Под крылом ворона

За спиной — кромешная ночь, впереди — ничего. Нет, конечно, там дороги, лес, огромные поля и еще несколько недель пути. Но что дальше? Казнь с публичными истязаниями за то, что посмел вернуться живым и не сражался тогда, когда бравые рыцари полегли? Или заточение? Эта перспектива еще больше удручала. Попасть в темницу — пропасть для мира навсегда. А значит не увидеть мага… Когда эта мысль ворвалась в голову, Лютер не смог сдержать смех, граничащий с истерикой. Облокотившись на ствол дерева и смотря неотрывно на едва колышущуюся траву, цветочки вереска, юноша замер. «Увидеть мага снова» — больной бред искалеченной головы. Может это он так о камни сильно ударился, когда падал? Или это все Он — проклял его, чтобы никогда бедный слуга не забыл этот день. Просто ради забавы это глупо — тратить силы на столь бесполезное действо. И все же не выходили из его головы серые пронзающие глаза, будто зеркала. Лют уже убежал, довольно далеко, даже не на полянку, где отряд рыцарей оставил все свое добро. В лес. В глухой и темный, без надежды на какую-нибудь тропинку, след. Его ждали только дикие звери, запах смолы от сосен и кукование птиц, шумно шарящих в ветвях. Живот скрутило от голода, напоминая тихим урчанием о себе и о потребности в еде. Мелкими шажками, хватаясь за каждый ствол и осторожно переступая через тернистый подол леса, он все же направлялся вперед. Колючие веточки цеплялись за болящие коленки, оставляли новые крохотные ссадины сквозь порванные штаны. Вот черт! Даже ни единого просвета нет над головой. Кроны и кроны, то и дело падающие на нос иголочки или листики, не особо крупные, но крутящиеся волчком в воздухе. Лютеру хотелось крутиться точно так же от безысходности. Ни одной маленькой животинки, он сейчас даже крысу бы съел. Хотя с крысами у него дела не очень, да и от одной мысли, что придется грызть тушку, еще может и беспомощно пищащую, тут же накатывало отвращение. Зверьков нет, плодовых деревьев тоже. Как бы Лют не щурился и не разглядывал, кругом сосны да березы. Шатают своими длинными лапами-ветками, хоть бы путь подсказали. Все же видно с высоты. Задав себе строгий темп ходьбы, уже отойдя от страха за жизнь, что могла принадлежать колдуну, имя которого он слышал, но боялся, Лютер не сдавался. Если тогда, под башней, от него не зависел исход, то сейчас все легло на его плечи. Он сможет, если выберется, дойдет до ворот родного города, то там и будет думать, а что же дальше. Рассудив, что загадывать не стоит, стал двигаться строго прямо, не сворачивая. Когда идешь, а не стоишь, все равно куда-нибудь да прибудешь. А уж куда, один Бог знает. Не менялось ничего долго, один лес да очень редкие кусты красновато-рыжих ягодок. — Брусника. — утвердительно кивнул Лютер вслух, разбивая шуршание леса своим голосом. Сейчас она неспелая, даже не вся красная. Но он снял с веточек две самых красивых и красных ягоды, кладя в рот. Они кислые были, резкие и совсем не сладкие. Но «ешь, что дают» и чувство голода подтолкнули его забросить в рот еще парочку вяжущих ягод. Вот найди он чернику, то смог бы хоть чем-то перекусить. Люту несколько раз поручали собирать домашнюю, выращенную в теплицах; она была мелкая-мелкая и часто оказывалась раздавленной от легкого касания. Дикую на базарах продавали редко, но если и удавалось такую заполучить, то Лютеру ни ягодки не доставалось. Всю уносили на кухню. Такие ягоды всегда крупные, даже в середине лета поспевали. Но о чернике юноша только мечтал, сам же перекусывая кислой брусникой и хоть как то приглушая желудок, отдыхая за минутный перерыв и собирание в ладошку ягод. Лютер грустно оглянулся на ощипанные кусты, вздыхая. Поплелся дальше, раздвигая порой низкие ветви, на которых невидимыми