Под крылом ворона

Лютер летел под облаками, размеренно взмахивая широкими белыми крыльями. Что-то давило на его спину, впиваясь иглами-ножами в нежную шею и плечи. Юноша оглянулся, ужаснувшись демону, что будто прирос у него за спиной, красному и четырехрогому. Злые глаза — один черный, другой зеленый, — сверкнули, и тут же слуга сорвался вниз в пучину воды, до одури соленой и разъедающей раны. Ему холодно, а нечто чешуйчатое и скользкое било по ребрам. Дьявола и след простыл, но пришла новая напасть, душащая, высасывающая весь воздух и дух: рыбы-змеи с лицами, исцарапанными когтями и ожогами, и среди них он узнает погибших рыцарей. Роились вокруг, шипели и дергали его, то ударяя хвостами, то раздирая в разные стороны, отрывали перышко за перышком и выкручивали из спины крылья своими мощными хвостами. И так продолжалось и продолжалось, все страхи промелькнули перед глазами, пока из воды, не желающей отпускать, его не выдернуло чудо. Больные плечи обняли черные перья, а теплое и шершавое чешуйчатое золото обернулось вокруг коконом. Бесформенное создание закрыло его своим телом, поднимаясь выше, пока там, за чертой небес, в пространстве не имеющем края и начала, полном звезд, не выбросило. Жизнь оборвалась. Подскочив, Лют отодрал голову от столика в холодном поту. Произошедшее во сне отпечаталось смазанным черно-желтым пятном и маячило перед глазами. Он заснул хотя бы у себя в каморке, а не на кухне. Все тело затекло и болело, особенно шея. На улице только начинало светать, а значит день подготовки и сборов пока еще не начался. Размяв пальцы, похрустев ими и огладив ноющуюю шею, Лют подумал: «Что так не понравилось вчера этому… черту. Злой был, как собака. Интересно, что ж там такое?» — Лютер стянул рубашку на кровать и привстал, выгребая с самой дальней полки небольшое зеркало, овальное и изящное. В нем было видно и заспанное лицо, и темный след возле уголков губ, и небольшую ранку. Поставив зеркало так, чтобы оно не свалилось, отошел, принимаясь вертеться. Он заглядывал и так, и сяк, по-разному изгибал тонкие плечи и спину уже с появившимися синяками. Золотые волосы старался придержать рукой у макушки, но разглядеть на себе смог только неясные черные пятна у верхнего выступающего позвонка. Не расстроился, но понял, что лучше и от других господ прятать свою спину. То, что могло быть на ней, пугало и не могло оставить мысли в покое. Если это будет портить ему жизнь, Лют не будет даже знать, как избавиться от напасти. Чтобы заглушить беспокойство решил начать работать, к примеру, попросить на кухне что-то от похмелья для Грегори и выбрать шмотье. В самый разгар лета, когда до осени больше месяца, собраться в поход сложно, особенно, когда ты слуга и собираешь еще и рыцаря. Как же не зажариться воину в железных латах всю дорогу? Лют задавался этим вопросом, пока перебирал амуницию Грега. Дома был станок, который хитро закрепили в кладовой на палки и кривые гвозди, позволяющий крутить быстро-быстро колесо, обмотанное полировочными волокнами и иногда смазываемый маслом. Под мерное шуршание брони о диск было нетрудно задремать, но Люту уже хватило. Поэтому, он думал, держа и крутя по-разному в руках здоровенный нагрудник и доводя поверхность до приличного состояния. Судя по всему, Голубой Глаз позабыл о существовании доспехов, да так, что если б юноша не заглянул, то все бы покрылось ржавчиной, там и до дыр недалеко. А где дыры — там поражения. Да, в любом случае, рыцари снова останутся ни с чем. Маг слишком силен, слишком властен даже над тем, кто ему не принадлежит. Воины, может, и смогли бы ранить колдуна, но не в одиночку. Все рыцари просто грезят честной схваткой, рыцарскими долгами и клятвами, закрывая иногда глаза на здравый смысл. И в итоге толпой идут на одного. А если бы магом оказалась женщина? Они бы тоже решились ее избивать? Или напрягли бы извилины, думая и мечтая о вызволении принцессы. Люта тоже это не обошло, только он грезил магией. Ну