Под крылом ворона

Утро, солнце пригревает замерзшие ноги. Лют, раскрыв глаза, щурится, разглядывая светило в зените. Вчера оно пригревало его, дарило лучи надежд — сегодня все так же, но с каплей страха. Он соврет, если скажет, что не боится за свою жизнь и готов отдать ее просто. Он хотел бы бороться, огрызаться и клацать зубами, защищая частички своего существования, но был слаб физически. С детства он не бегал быстро, не боролся с ребятней, тратил время на другие дела. Это расстраивало, но заставляло закалить себя, даже пусть и не в самой горячей печи. Солнце такое прекрасное, а день мирный, тихий, стрекочущий струнами расстроенной арфы. Скрючившись, он лежал на полу на том же месте, где и упал, слушая баюкающую мелодию. Юноша, весь ранний и жарящий день просидевший без движения, медленно и с опаской повернул голову. Золотистые волосы растрепались, залезали в глаза. Когда Лютер их отодвинул, сразу же отполз в сторону. Перед ним, как живая змеюка, хлопотала метелка из сухих кустов, старательно подбирающая с полу весь мусор, а за ней летел совок из темного металла. Широко раскрыв глаза, Лют не верил тому, что видел. — Поразительно… Магия. Ах, я должно быть мешаю. — шепнул себе под ухо, поднялся на цыпочки и маленькими шажками, чтобы не спугнуть чудо-метлу, отошел назад. Пока по балкону шастали уборщики, поднимая облачка пыли и мелкие осколки, юноша не двигался, рассматривая голубыми и сверкающими глазками размеренные движения. И в голове представлял себе, что мог бы обладать такими же силами. Внутри все трепетало и покрывалось мурашками. Розовеющее небо только придавало волшебности и таинственности; оставался в сердце теплый уходящий день, проведенный как во сне. Балкон был большим: ну, конечно, как ему быть маленьким, если в этой башне со своим хозяином живет большой дракон. Лопатки прижимались к каменной стене, и в мгновение, когда из глубины комнаты перестала доноситься арфа, Лют ощутил в своих пальцах кусок материи. Светлые брови поползли вверх. Лютер приоткрыл рот, удивленно моргая и наконец окидывая всю обитель взглядом. Он сейчас стоял в углу полукруглого балкона, чей мраморный пол был ныне начищен до блеска. На стенах внутри висят затейливые ковры, развернутые до пола полотна шелка, какого простой слуга не видывал. Везде неизвестные символы, буквы из «умного» языка да завитки, похожие на пламя. Темный балдахин на кровати новый, не изрубленный мечами, только деревянные ножки напоминали о полночной битве. Юноша поежился. Все же его разочаровала слабость рыцарей, с которыми он преодолел весь путь до башни. Они сражались хоть и с благими намерениями, верили в себя и Бога, но их это не спасло. Чародей даже не напрягся, Лютер ощутил тогда его дыхание на своих руках. Оно было горячим, как огонь в печке, и ровным, не уставшим. Вспомнив о печках, захотелось есть, но пожить еще мгновение, любуясь отражением лучиков солнца от большого зеркала хотелось еще больше. Маленькие пылинки, как мушки, парили в воздухе, вертясь в отраженных лучах. Метлы не спеша разлетелись по углам, тревожа и закручивая в воронки пыль. Лют не пошел никуда, остался на месте, сползая спиной по стене. В руке сжимал шерстяное покрывало, кладя на него щеку. Колючее. Он в башне, живой и целый… Снаружи, за перилами, только синий небесный простор. Почему же так получилось? Даже догадок не было. Для Лютера ничего не значило брошенное в его адрес определение. Непонятно, он даже не шут, да и заигрывать с магом равносильно наложению на себя рук. В чем он забавен? Может колдун и вовсе решил сделать его своим слугой, но чего ради тогда метлы убрали все