противными нитями болталась паутина, липла к волосам и рукам. Замечая, как редеют стволы, начинается пролесок, молоденькие и низенькие деревца приветствуют его шепотом, Лют ускоряет шаг. Он помнит подобную местность, кажется, такие березки, согнутые друг к другу, были неподалеку от последней остановки рыцарей. Дальше своего носа мало, что видно, только сапоги щелкают камнями под подошвами. Устремил глаза вверх, в небо, наблюдая за неполным диском луны. Она очерчивала темный силуэт горного пика. Такого же, какой Лютер наблюдал, чистя доспехи! Он точно запомнил это, потому что тогда еще задумался, что за черная точка парит в облаках. Если он здесь, то и пожитки недалеко! А лошади, юноша совсем о них позабыл. У башни их не было, дракон не съел бы двадцать штук в один присест, наверное. Вдруг, есть вероятность, что их просто отвязали да распустили? Они ведь умные, кони хозяев чуют, может, и приблудился один. Снова переходя на бег, Лютер спешил прямо по дорожке, примерно осознавая, что по лесу он прошел дальше от места, чем лежат вещи. И не прогадал. Красный шатер, все так же нетронутым, стоял и ждал, когда же смельчаки-рыцари снова заглянут в него. Но дождался только слугу, быстро разворошившего веревки и немногочисленные сумки, брошенные внутри. — Теплой одежки накинуть бы на плечи, да мятую и грязную рубаху сменить, — Лютер снова говорил вслух, не хотел слышать в таком вечно шумном месте пустоту и абсолютное ничего. Раскопал котомки, выудил теплую шерстяную накидку серого неприглядного цвета, принадлежавшую ему. Все же слуга переоделся, не раскрывая других мешков покойных рыцарей, считая, что грех это — постороннему рыться в вещах убитого. Да и будто в груди кололо, когда он вспоминал мертвые тела на холодном полу. Те глубокие и безобразные, заплывшие кровью, глаза одного из рыцарей. Противно на душе. Ведь погибли люди, ушедшие в поход от своих семей. Лют уверен, что новость разобьет сердца их жен и детей. Забирая самое нужное — крохотный ножичек, да холщовый мешок с его кулак, — вышел. А потом ринулся назад, выдирая из кучи вещей самое главное: карту. Он выдохнул и дернул плечами, оставляя волнения и неприятный привкус страха здесь, в шатре. До рассвета не так долго, но, по сравнению с тем, сколько ему идти на своих ногах, это будет мгновение. Лют стоял у шатра, запахивая его плотнее. Совершенно неожиданно в его лицо уткнулось влажное и холодное нечто, издающее громкий фырк. Лютер пригнулся, садясь на корточки и прикрывая голову руками, чтобы укрыться от «злодея». Но этот самый «злодей» удивленно заржал, стукая копытом по земле. Это была лошадка! Та самая, златогривая. — Здравствуй, красавица. У меня нету сахара, да и морковку я тебе не отыщу. — юноша ласково погладил кобылу, тычущуюся носом в его руку, видя, что на той ни седла, ни узды.— Скучала, хорошая? Да, я тоже рад тебя видеть. Нужно идти мне, в столицу. Буду ждать расправы, — устало буркнул слуга, продолжая стоять на месте и слушать пофыркивания и немые ответы лошадки. Бросить ее Лют просто не мог! Уж слишком жалобно она смотрела на него своими большими глазищами, да так раздувала ноздри, все ластясь, что сил бы не хватило ее оставить тут. Поэтому, подведя Златогривку к ближайшему пеньку, уже гнилому, превращающегося в труху, Лютер, оттолкнувшись от пня, уселся на голую спину лошадки, успокаивающе гладя ее по шее. Он легко шлепнул ладонью по ее бедру, и кобыла зашагала. Потянул за ухо — она повернула на тропу, и неспешным шагом пошла вперед. Юноша смог наконец выдохнуть и, уткнувшись в жесткую гриву лицом, закрыть глаза. Он не одинок, и значит путь в знакомое никуда будет быстрее на спине у верного друга. Солнце измучило. Нависло над юношей, пустившим кобылу рысью. Высокая