просто не верил в то, что колдовство обязательно черное. Как же лекари, которые чудом заставляли кости рыцарей срастаться даже тогда, когда казалось это невозможно? Или те, кто угадывают события будущего? Это ли не настоящая магия? Но она безобидная — если нужно, то никакая трава или зачарованная палка не спасет от меча. А вот огонь спасет. Особенно такой, как у Волтера. Имя отдалось болезненным воспоминанием и вспышкой света. Лютер резко встал, роняя железный сапог на пол, в глазах аж помутнело. Фигура колдуна казалась надежной, способной дать защиту от любых бед, ведь он обладал такой силой! Убить колдуна хотелось меньше, чем вначале, Лют желал такого же колдовства, или хотя бы часть. Он давно это понял, просто признать и осуществлять было равносильно измене королевству. Ведь если колдун — враг народа и короны, то любой, кто свяжется с ним, так же будет помечен клеймом. В ушах звенел упавший металл. Чистая рука сама собой потянулась потереть шею. Ночами он представлял, как из его собственных пальцев польется волшебство, как он сможет одолеть страхи, обиды и ринуться вперед в неизвестность, орудуя магическим посохом. До новой встречи время пролетит быстро, сменяясь то унылым деревенским пейзажем, то горами. Главное — пережить сегодняшний день. Мокрые половые тряпки. Шумные гости. Нагоняи и боль. Было неприятно, спину жгло к вечеру, будто вылили ведро кипяченой воды. Наверняка на ней уже расцвели широкие красные полосы от ремня. Красота, да и только! — Унесешь? — пискнул поваренок, поправляя колпак и раскладывая на блюде веером мясную нарезку. Голубой Глаз пожелал ужин в комнату, отказавшись от крайнего, а Лют хотел бы последнего, застолья с семьей. Слуга кивнул, балансируя с загруженными подносами и медленно двинулся по внутреннему коридору. У хозяйской комнаты остановился: дверь распахнута; оттуда слышны яростные крики. То, что происходило внутри, сотрясало весь дом, эхом разбегалось по стенам и застревало на лестничных проемах. Юношу передернуло. Это был голос Геральта, угрожающе, злобно выплевывающего слова и швыряющего в брата первое, что попало под руку. — Бесчестный! Бессердечный! — от злобы дрожали руки, подсвечник полетел прямиком в голую загорелую грудь, которую пересекал шрам. — Хорошо тебе, шлюха? — рявкнул младший на нагую девушку, заслоняющую свое лицо и тело, содрогающееся в рыданиях, простыней. Лютер сразу же узнал густой черный волос, большими волнами растрепанный и стекающий с плеч. Это была невеста, почти жена, Карьего Глаза. — Я все тебе сказал. Ты, малолетний глупец, не способный даже в латах ходить, смеешь врываться и прерывать меня. Что ты о жизни знаешь! — наступал Грегори, подрываясь с кровати и, таким, каким был, голым и разгоряченным, двинулся на младшего. У того тут же поднялась рука в предупреждающем жесте, а потом Геральт врезал брату в нос. — А ты — высоченная эгоистичная тварь, не знающая, как держать себя в штанах. Ты должен переживать, утешить молодую вдову, а вместо этого пользуешься ее слабостью. Грязный, грязный эгоист! — парень не расслаблялся, как только Грег схватился и закрыл ноздри, смазывая медленно текущую красную струйку, то тут же получил под дых. — Я знаю что такое честь, в отличие от тебя. Ты не достоин быть главой отряда, пользуешься фамилией отца, творя беспредел и обесчестивая каждую вторую. И с принцессой ты сделаешь то же самое. Звонкий голос дрогнул, затихая. Карие глаза метнулись на девушку, застывая и осуждая. — Стыд вам. — юнец развернулся и рванул прочь, прикрикивая и на Люта, все это время боящегося вдохнуть. — С дороги! Лютер отшатнулся от огненного вихря в лице молодого графского сына. Уже не только он наблюдал за сей картиной, но и другие слуги высовывали любопытные головы из прохода в стене. Девушка кинулась к мужчине, потом обратно к постели, металась туда-сюда, лопоча неразборчиво. Рассудив, что стоит убраться подальше, Лют шмыгнул в комнату, спешно переворачивая и ставя