до него… Лютеру в голову не приходило ничего, кроме заточения в башне и вечной покорной службы. Две грустные струны мурлыкнули вновь. Переливались тоскливые и неправильные мотивы, будто играющий вовсе ни разу не трогал инструмента. Вдруг арфа тоже сама играет. Или это Он, восседая на троне из пламени, перебирает ноту за нотой, пытаясь получить недосягаемое волшебное звучание. Мысль о волшебнике улетучилась, стоило стройным ногам появиться перед ним. Хрупкая ручка дотронулась до коленки. Глаза встретились с горящей изумрудной зеленью чужих. На худом обеспокоенном лице сияла доброта, рыжие реснички подрагивали мелко-мелко. — Принцесса, Ваше Высочество. — встрепенулся Лютер, вскакивая на обе ноги. Выглядело это смешно, он, как гусенок, попытался не клюнуть носом, пока вставал и кланялся. Долгий наклон, волосы достают до самого пола. Так учили делать, когда говоришь с кем то столь благородным. А принцесса без сомнений такая. Стройная и мягкая, такая, какой ее описывали в сказках. Или это описывали не ее, а всех принцесс, или любую другую. Но Люту казалось, что когда он увидел рыжие огненные волосы, пред ним непременно стоял ангел. — Не надо, это наша злая судьба. — произнесла девушка обреченно, обнимая себя, словно пыталась согреть. Алита еще так молода, очень нежен и тих ее голос. Вся невинна, как алый цветок, распускающийся весной из бутонов-коробочек. — Простите моего лорда, молю. Он так отчаянно желал спасти вас, приложил все силы! Все верили, сражались за вас. Не гневайтесь на них и на их души, что ныне на небесах. — Извиняясь, он не знал, зачем это делает. Просто хотелось услышать теплое слово, отчаянно узреть именно мягкую и снисходительную улыбку. Юноша осторожно, словно боясь, что дева вдруг обернется огненной птицей, взял ее руки в свои, прикладывая ко лбу. Жест смирения, показавший всё безграничное доверие к принцессе. Лютер очень жалел, что у Алиты на предплечьях плотно привязаны черные ленты, закрывающие царапины от драконьих когтей. На её пальцах нету ни одного перстня, в ушах и на белой, как молоко, шее нету украшений. Она облачена в простое платье, пошитое из зеленой мягкой ткани, уходящее до пола. Виднелись не обутые ноги, на холодном полу стоять холодно. Лютер поморщился, будто всей своей кожей ощутил прохладу. — Забудь. Это уже не обратить. Бедняжка, страшно было? Как же удалось тебе избежать его клинка? — Алита покачала головой, нежно улыбаясь. Потянув слугу за рукав, отпустила ее, призывая пойти за ней. Зашуршал подол платья. И два шага они не прошли, как с неба опустилась большая тень. Алита вмиг побледнела, с щек исчез красивый румянец, а изумруды глаз беспомощно сверкали. Колдун спрыгнул на пол с крыла драконихи. На нем не сверкал плащ, были широкие черные шаровары, похоже, что шелковые. Днем стали видны на драконе золотые чешуйки, покрывающие все пузо, острые рога, клюющие вниз. Слуге стало бы дурно, представь он, как дракон нанизывает на свои когти кусочки свежего мяса. Под глазами были золотые вкрапления в виде небесных крошечных светил, будто обмазали сусальным золотом обломок угля. Ящер облизнулась, язык оказался таким же ярко фиолетовым, как и радужка вокруг вертикальных зрачков. Жуть и бесовщина, где же на этом белом свете уродилось такое чудище? Оно скребло когтями пол, сладко потягиваясь, а крылья раскрывало в стороны, чудом не сбрасывая мелкую утварь со шкафа у двери и даже еле задевая крылом волосы колдуна. Точно так же делали кошки у матушки, только они не рычали и не плевались клубами дыма. Лютер припомнил дом, светлый и просторный. В котором всегда тепло и пахнет свежей выпечкой, а