стена сложена из огромных валунов снизу, а сверху будто из гальки. В ней в узких окнах бойниц должны стоять лучники. Две башни, на которых свою службу несли часовые, чуть выше стен, служили воротами. Уже проезжая через них его остановила таможня, спрашивая кто он таков и откуда явился. Лютер им честно ответил, понурив голову: — Слуга Карьего Глаза — сэра Форда Раве́наз. Принес в-вести. Юнцу не дали договорить, а тут же потянули с лошади, на шею которой надели веревку и подвели обратно. Воздух рассек пронзительный горн, мгновенно разлетевшийся и, верно, достигший слуха Его Величества. Лютер поежился в руках мощных и непроницаемых солдат, взявших его за плечи. Голоса наперебой высказывали свои предположения, мол, к ним гонца прислали, скоро приедут и сами герои. Или что принцессе нужно праздник устроить, то-то и призвали слугу организовать. — Какие? Ну же, не томи, черт тебя! — шикнул мужчина в серых наплечниках, встряхивая Люта. Его, казалось, обступили все рыцари, что были неподалеку, даже те, кто занимался дежурством, немало заинтересовались. Слуга среди них выглядел как крошечный зверек, окруженный хищниками. — Все мертвы. Мы не справились! — вскрикнул Лютер, закрывая ладонями глаза и обхватывая свою голову. — Это, это было так ужасно! Из глаз не шло ни слезы, вот, что по настоящему ужасно. Он не ощущал безудержной печали и не хотел плакать, как это было после похорон папы. И лишь вспомнив о нем, по щеке пошла мокрая дорожка. Толпа всколыхнулась, наполнившись разъяренными криками рыцарей, начавших сыпать проклятиями жестокого темного мага и его дьявольское колдовство, которое должно сгинуть вместе с ним в могиле. Женский голос выкрикнул нечленораздельное, но злое, заставляя рядовых расступаться и вставать по стойке смирно. Чистые латы, утратив радостный блеск, скрипели и ударялись друг о друга. К слуге, отрешенному и на вид разбитому, бледному, как фарфоровое блюдце, медленно двигалась сурового вида женщина, облачённая в парадный доспех и на ходу снимавшая белые ленты с плечей. — Всем постам доложить! И принесите черные повязки. Расправьте траурное знамя, братья должны гордиться нашим духом, видя стойкость с небес. Отставить рыдания, — рычала на заторопившихся солдат, а когда оказалась близ Лютера, сжала его плечо. Юношеские слезящиеся голубые глаза поднялись и встретили нахмуренное лицо с широкими скулами, будто и не женщина вовсе. Строгие, но сочувствующие, глаза стрельнули в сторону слуги. Рыцарь обращалась к нему. — Велено доставить во дворец. Ступай за мной, да помалкивай. Не нужны твои тирады тут раньше времени. Будешь объясняться перед королем. Сказала, как отрезала. И ничего не поделать — Лют поплелся за ней, смотря в пол. Он просто боялся, что каблуки железных сапог растопчут его, как никчемного и слабого. Все как в тумане, черном и скорбящем. Колонна рыцарей двинулась вверх по мощеной улице, поднимая к небу черные знамена. Горожане высовывались из окон, слыша стук копыт едущих впереди колонны коней, на которых уже успели повесить темные ленты, не пойми откуда взявшиеся. Это же рыцари — у них всегда есть абсолютно всё на все случаи жизни. И люди тут же выкрикивали: некоторые — проклятья, другие — молитвы за души усопших. Лют ехал верхом на Златогривке, понурившей голову. Перед ними раскинулась главная площадь с собравшимся на ней народом. Многие были просто не готовы увидеть траурное шествие, все воодушевленные возгласы стихли, обращаясь в глубокую тишину, полную тоски. Король издалека заметил черный, стискивая кулаки и цепляясь за перила своего балкона. Все рыцари выстроились, отдавая честь и тут же опуская головы, не шевелясь. — Нам скорбь принес этот день. Я знаю, всех вас гложет боль и потому я заверяю. Лично все устрою