бокалы, тут же выбежал из покоев. Вслед то ли ему, то ли Геральту полетела угроза и дикий болезненный рев. Страшно. Не столь от того, что произошло, а от того, что еще не случилось. Конечно, все, что он видел, выходило за рамки приличия, здравого смысла. Дальше могло быть хуже: битые стекла, выбитые зубы, а что еще ужасней, успей Грегори ударить в ответ, юнцу не жить. Голубой глаз не из тех, кто жалел и сочувствовал. Просто зверь, живущий в теле рыцаря. Он рвал другим глотки, они убегали, поджимая хвост. Своя шкура всегда дороже, ее хочется защитить и уберечь от хлестких ударов. Лютер понимал таких людей, сам будучи в их числе. Поэтому и убрался куда подальше — на кухню. Тут уже бурлили разговоры, наперебой журчащие, резкие. Кто-то ворковал о бедной девице, потерявшей свою репутацию и честь, другие шипели на Грегори и обвиняли его. В просторном помещении жарко и душновато, тепло от потрескивающий печи, затерявшейся в гомоне сплетен, немного успокаивало. Лют присел около нее на корточки, разглядывая, как поднимается румяная корочка на хлебе. — Не ходи к нему больше. — прошуршало над его ухом. Юноша дернулся, обернувшись. Рядом с ним кудрявый парень сел на пол, так же смотря на вальсирующий огонь. Лют молчал, юноша со шрамом тоже, просто слушая. Кудрявый поправил подол темной, выкрашенной в приятный луковый цвет, туники, сминая ее в пальцах. — Почему ты больше не служишь Голубому Глазу? — не удержался и все-таки спросил Лютер, хлопая светлыми ресницами. Было очень интересно. Он тоже хотел бы избежать службы у этого мужчины, но если не он, то другой будет страдать и получать по спине длинным кнутом для лошади. Пронзительные и холодные глаза, неестественного желто-орехового цвета, оторвались от созерцания и принялись испытующе, не моргая, смотреть в голубые. Вздохнув и покачав головой, кудрявый повернулся, снова одной только позой показывая уродливый след. — Захотел и не служу. — отстраненно хмыкнул он, но не отвернулся от Люта. Юноша почувствовал себя некачественной и облезлой картиной, рассматриваемую с каким-то недоверием и жалостью. Лютер молчал, не удовлетворившись ответом, но не давил, просто оперся подбородком на сложенные руки, отводя взгляд. — Меня самого вышвырнули, когда эта мразь узнала о моих связях с… — С женщиной? — сдавленно спросил Лют, резко повернувшись к кудрявому и больше не отводя глаз. Их глаза встретились, метнулась искорка из подпечка, недолго кружась и вскоре затухая. Слугам, конечно, не запрещалось любить, но многие господа не рады были узнать о том, что их прислуга тратит на кого-то другого свое время и силы. — Хуже, — почти одними губами ответил с трепетом полный тайн парниша. Взгляд тут же отразил в себе долгую боль и внутренний страх. — Он использовал меня, а потом сам швырнул за порог покоев, оставив на память клеймо: «нечистый». Лют непонимающе наклонил голову. «Хуже» он представлял только с замужними дамами или вдовами, хранящими траур. Но у его товарища оно было иным, непонятным, но очень горьким для него. Лют стал быстро перебирать в голове, кого еще можно любить, чтобы оказаться в черном свитке грешников и отморозков. Но кудрявый уже развеял одним словом все мысли. — Я полюбил его, получив все и в итоге у меня забрали больше, чем было. Мое проклятье — никогда не любить женщин. Удар молнии следовал тут же, все внутри Лютера всколыхнулось, разрываясь на сотни частей. Будто надув пузырь из мыла он лопнул и капли стекали и летели вниз, как улики. — «Полюбил Его…» — эхом прозвучало в голове. Голубые глаза широко раскрылись, обнажая всю удивленную и взволнованную душу, сокрытую за ними. Для юноши вообще чувство любви ограничивалось семейными узами, возвышенное чувство полета на крыльях ему недоступно — нужно работать, усердно и много. Девушки-служанки часто щебечут об этом, что мол, у них сердце так и пускается в пляс при виде их избранника, у Люта же оно начинало танцевать, когда можно было окунуться в мечты. Мечты — проклятье или благословение, и то и то. Каждый раз приносят что-то новое, могут подарить чувство, что живешь, а не существуешь, или вернуть то, что перестало существовать и пропало в рутине. — Может ты просто не нашел свою единственную. Жизнь не кончается завтра и ты же всяк полюбишь женщину, без этого никак, — легко касаясь плеча замершего молодого парня, Лют успокаивающе погладил его. Мышцы под рукой тут же напряглись, словно ждали удар или чего хуже. Лютер не понял, почему его руку сильно сжали, а потом уткнулись в нее лбом. Странное тепло шло от чужих рук. — Меня абсолютно точно прокляли. Ведьма, к которой ходила моя мать, поведала ей об этом, — тихо шепнул кудрявый, отпуская чужое запястье и поджимая колени к груди. — В тот день она сделала то, что ни один лекарь не мог, спас мою сестру от болезни, такой сильной, что она могла часами кровью кашлять. После этого я верю ее словам. Между двумя слугами повисла тишина. Жалящая и неуютная, несмотря на нежный запах свежего хлеба с зернами и уже слышный треск огня. Вся остальная прислуга успокаивалась и затихала, готовя ужин. А Лютер потрясенно смотрел на огорченного кудрявого. Он весь съежился, превратившись в комочек странностей. Растерянность никуда не делась и юноша недоумевал, как могут развиться чувства к… к такому противному человеку, тем более к мужчине. Для слуги не было естественным испытывать к другим мужчинам чувства, переходящие черту братских. Он думал, что так у всех. Может то, что было между кудрявым и его хозяином не более, чем похоть? Тогда что ж до сих пор грызет душу товарища?.. Грег с годами не менялся в лучшую сторону, все больше углубляясь в свое болото жестокости, не мог такой, как он, быть нежным по-настоящему. А рана на сердце у кудрявого явна свежа, все еще обжигала его. Лютер не знал, смог бы он полюбить и выжить после такого. Предательство — хуже смерти. Почему он так думает? Ну он видел и продолжает наблюдать за теми, кто пережил это и был жестоко отвергнут, смят в несуществующий клочок прошлого и выкинут. Они становились все тусклее и тусклее, пока окончательно не гасли или не находили кого-то нового, кто так же жарко зажигал в них пламя. А Лютер боится потерять свой изначальный внутренний свет, ведь его любили из-за него. Если перестали любить — значит бросили. Кто предавал, всегда предадут еще и еще. Не бывает такого, чтоб человек, швырнувший прочь чужую жизнь, не сделал бы этого снова, когда новая наскучит или раздражит. Мир был жестоким, но еще злее всегда оказывались люди. Смотря на очередного брошенного, радовался, что такого не было с ним, но и проникся жалостью. — У тебя есть имя? — шепнул юноша, протягивая руку к плечу второго слуги. Ему все же показалось неправильным звать его товарищем, при этом не зная имени. Ведь оно — символ личности. Так матушка всегда говорила, объясняя, почему не любит давать пустых кличек домашнему зверью. Каждое имя так или иначе отражает того, кто его носит, может рассказать больше, чем видно по обложке или наоборот, запутать и сбить. Лютер не забывал имен. Отдельные золотые прядки выпадали из хвоста и обрамляли бледные скулы, без полос и шрамов, за что Лют каждый раз благодарил Бога. Он все же не спеша коснулся сгорбившейся спины. — Нáбе… Дай угадаю, сейчас ты спросишь, кто мой новый хозяин? — хихикнул парень. Нáбе улыбнулся краешком губ, притягивая руку Лютера к ним. — Служу у младшего графа, как личный повар. Слышал ведь, что в прошлом году было совершено покушение на рыцарей после банкета? Геральт тогда тоже чуть не умер, но ему повезло, и «Черная роза» обошла его стороной. И та вспышка около ремесленнического квартала тоже, мне кажется, не была случайной. Понимаешь, к чему я? Жутко, ведь ты ходил к этому дьяволу. Неужели на тебе совсем никак не отпечатались его пытки? Лют вздохнул, с грустинкой смотря, как его пальцев касаются сухие губы. Опять промывали мозги всякой всячиной, еще и прыгал Набе с темы на тему. Что эта эпидемия, которую