еще вкусными и сладкими специями. Не часто скучал он по своей матери. Редко вспоминал тепло ее рук, обнимающих его в дождливую и грозовую погоду. Матушка гладила его волосы, заплетала косы, когда никто не видел. А ее синие глаза действительно любили. И любовь эта была самым дорогим в его жизни. Она шептала: «Лютик, ты же сильный мальчик. Не грусти, любовь все излечит», обнимая сына со слезами на глазах, когда ей было плохо или она сильно болела. Но, тогда еще совсем маленький, мальчишка никогда не отчаивался. Как мог, помогал людям за монетку, всем чем мог, а потом приносил травы, чтобы ей стало легче. Шлепал босыми ножками по полу, чуть не проливая лечебный чай, лишь бы скорее дать его маме. А когда он подрос, на одиннадцатом году жизни они вместе решили, что Лютер пойдет к графине работать да жить, как слуга ее среднего сына. Люта стали всегда охватывать заботы, хлопоты и приказы, стал он реже лично навещать матушку с каждым годом, но любил ее всем сердцем, отдавая всё жалованье, до последнего гроша, и не жалел. Не жалел все свои потраченные года и нервы, ведь мама жила без нужды работать и тратить свое хрупкое, как мерзлые цветы, здоровье. Перед отъездом даже не сказал ей слова прощального, думал, вернется, тогда с радостными вестями и навестит. Не уж то не выйдет… Колдун, доставая длинную вещицу из-за пазухи, вплотную подошел к Лютеру. Оказалось, что они оба почти одного росту, только маг слегка выше, а смотрит так, что хочется пригнуться и спрятаться. Не то, чтобы мужчина был зол, скорее просто выглядел чересчур усталым, измотанным. Серые глаза изучали снова вспыхнувший страх. Они горели с интересом, Лютер не знал, как описать «Это», похожее на тягучий мед ощущение, томление, даже секундное. Улыбка играла на загорелом лице, спокойная и постоянная. Такую на балах не использовали, ведь она была очень уж живой. Именно непритворной, настоящей. Юноша представлял себе такие черты в маге по другому. Видел его в своих раздумьях жестче, злее и требовательнее, думал, что тот сразу загоняет его до смерти, даже не мысля о сочувствии. Представлял его с исхудалым тощим лицом, острыми зубами, наводя на себя ужас. — Сыграй нам. Ты умеешь. — мужчина протянул флейту, но не простую, замысловатую. Было у нее три ствола и много дырочек. Юноша опешил, не зная что и ответить, замерев и даже не протянув руки к инструменту. Хмыкнув, маг сам вложил флейту в дрожащие пальцы. — Или, может, ты располагал другими услугами для увеселения своего хозяина? — Раздалось тихое, над самым ухом. Страшно. Колдун стоит позади. Лют дернулся, потому что его плеча касались длинные пальцы, сжимая грязную рубаху. Он тут же развернулся, мигая округлыми глазами. Магу не хотелось мучить сейчас этого золотого мальчишку. Уж больно он напоминал его в детские годы. Такие же светлые локоны, испуганный взгляд. Лютер отрицательно замахал головой, вцепляясь в деревяшку. — Нет, я только и-играл. Меня не обучали петь и танцевать. — Ответ вышел скомканным, стеснительным. Колдун ходил вокруг него, напоминая ворона, кружащегося над добычей. — Ваше Магичество, что же мне исполнить? Не знаю я ни одной песни, что смогла бы подойти Вам. У Вас великая сила и мелодия должна подходить! — Мужчина ухмыльнулся, по-птичьи наклоняя голову, ему нравилось, хоть и слово странное, выдуманное на ходу. Слова липли своей лестностью. Шевельнул рукой, пожимая плечами, как бы протягивая ее и ожидая, что Лют начнет. Не имело значения что прозвучит. И юноша боязливо дует во флейту, аккуратно касаясь губами покрытого лаком дерева. Два несмелых звука превратились в третий, заливистый, будто