так, что души мир покинут наш со всеми почестями. Голос у Его Величества не дрогнул, оставаясь предельно серьезным. Жена гладила его побелевшие пальцы, окидывая взором взволнованный и расстроенный народ, ведь все были уверены — чудища полягут от острых мечей. Но сейчас все видят другое, вести о смерти, разлетевшиеся быстрее света. Король объявляет, будто вонзая кинжал своими словами в грудь. — Ко мне того, кто принес такую весть! Сегодня поднимаем фонари. И удалился с балкона. А Лютера грубо подхватили и поволокли в сторону замка и сгоревшего сада. Последнее, что он узрел, это молодую девушку. Она бросилась из толпы к золотой лошади, прочёсывая пальцами ее гриву, надрывая голос и повисая на шее кобылы. Горе приносит безумие… Бесконечные коридоры, такие же длинные диалоги и приказы. Все вокруг кипело, в голове шипели скверные мысли, пока тело тащили по коридорам. Дворцовые слуги — ухоженные и на вид смазливые и невинные с презрением смотрели на Лютера. По их глазам он так и читал страх, гнев. Он мог понять их, и то, почему он им противен. Но винил юноша в этом только себя. Не смог достойно явиться, все объяснить или в конце концов не сумел заставить себя поднять против колдуна меч. Вдруг в глаза ударил свет сотен свечей, горящих под потолком в главном королевском зале. Везде роскошь, даже на броне стражи выведены узоры и рисунок, значащий принадлежность ко двору: орел. — Расскажи нам, что же ты знаешь. О дочери нашей известно ли тебе? Жив ли лучик мой? — мягко вопрошала королева. Ее длинные черные, почти как деготь, волосы были заколоты гребнем и стекали с плеч. Уже облачившись в темное платье она не сверкала бриллиантами, ей была присуща скромность и трепетность. Своими грустными зелеными глазами она напомнила Алиту. И руки она складывала так же, голову наклоняла похоже. А кожа была белее мела. Она сидела подле мужа, успокаивая его безмолвными мимолетными касаниями. Лютер упал на одно колено перед королевской четой, уже не поддерживаемый смирно вставшими рыцарями. Они направили свои алебарды в потолок, а из-за забрал сверкали любопытные глаза. — Для меня великая честь предстать перед вами. Жива принцесса! Не трогал ее колдун, все внимание на рыцарей обратил. Но дракон его, слишком следит за ней, держит, да прячет где то во тьме. Умоляю, простите хозяина моего и его свиту. Они храбро бились с магом, но не хватило сил! Лютер даже услышал, как облегченно и в то же время прерывисто и волнуясь вздохнула королева. А потом вздрогнул всем телом, когда его попросили властным и жестким тоном поведать все, что произошло. Рассказать, как пали отважные герои и какими силами обладает злой волшебник. Конечно, слуга повиновался. Он рассказал все, и о драконе, и о разговоре с Алитой и о своем побеге. Но умолчал только о том, как назвали его. А в конце, когда с запинанием и дрожью в голосе говорил о шатре, вынул измятый свиток, преподнося его королю на коленях. Тот без колебаний забрал его, развернул, а потом вскричал так, что задрожали стены. — Теперь есть у нас карта! Собрать рыцарей, снова во главе поставить из рода Раве́наз. Убить мерзавца любой ценой.

***

Лютер не заметил, как оказался в своей каморке. Духота и теснота сдавили все нутро; он снова тут. Из крохотного окошка открывался вид на кусочек ночного неба, полыхающем добрым десятком огней. Это фонарики. Одна из самых красивых, и в то же время полных тоски традиций. Юноша поежился, оглядывая свои руки. Традиция эта состояла в том, что люди, оставшиеся в мире живых, имеют последний шанс связаться с усопшим и передать ему свои слова, какое-то послание через огненные фонари, которые провожали души в последний путь. Человек писал на освещенном пред алтарем листе обращение к умершему, а затем привязывал