным тоном с привкусом сладострастия.       В тот момент я почувствовала угрозу того, что он может сделать со мной «это». Я напряглась, спину сразу выпрямила.       — Дарил ей всяких экзотических животных, украшения из самых невиданных металлов и камней, её портреты, сделанные художниками известными во всех краях мира… Всё не перечислишь. Но она полюбила его, потому что только тот, кто умеет любить, может быть таким щедрым и внимательным, — ответила я честно и прямолинейно.       Его рука скользнула по моему бедру и выше. Через минуту отец уже лежал рядом со мной.       — Если ты хочешь, то я могу быть таким же, как и он, — ответил мои отец высокомерно-романтичным тоном, — Доставать всяких дурацких экзотических птичек…доставать дурацкие вещички… Просить дурацких художников нарисовать твой портрет…       Рукой он высвободил мои груди. Я почувствовала, как предательски заныло моё междуножье, из-за того, что мой мозг стал подавать сигналы о возможном половом акте.       — Хочу платье из кожи белой змеи, — выдала я.       — А дальше? — спросил он, глядя на меня.       Лестер переместился. Он сжал в руках мои грудки.       Я начала перечислять безумные желания, пока он жадно сосал то правый, то левый сосок, истекая слюнями, порой облизывая их, порой кусая, а порой просто теребя языком. Иногда он проводил языком и кусал не сосок, а именно грудь.       — Я хочу, чтобы меня нарисовал художник Жанзе де Лакур… Его стиль мне импонирует… Было бы славно иметь портрет, нарисованным им…       — Серьезно что-ли? — фыркнул он, но после добавил, — есть художники, которые рисуют намного лучше. Ладно, я для тебя всё сделаю…       — Ещё хочу наряд как у императрицы Макондо Цао-Цао. Всегда хотела вырядиться ею…       Отец издал смешок.       — Я бы хотел посмотреть на это… Наряды императриц Макондо были весьма вульгарны — они обнажали самые злачные женские места, при этом головные уборы, когти из драгоценных металлов и камней, массивные чокера, ткани нарядов были очень вычурными.       — А что дальше? — спросил он.       — Хочу самые дорогие кисточки, краски, и бумаги из Лилизиании…       — Что дальше?       — Хочу книгу «Потерянное сердце» с автографом писателя Алекса Купера.       — Нашла что просить, дурацкую книжонку… Но так уж и быть..... Я так продолжала и продолжала, пока он, сгорая от желания оттрахать меня, сосал мою грудь и спрашивал меня. Неожиданно вошла Энни.       — Что вы творите! Это же ваша дочь! — издала она громкий вопль и кинулась его стаскивать с меня. На самом деле, ей нельзя было этого делать, он может её просто-напросто казнить, раз она решила ему противостоять. Элементарно не имеет права. Интересно, понимает ли она это?       — Лотти, Элис! — издала она громкие крики.       Остальные служанки тоже примчались. Они все поняли, что произошло, начиная ещё кричать вслед за Энни.       — Мы все расскажем Лидии!       — Лезть на свою дочь!       — Мерзавец!       — Расскажите Лидии — усмехнулся он.       Они рассказали. Не уверена, умно это было или нет, но они это сделали, испортив им отношения в край. Моя мать устроила скандал — как так, к своей дочери…       Она стала смотреть на него как на последнюю скотину. Раньше она смотрела просто как на скотину, а сейчас как на последнюю скотину. Мое желание покинуть это место усилилось.