девичий смех. Колдун прикрыл веки, слушая быструю трель. Музыка, ее не хватало. Оркестры играли так редко, стоили так дорого, а слоняться по улицам не было времени. Долгожданный выдох, слуха касаются отдаленно знакомые птичьи переливы. Из инструмента вдруг стал виться темный дым, мерцающий в лучах, на глубоком вдохе он попал в легкие, расплываясь внутри холодком и заставляя через силу сомкнуть глаза. На языке остается кислое послевкусие. Флейта сама собой упала из рук. Лют чувствует, как тяжелеет голова, и, не успев рухнуть вперед, схватился за опору кровати. Что с ним сделали?! Для чего? Что нужно колдуну от ослабшего и бессознательного тела… Алита рванулась к юноше, она даже не могла позвать его по имени, просто трясла за плечи. — Ты же не умираешь? Открой глаза, заговори, пожалуйста, не оставляй меня одну. — она лепетала быстро-быстро, храня надежду, что юноша перед ней проснется в тот же миг и скажет, что это его неудачная шутка. Принцессе тоже было страшно здесь. Волшебник держал ее в башне, непонятно чего хотел, ведь приносил все, что душа желала. Арфу он нашел, ягоды любые, какие только попросит или даже о коих подумает, приносил в тот же вечер. А сам был серьезным, гладил рыжие волосы, лишь пару мгновений, молчал. Он как скала, высокий неприступный камень, стоит на чем то своем, слова не молвит, будто рта нет. Алита и не слышала, чтобы похититель долго рассуждал, всегда коротко, отстраненно. Как зачарованный говорил о ее красоте, но сердце принцессы рвется к свободе! Не нужны ей черные маги-паршивцы, не имеющие ни капли совести. Алита повернула голову, ее зеленые глаза неодобряюще смотрели на колдуна-заточителя. — Ловко. — играя голосом мурлыкнул дракон. Нага мотнула своим хвостом, двигаясь с места и переставая наблюдать за представлением. — Вороны дождя не боятся. Переждут под кровлей. — Ящер тихо и спокойно разговаривала на понятном людском языке, только рычащие звуки выходили дольше, раскатистее. Давно привыкший к такому своеобразному акценту маг не обращал на это внимание. Поднял с пола инструмент, продувая его резким и режущим выдохом. — А ворон задумался о цветке, которому некуда прятаться и о лучинке, которая может потухнуть? — Хватит говорить загадками. —отрезал колдун, мотнув своей головой в отрицании. Ладонью он словно смахнул с фиолетовых глаз пелену, проводя перед ними, серьезно сводя брови.— Что мне следует? — Поинтересовался он, видя, ему хотят подсказать путь. Такой серьезный тон только дал повод Наге хохотнуть. Она обошла мужчину, крылом подталкивая в плечо. Тот не пошатнулся. — Ворон в замешательстве, давно перья выщипывал? — тем же спокойным тоном отвечала дракониха, поднимая в лапах юношу и укладывая на постель. На хозяйскую постель! Даже пленнице не позволялось дремать на ней, а Нага уложила спать мальчишку, еще и без спросу. Принцесса тут же кинулась к ней, оттягивая когти прочь, что даже не имело смысла, если надо будет, то они сожмутся сильнее акульих челюстей. Магу только и оставалось, что негодующе вскинуть брови, да складывая два пальца вместе, отмахнуться от непослушного хвоста, толкающего его под ноги, струей дыма. Возмутительно, но не слишком, выходить из состояния равновесия эмоций не нужно. — Не беспокой меня. — бросил колдун через плечо, шагая в темноту. Она окунула в себя с головой, пришло время зажечь свечу раздумий. — Конечно, Во-олтер.