к перегородке из веточек и отправлял в полет. Пока свет и лучинка горели, нужно было молиться, просить, и всей своей душой желать искупления. Говорят, что фонари, которые исчезали бесследно, а не найдены близ городских стен или на пыльных улицах, были доставлены и приняты на небесах, а слова услышаны. Лют спиной свалился на хрустящую кровать, она скрипела, как будто вот-вот сломается и даст упасть на деревянный пол под собой, а из постельного белья тут же взлетело облако пыли. Юноша когда-то тоже запускал такой из собственных рук, провожая отца. Лютер видел в сонном бреду, как наяву, тонкие мамины пальцы, сжимающие гусиное перо и чиркающие на маленьком листе слова. А сынишка все лез под руку, заглядывая в буквы и тыкая рукой в свободное место внизу, прося записать: — Хочу письмо от тебя. Напиши мне, папа! Все хорошо? Хоть словечко! Я обязательно доберусь к той реке, обещаю. Буду самым послушным, только напиши. Тогда еще никто маленькому мальчику не объяснил, что никакие строчки и письма с небес к нему не придут. А потом Лютик узнал, что папа не вернется, и что больше не посадит его на свою шею и не прокатит, будто он маленькая птичка и умеет летать. Ему хотелось снова посмотреть на лесок, погулять с папой за руку у ручья. Он рассказывал, что исток его в далеких горах, где никто не бывал. А Лютик кивал, слушал, а потом мечтал, что он будет первым, кто увидит эти горы и начало ручья. Птицы не могут отчаиваться, поэтому Лютер все вторил маме эти строчки, пока она не сдалась и не вывела быстро-быстро, по тому месту, где мокрые капли успели высохнуть: «Он любит тебя, ждет письмо. Все понимает, но так хочет услышать весть от тебя. Если бы ты мог!» — И задрожали ее плечи; снова тяжко вздыхала она. Никак не может она забыть нежных рук, обнимающих ее и сына. Теплых слов, таких нужных сейчас, успокаивающих и греющих. И все дальше во снах улетучивался родной образ, теряясь в бесконечности. Перед глазами застыла одна картина. Ночное темное и неприветливое небо, и одна единственная горящая вдали у самых облаков точка. Вдова стиснула в объятиях сына, морщащегося и печального. Лютику хотелось, чтобы мама не плакала по ночам, хотя он тоже проливал слезы, но тихо. Ведь он сильный, папа говорил, что он научится всему-всему и сможет побеждать плохих людей, с которыми боролся отец. И мальчик верил, занимался с папой, а потом, когда он исчез, заниматься стало не с кем. Стало тяжелее жить, холоднее зимовать и беднее проводить первые весенние дни. Мама хворала часто, хваталась за Люта, как за спасательный круг. А мальчик все делал, старался, матушке своей всем-всем помогал. И вот так он оказался в этом чулане за кухней у скрытой лестницы. Расшатанная дверь распахнулась, впуская поток горячего и пряного воздуха и пухлую тетку-кухарку. Ее маленькие добрые глазки блестели из-за толстых щек, когда она хотела было бросить в юношу железный половник, но остановила себя. — Мальчонка, мальчонка, шо ж ты так загорюнил, а. Бери-ка ты тряпошку, та ступай, стол протри. Господам накрывать надабно, а ты портки пролеживаешь. Лютер быстро утер рукавом чистой льняной рубахи лицо, да вылетел из комнатушки. Вот была же у Розиты манера слова коверкать и врываться в спальню, когда ей заблагорассудится. А Лют потом и страдает — бывало ввалится в его комнату с утра, да в такую рань, что казалось даже луна еще не ушла, а его уже гонят по дому скакать. А работа кипела в поместье, пока хозяев не было. У каждого тут дело было, да и юноша свое помнил прекрасно. Теперь у него новый хозяин, знал он его давно: как на службу поступил к покойному ныне рыцарю, так и познакомился с ним, его старшим братом. Звали его Грегори, а прозвище он носил Голубой Глаз — средний, видно, с него пример