чокнутые сплетники раздули до покушения темного мага на целый батальон, что пропажа из самой крупной ювелирной мастерской большого золотого перстня и несколько новых больных, все приписали колдуну. Этот мужчина не насиловал его, никак не унижал, но и не был дружелюбным. Словно главным правилом его бытия было «око за око». И пока Лютер не нападет, то и сам не получит меч в горло. — Отпечатались. На спине есть, вроде шрам, — уклончиво ответил юноша. Он ежился от того, что чужие горячие пальцы прошлись по спине и попытались нащупать черные узоры. Но как только подушечки пальцев на миг точь в точь повторили их положение, Лютер взвыл. Резкая и совсем не легкая боль, похожая на укус ядовитой змеи, поразила позвоночник. Набе одернул руку, узрев исходящий легкий дымок от места его прикосновения. В глазах отражался пляшущий огонь и такой же яркий интерес. — Мне нужно идти, — боязливо пискнул Лютер. — Давай вместе. Мне интересно, что это, — тут же дернулся второй слуга и придвигался все ближе к юноше. Он был серьезен, даже очень, задумчив и будто в неземных думах о том, чем же могут быть метки его товарища. А Лют снова припомнил лицо колдуна, расслабленное, каплю надменное, и прислушался к тому, что происходит в его теле. Боль и жжение утихает, остается только не сильная пульсация и немного ноет ушибленное колено. И голова. Домик из идей все никак не хотел складываться. Лишь беспорядочные карты, с не пойми каким рубашками и мастями валяются в мыслях, а все никак не могут выстроиться. Мечется к одной идее, ей противоречит другая. Но все в итоге свелось к тому, что Лютер — игрушка в руках коварной матушки-жизни. Поддавшись уговору Набе, он все же прошел с ним в покои слуги, скромные и почти ничем не отличающиеся от каморки Люта, только потолок ровный, и приподнял рубаху, оголяя нежную кожу. А пока его разглядывали, не касаясь даже пальцем, любовался стеной. — Ладонь? — повторил вопросительно Лютер, выслушивая вердикт Набе, осторожно все же проведшему по краю отпечатка ногтем, очерчивая его размер. Колдун сыграл с ним злую шутку, незнамо зачем и почему ему это надо. Лютер хмурился, садясь на кровать и глядя снизу вверх на хлопочущего у маленькой тумбы Набе. Кудрявый уже потерял всю серьезность, возвращаясь в привычной меланхолии. Судьба — хитрая штучка, подстроила все так, что у него будет шанс задать один вопрос колдуну, может и последний, хоть был шанс и не получить ответ. Главное дождаться завтра, отъезда и пережить путь. Ночные лучи сменились на ясное утро, а Лют даже не заметил, уснув как был, без верха, на чужой постели в полном одиночестве.

***

Все началось с судорожных сборов и крика Грегори. Первая оплеуха за день досталась слуге из-за его кроткой просьбы проститься с матушкой, на что хозяин выплюнул ему: «Не заслужил. Пшел отсюда.» Эта новость так пронзила Лютера, заставила все сжаться, а потом, как бутон, расцвести фантомной болью. Лицо матери появилось перед глазами. Доброе и измученное ночными кошмарами, но улыбчивое и светлое. Такие же золотые волосы с редкими седыми волосами и темными у корней прядями. Тогда не успел, сейчас не позволили. Значит больше никогда. Третьего шанса, после второго, уж точно не дано. Синева родных глаз потухла, возвращая в реальность. Сейчас Голубой Глаз, стуча кулаком по стене конюшни, просил конкретного коня, отправленного в ночь перед этим на выгул в поля. Лютеру пришлось взбираться на лошадь и лететь через город до пастбищ за игреневым красавцем. У рослого и очень грудастого коня цвета мокрой земли была потрясающая молочная грива. Такого же оттенка становились волосы на голове у матушки, когда она пряла в свете свечей. А вот лошадка, на которой неуверенно сидел Лют, была совершенно обычная, рыжая, совсем без пятен, но, как сказал конюх — тяжеловоз. Она неслась рысью — хоть наезднику и было до чертиков страшно упасть с нее, он, вцепившись в узду, гнал ее вперед. По пути шептал лошадке о несправедливости. Что