— Донеслось протяжное, но тут же стихло, теперь мужчина будет слышать только себя. Бросая в короткую свечу, почти до самого конца сгоревшую, огонек, колдун наблюдает, как мастерская наливается темными лучами. Привычная и уже старая как мир «полу пещера», хранящая добросовестно переписанные и переведенные свитки, книги и справочники, часто открываемые и читаемые. Копоть ударяет в нос, когда Волтер хватает свечную посудину, ставя перед собой и садясь в кресло. Нага, бывает, ошибается, говорит много лишнего, предостерегает его ото всяких мелочей. Но она же его наставник, по меньшей мере товарищ по оружию, всегда готова подать ему крыло помощи. Колдун закидывает ногу на ногу, позволяя себе почти что разлечься в кресле, ведь это его кресло, его башня и его жизнь. Он не выполнял чужих приказов уже двадцать лет, не пресмыкался ни перед кем и хочет больше никогда не испытывать унижений детства. Кривясь от мыслей, что он уже почти полный лунный цикл прислуживает принцессе, старается унять волну расстройства. Совет «выщипать перья», очень хороший синоним для выражения «подумай и реши». Реальность никогда не оправдывала людских ожиданий, что нужно было понять давно. И Волтер понял, конечно не всегда он об этом помнил. Ведь когда он выходил сухим из передряг и бочек дегтя, которые, бывало, оказывались прямо над ним вверх дном, но не проливались, было великолепно легко на душе. Такие случаи, когда дела и поступки не отражались на нем были редки, он привык встречать сопротивление. Но двадцать вооруженных мужчин в его спальне оказывались впервые. Бывали и изгнания, и вилы, но такую дерзость и самоуверенность показали только рыцари. И кому из них, интересно, была важна сама принцесса, а не богатство и власть ее отца? Наверняка только одному, и то он до смешного жалкий. А колдун желал от нее другого, может, люди даже могли бы назвать это громким и страшным словом: любовь. Что касалось мальчишки, он был наивен. Больше Волтер и сказать не мог ничего. Кроме того, что Наге он чем-то, да приглянулся. Колдун не связал это со внешностью, зная, что дракониха никогда не смотрела на оболочку, она видела дух. А вот Волтер смотрел. Он еще вчерашней ночью, на балконе, сжимая рубаху до жалости напуганного юноши, видел его волосы. Может, их цвет и подкупил не расправляться так быстро с безобидной диковинкой, все же уж больно золотые локоны его привлекали. Маг вообще любил золото, драгоценности, хранил кучу раритетных и, бывало, редких камней, украшений, но надевал их только он. Хранил их далеко, доставал редко, по случаю. Вот юноша был похож на такую блестяшку, только живую. Убивать нет смысла, ведь блеск теряется, когда уходит жизнь, оставляя пустое тело, хранящее лишь осколок былой красы. Волтер не наблюдал за другими, теми, кто жил далеко. Зачем смотреть на тысячи одинаковых, как капли воды, людей, если собственная жизнь здесь и сейчас, а не там, через леса и озера? Он обращал внимание и дорожил лишь жизнью после, а время до того, как стал самим собой, припоминать не любил. Но сейчас решился сравнить, как во времена его детства кто-то воровал, а потом за этого человека назначали большие суммы. Так и сейчас, кто то украл, а за находку дадут деньги. И еще, если вору отсечь голову и показать королю, то все королевство станет на колени. Свеча начала с трудом трещать, грустно захлебываясь, маг не обратил на нее свой взор. Не нужно ли ему проложить путь в далекий край, еще глубже в бескрайний океан и выше в морозные горы? К нему ведь пришли однажды, придут и дважды, постучат в дверь и выбьют ее к чертям. А он встретит их с боем в своей обители, снова одерживая победу, потом впадая в ожидание других, таких же смелых и безрассудных, воюющих за женщину, ее красоту и тело. Но что это ожидание, если он прекрасно знает, что сильнее и быстрее, превосходит их всех. Он никогда не проиграет