брал. Оба брата обрели известность в подвигах, сражаясь с разбойниками. Был в семье Раве́наз и третий — младший брат. Еще молод, да удал, но слишком уж тихую жизнь любит, то-то и не спешит героем становиться. Больше Лют и не знал, не положено. Но, конечно, сплетен много ходило по поместью — чего стоили личные слуги, которые выведывали всякие секретики своих хозяев, да разбалтывали друг другу за ночными посиделками у свечи. Лютер в таком тоже участвовал, но скорее слушал, ведь Карьему Глазу скрывать было нечего — душа и карманы нараспашку. Зато охотно он слушал про Грегори. А сейчас, усердно оттирая от гладкого дерева пятна и застилая скатерть, он вспоминал все, что может пригодиться на службе у Голубого Глаза, к которому в слуги его определили. Он помнил отрывки, какие-то не особо важные черты. Но одна фраза прицепилась, как банный лист: «страшен в гневе». Входная дверь раскрылась, впуская хозяев в длинный коридор-прихожую, а колокольчик на кухне известил всех слуг, что господа вернулись с церемонии прощания. За миг атмосфера переменилась. Разговоры утихли, слуги рассыпались по всему поместью. Одни быстро приводили себя в порядок, сметая с фартуков и брюк крошки, другие спешили к дверям. Лютер тоже быстро, сквозь ходы в стенах, оказался перед вошедшими, тут же подавая Грегори домашний камзол. Тот, не удостоив и взглядом Люта, сразу же накинул одежку и положил руку на плечо юнцу рядом с ним. Были они как капли воды похожи, черноглазые и темноволосые. А некоторые пряди отливали бордовым, будто измазаны в соке граната — родные братья. Но только один глаз у Грега был поврежден в битве и плохо видел, затянутый бело-голубой пеленой. За это то он и получил свое прозвище. — Выше нос, мелочь. — прохрипел прокуренным и слегка осипшим голосом Голубой Глаз, хлопая младшего по спине. Но он лишь сбросил руку и быстрым шагом помчался на второй этаж особняка, да с такой прытью, что прислуга только и развела руками, а парень, приставленный к нему, побежал следом, не успев забрать верхнюю одежду. После того, как все уселись за стол, следовала минута тишины. Перестали греметь тарелками, чиркать огнивом, переговариваться. Весь дом застыл. Лют стоял близ Розиты, безэмоционально оглядывая господ. Во главе стола отец, граф Раве́наз, как самый старший мужчина, извещающий о начале ужина громким «Во славу!». Рядом по правую руку сидела заплаканная графиня с черным платком вокруг шеи, утирающая слезы платком и гладящая двух маленьких сестричек по всклоченым головам. И две девушки: одна, черноволосая — старшая дочь в семье, а другая — невеста Карьего Глаза, поникшая и серая. По левую руку от отца сидел Грегори, сам наполняющий кубок отца вином и иногда косящийся на два пустых места подле себя. Трапеза, десерты, гаснущие свечи, потом горячая вода в кадушке для Голубого Глаза. Властный жест, призывающий к себе. Лют удивился, но слегка. Его прошлый хозяин всегда выпроваживал его из бани, когда был один. Но сейчас слуга послушно взялся за работу, омывая широкую спину и растирая сушеной люфой. — С утра подать мне блинов. — уже лежа в чистой постели скомандовал Грег. Лютер поклонился, затушив свечи, и вышел. Следующие несколько дней мало отличались друг от друга, пока одним дождливым утром в поместье не доставили письмо. Собрав семью и личных слуг в гостинной, королевский гонец торжественно зачитал, делая большие паузы на именах и особенно заостряя внимание на просьбе: «Добраться как можно быстрее! Слугу взять с собой, поведет». Грег почесал затылок, смотря на свою мать, снова начавшую рыдать. Мужчине сразу не понравилось, что его семью беспокоили тут же, как стало известно о смерти брата и всего отряда. Мало того, что просят его быть за главного, так еще и ставят ультиматум — не пойдешь, всех чинов лишат. — Литер, ну-ка, че ж ты можешь нам рассказать про дорогу. Сколько ехать? — Голубой Глаз со злости выпихнул слугу на середину комнаты, пиная в поясницу. Юноша, пошатнувшись, поклонился. Поморщился, неприятно и на языке, как будто сажа. Пересилив себя, чтобы не поправить хозяина и не сказать, что он никакой ни Литер, тихо заговорил: — Две недели займет путь, если двигаться прямиком по дорогам и не делать остановок каждую ночь, сэр. А если… — Зови меня «господин». — грубо прервал Люта рыцарь, развалившись в кресле. Юноша вздохнул, настраивая свой голос. — Хорошо, господин. — сделал паузу, чтобы кротко посмотреть на Грега, довольно расплывшегося в улыбке и пихающего своего хмурого брата в плечо. — Если ехать через все деревушки и останавливаться в каждой на сон, то поездка будет чуть меньше месяца. Скептически оглядев своего слугу, а потом, встав, выхватывая лист из рук гонца, Грегори быстро пробегает глазами по строчкам, бросая гонцу: — Я еду, — он быстро развернулся и с громким топотом направился в свою спальню; Лют за ним. Ему даже показалось, что мужчина скрипел своими зубами, получив в ответ слащавый и заученный ответ. Отец рыцаря только покачал головой, по старчески кашляя и хмурясь. Ему не хотелось потерять еще одного сына, не успев пережить прошлое горе. — Папа, ты ведь не пустишь его одного в неизвестность? — вопрошал младший, вскакивая с места и порываясь пойти за братом следом. — Геральт, успокойся. Не поедешь с ним. Мал еще, да и кто защитит сестер твоих да мать, только ты. — отрезал граф и поковылял в столовую. Его сын остался разочарованным, но спорить не посмел, просто удалился. В гостиной осталась графиня, не знающая куда себя деть от навалившихся переживаний. Весь день Грегори думал, заперевшись в комнате, не отобедав, и даже не пустив к себе брата. Все это время Лютер крутился на одном месте, готовый в любую секунду получить приказ. Так и случилось. Ближе к вечеру Голубой Глаз распахнул дверь, гавкая на слугу, чтобы тот подал ему ужин в комнату, требуя птицы. Легко и непринужденно Лют прошел на кухню, дождался повара, мельтещащего от одного стола к другому, к плите и обратно. Юноша также ловко вспорхнул в покои хозяина, балансируя с полным подносом. — К вам хотел попасть Геральт, сэ… господин. Мне позвать? — осторожно поинтересовался слуга, расставляя на дубовом столе приборы, бутыль крепкого рому и салфетки. На тумбе уже стояла откупоренная бутылка вина, но на нее он не обратил внимания. Лютер услужливо отодвинул стул, вставая в стороне, но вместо «спасибо» получил звонкий удар по губам. — Пока не позволю, ты свою пасть даже не раскрывай. Уяснил? — гневно рычал Грег, встряхивая юношу за закорки. Он был не в лучшем расположении духа. Заглотив весь бокал рома, мужчина с остервенением толкнул слугу в дверь. Лют лишь закивал, потрясенно оглядываясь и много раз кланяясь. Желание исчезнуть из этой комнаты возрастало с каждой секундой, глотком алкоголя прямо из горла и близящимся безумием в глазах Грегори. — Ты, собака, знать место свое должен. — угрожая и хрипя продолжал рыцарь, нависая над Лютером, будучи на две головы выше, да сложенным как конь. — Знаешь, тебя видимо давно не лупили. Заплатил там у этого чернокнижника своим телом, а потом дома не получил как следует. Я таких как ты каждый день вертел, шуба у них заворачивалась! Голубые глаза широко раскрылись, испуг охватил все тело, а когда его еще и ухватили за шиворот, швыряя прочь от двери на пол, то защемило в груди. Грег покачнулся, облокачиваясь на стену и с презрением смотря на отползающего в сторону слугу. — «Он пьян, мертвецки пьян. Зря ром принес, зря» — закрутилось в голове. Лют, заглотив воздух, принялся оправдываться, выставляя