кучке рыцарей, глупо ринувшихся в бой. Сколько бы прекрасных вещей не было на белом свете, для Волтера он все равно черный и непроглядный. Он видит свою цель, то, чего отчаянно желает, но на пути к ней столько паутины, через которую уже и не так ясно смотреть на черно-серый мир. Пламя плясало еще недолго, длинный прощальный всполох и фитиль утонул в жидком воске, погружая Волтера во тьму, ставшую домом. Вставая со своего места, маг взбирается на подоконник, сдирая с петель темные шторы. Лунные лучи, только-только встающие и здоровающиеся с горами, с лесочком под ней и с самим Волтером падают ему на лицо и плечи. Окно с человеческий рост распахивается с болезненным визгом ставней, бьющихся о внешнюю стену. Черная тень с лунным отражением в серебре глаз, в чем была до этого, шелковом и легком, в том и ринулась вниз. Руки раскрылись, ловя холодный ветер. В ушах стоит гул, пока мимо проносится высота башни. Ему доступно то, о чем лишь слагают легенды и песни. Небо. Ночное и бесконечное, для него — вечное. Все ухает внутри, а спину привычно обжигает. Широкие черные крылья распахиваются у самой земли, подбрасывая вверх, словно хотят подарить его тело сотням звезд. Колышутся вековые сосны, ноги задевают их иголки, сбивая мелкие шишки. Волтер летит, не задумываясь куда, ведь его всегда вело в нужном направлении. Всегда подбрасывало на воздушных потоках, приводило в удивительные места. И сейчас, изредка взмахивая крыльями, он смотрит на долину реки, за башней она берет свое начало и тянется далеко-далеко, конца не видать в легкой туманной дымке. Имя реки — Река, Волтер сам ее так назвал, ведь никто другой о ней и не знал, какое было дело до простой лесной речушки. А Волтеру она была важна, так же, как его дом, гордо смотрящий свысока на деревья и цветы с высоты полета птиц. Сейчас, в лунных лучах светились не только глаза, было освещено все владение колдуна, все, что видел, могло быть присвоено ему, но своим он считал лишь башню и поле под ней. Весной оно всегда приносит в мир тьмы цвет жизни. В спальне была тишина. Алита сомкнула очи сама, сидя на полу и обнимая сиротливо лежащую подушку, даже чары Наги не понадобились. Широкая шипастая спина мирно вздымалась и опускалась, а из носа доносилось сладкое сопение. Воздух шевелил локоны на макушке Люта, покачивая торчащую прядь назад-вперед. Голубые глаза резко распахиваются, изумленно моргая. Заклинание кончилось прямо посреди ночи, отчего Лютер подпрыгнул на кровати, тут же замирая. Совсем близко у его головы блистал загнутый рог, угрожая, если вдруг чудище очнется, врезаться в его лицо. Юноша спешно отодвинул корпус, лихорадочно сжимая руки в кулаки и крутя головой. Он не смог разглядеть, таится ли маг во тьме. Света не хватало. В столице по ночам на улицах и фонари были, да и из окон некоторых зданий лились приятные свечные лучи на улицы. Здесь же ни единого клубочка, даже капельки света. «Наверно, — подумал Лютер, — волшебнику темных сил и не нужен свет. Вдруг Он и в темноте видит, и сейчас стоит за ширмой и прожигает меня глазами,» — он поморщился, начиная медленно слезать с темных покрывал, вздрагивая от легкого скрипа или завывания ветра снаружи. Нить мысли вела его дальше, пока юноша оглядывался снова и снова, смотрел вокруг и за свою спину. — «А если сейчас я случайно наступлю не туда и Он тут же появится предо мной, смотря, будто разрубая на части. Я даже не знаю, куда бежать, а Он найдет меня везде, разберет на кусочки и съест, поделившись с драконом.» Его руки тут же перестали слушаться, хватаясь за подол рубахи и тщетно стараясь растянуть ее. Было не по себе, отчего