вперед руки и вжимаясь спиной в бортик кровати. — Нет, нет, господин, я чист! Меня отпустили, я был жалким и слабым, сбежал. Я… — еще один хлесткий удар по губам. Глаза уже на мокром месте, но плакать нельзя, главное уйти, быстрее и чтоб без ранений. — Сволота! — орал рыцарь, замахиваясь кулаком по лицу. Движение было смазанным и неточным, всего мужчину шатало, как лист. Костяшки больно попали по ребру, Лют вскрикнул. Его тут же ухватили за рубаху, разворачивая спиной и разрывая ткань. Грегори рычал, придушивая слугу и тряся за шею. Лютер не понимал, за что его раз за разом бьют по шее, горящей от звонких ударов. На загривке под расплывающимся красным пятном красовались черные отпечатки подушечек пальцев, смазанных и будто обхватывающих нежную белую шею сзади. Эти следы вывели из себя озверевшего мужчину. Стоило Грегу остановиться и снова готовиться к замаху, Лютер, шустро выворачиваясь из-под него, устремился к спасительному выходу. Все громыхало в голове, когда Лют летел с лестницы, судорожно хватаясь за перила и перебирая ногами. По этой лестнице слуги без поручений не ходят обычно, они передвигались в узеньких коридорчиках между стен. Лютер не мог даже встретить на своем пути помощи, унося ноги от громко-громко кричащего все известные и неизвестные матерные выражения Голубого Глаза. Но вот вроде хозяин затих, даже не последовав за слугой по лестнице, а свалившись по пьяни в дверях. Лют же, не щадя ноги, несся по коридорам до кухни, куда рыцарь уж точно не пойдет его искать — побрезгует являться в пристанище прислуги. Ворвавшись через широкий главный проход, чуть не сбив кого-то на своем пути, тут же прильнул к стене, забиваясь в угол. Все, кто тогда стоял в просторной и достаточно светлой кухне обернулись. Розита пригрозила маленькому поваренку половником, стуча его по руке, а потом вперевалочку направилась к Люту. Юноша глубоко дышал, хватаясь за сердце и морщась. Не каждый слуга в поместье переживал такое обращение, но жаловаться не привыкли. —Шо ты?! Это хто тебя так, голубшик, спугнул? — Кухарка покачала головой, размахивая руками по сторонам и зазывая двух молодых ребят, усадивших Люта на стул. — Грегори. Напился до смерти. Я дурень, оправдываться начал. — смог выдавить юноша тут же, видя беспокойные взгляды. Было непривычно снова вернуться к давним знакомым, добрым лицам, которые хоть чуть-чуть, как товарищи по службе, обеспокоены. Не все, правда, запомнились Люту и не всех, кто сейчас шуршал у плит, он знал, но все равно приятно. — Ясно, — удрученно отозвался высокий парень с темными кудрями, старше Люта на года два. Его юноша ни разу не видел. Глаза его смотрели сочувствующе, жалея. — Не повезло тебе. Подохнешь быстрее, чем отпразднуешь Рождество. Кудрявый говорил совершенно серьезно, насупившись и ловко шинкуя морковь на мелкие кусочки, все это время стоя боком к Люту. Слуга лишь непонимающе наклонил голову, понимая, как болит его затылок и вообще ноет вся голова и отбитая шея. Остальные слуги молчали, лишь косясь на кудрявого, было слышно настороженное сопение Розиты. — Все не так серьезно. — смело, но тихо заявил Лютер, уже отходя от испуга и поправляя непослушные локоны золотого хвостика. — От Карего Глаза тоже, бывало, доставалось. Во всем я сам виноват. Это не так уж и страшно. — Ха, не так страшно? — насмешливо и раздраженно прикрикнул парень, разворачиваясь другим боком и демонстрируя щеку, тыкая в нее пальцем. По ней, от самого уха, до переносицы тянулся широкий и безобразный, не очень старый шрам. Непонятно, правда, от чего — словно щеку прижгли раскаленным ботинком. — И с этим никуда нельзя. Ни в люди, ни из дому. Лют сглотнул, только открывая рот, но не зная, что сказать. Все оказалось сложнее, чем он думал…