волосы вставали на руках и ногах дыбом и ходили ходуном от сквозняка. Дуло от двери. Вдруг в голове щелкнула мысль. Сквозняк! Значит вход может быть не заперт, раз от него так веет прохладой. Лют в эту же секунду кинулся к ней, дергая ее ручку на себя, ожидая, что та тихонько отворится, а потом он аккуратно опустит кольцо и ускользнет. Но все нутро похолодело. Дверь скрипела, как проклятая, будто это завывают грешники, моля о пощаде. Вмиг пролетела свора мурашек, а тело прибило к месту. Ощущение, что ноги вот-вот провалятся, пол растворится, и Лютер рухнет. Увязнув в страхе, он стискивал зубы, со всей силы пихая эту чертову дверь, чтобы протиснуться в щель. Даже если он сейчас разбудил чудовище, а оно потом все расскажет магу, даже если сейчас его настигнет стрела, меч или того хуже — когти, он признает самому себе, что пытался. Он боролся, обещал себе, что всегда будет бороться, даже когда ноги превращались в только что раскрывшиеся мягкие коробочки хлопка, а живот скручивало от страха и голода. Когда у него болела голова от мыслей, но в тоже время липкий страх растворял всех их. Он оставался в молчании, бешеном биении сердца. Перед глазами летали бледные и яркие круги, вертясь туда-сюда, а Лютер мчался по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки, потом, когда ему то ли показалось, то ли и вправду сверху снова заскрипела дверь, он пролетел через три. На ногах было удержаться еще сложнее, чем в рассудке. Уже так близко он видел тонкую полоску лунного света из-под двери, может кожей почувствовать запах свободы. Но один шаг, оступ, легкое пошатывание, и Лют отправился в быстрый полет по неровным ступеням вниз. Больно ударялся ребрами, ногами цеплялся за стены, руками не в силах ухватиться за влажную лестницу. Скатившись до самой первой ступени, а от боли, защемившей дыхание, кажущейся вообще последней в его жизни, он сдавленно прохрипел. Собраться воедино оказалось сложнее, чем вдохнуть. Осознание, что был шанс и не встать вовсе, не суметь поскрести ногтями замшелый камень под грудью и, опираясь дрожащей рукой о дверь, толкнуть ее, пришло медленно. Оно тягучей волной поглощало юношу, встряхивая. Он видит небо! Это правда оно, не фальшь, не воображение и мечты. Пальцы касаются истоптанной травы у порога башни, а потом Лют и щекой проводит по щекочущему живому ковру, пачкая лицо в пыли. Взгляд устремлен вперед. Там нет дороги, лишь маленькая тропка, уходящая далеко в поле. Сейчас не только он глядел на эту тропу, радуясь. Он не знал о паре серых глаз, бездумно застывших, разглядывающих линии горизонта. Вставая с колен, ободранных о шершавые ступеньки, Лютер, не отряхивая пыль и не стирая подтеки крови с ладоней и разбитой губы, устремился вперед. Бежать, бежать дальше и быстрее. А на него смотрели, его видели с высоты полета птиц и пушистых облаков. На лице осталась легкая усмешка, когда колдун устремился вслед за юношей, закрывая своей тенью лунный свет. Он растворился в просторе, сгущая черный туман, подталкивая в спину вороньими крыльями, оставляя едкие следы дыма на коже. Лютер не слышал ничего, даже собственного болезненного вскрика. Но чувствовал фантомный след чужой горячей ладони, прикосновение жестких обжигающих пальцев. Его отпустили, помиловали и не убили! Толкнули к побегу, позволяя ухнуть, чуть не падая, но все же сквозь пелену слез улыбнуться свободе. Тело пылает от пронзающей боли, уже нет сил оборачиваться назад, ноги с трудом уносили прочь от недоброго места. И громом разнесся по округе твердый выкрик в обожженную спину застревая в голове: — Имя мое Волтер. И я буду ждать тебя снова.