ему нужно на кухоньке работать, господам помогать, а он мечется туда сюда, еще и не дают ему увидеться с самым дорогим в жизни. А она, бедная, грузы обычно возит, а сейчас ее гонят в неизвестную даль, нагруженную заботами наездника и окружающих. Нет бы крупы молоть на мельнице, да таскать что-то, а не кого-то. Хотелось увидеть мать безумно, ныла даже челюсть, так желал Лют разразиться мольбами и просьбами. Но «нет» значит «нет», тем более, если это сказал Грегори — от слова совсем не жалостливый человек. Вернулся с конем, рыцарь забрал вещи, все котомки Грег повесил на рыжую гнедую кобылу слуги. Наконец все двинулись по широкой вымощенной мостовой. Горожане с воодушевляющими криками провожали новый отряд, который был провозглашен вторым избавительным походом. Выехав из ворот, Лют тут же повел свою кобылу по дороге, направляя безмолвно рыцарей за собой. Было сказано: ехать быстрее, они и едут. Ныне в отряде должно быть восемнадцать сильных, удалых и грозных рыцарей и один слуга, опять отвечающий за все, что не касалось драк и мечей. Вдруг, когда солнце опускалось за горизонт, со слугой поравнялась тяжело фыркающая лошадь и он прислушался, оглядываясь на всадника. Некий рыцарь в белом, доспехи, вернее одни наплечники и наколенники, будто из серебра, стоял на седле, а затем, балансируя, на ходу запрыгнул на Лютову кобылу. Неизвестный уселся близко к спине слуги, умещаясь с ним на одно седло. Неудобно, тесно, но ведь и не пожалуешься. Тело юноши будто прожгло сковородой. Непонятный, скрытый, хрипло выдыхающий голос над ухом вызвал страх и недоверие. Даже мужчины позади всколыхнулись, а вдруг разбойник! Тогда и самого Люта могут задеть по случайности и уж тут пиши пропало. — Все, кыш. Скачи прочь! — шлепнул рыцарь в белом своего коня рукой, и тот понесся назад, вздымая облака пыли. Наконец, неизвестный стянул капюшон. Хватая поводья и разворачивая гнедую мордой к отряду. — Покажись. Кто таков? — рявкнул Голубой Глаз, выставляя вперед меч и тут же его опуская, потрясенно смотря на парня. Молодые черты лица и светящиеся азартом и торжеством темные глаза. Черные локоны плотно связаны в торчащий хохолок. Восседал он как белоснежная певчая птица из дальних краев. — Я же говорил, что смогу! Что сбегу, что приду и свершу то, на что решился. — вскричал Геральт, поддаваясь вперед и вжимаясь грудью в совсем хилую рядом с ним спину. Мальчику в этом году семнадцать лет от роду исполнилось. Совсем молод, но уже силен, хоть и не выглядит, как бык, ему еще так рано умирать… А ведь добрался сюда, проскакал на лошади один одинешенька и нагнал отряд старшего, хитрец. — Я люблю принцессу Алиту. Покончу с чудищем и колдунишкой, что держит ее! Вызволю. Даже если вы все струсите. Нет у меня к тебе доверия, брат. — говоря это, смотрел перед собой. Сильные руки Грегори затряслись в гневе, Лютер сразу съежился, прячась от злого хозяйского глаза. А вот младший граф только расправил плечи, направляя кобылу шустрым шагом вперед и усмехаясь, когда Грегори, поравнявшись с ними, захлебывался своей слюной и орал ему почти на ухо про то, что отец закопает его вместе со всем отрядом в придачу. Но парень не слушал, улыбаясь широко и, состроив глупый взгляд, разглядывая рыцарей и затихающего брата. Он негодовал и был взбешен, всеми фибрами души готов возненавидеть младшего. Графский сын стал двадцатым рыцарем в отряде, конечно, не совсем оговорено и легально, но кто ж остановит молодое и страстное сердце от совершения подвигов? На первой же остановке у крошечного ручья, когда над головами сияла полная луна, Геральт рассказал, что сбежал из своих покоев, послав слуг нагреть воды. Шмыгнул в окно и добежал до оговоренного места встречи с кузнецом, одолжившим лошадь, а потом он тут же устремился в погоню. Никто его не прогнал, да и уйти то он не мог: лошади нет, пешком не отправишь. Вздохнув, Грегори все же приказал двигаться дальше, когда лошади напились воды, а рыцари размяли затекшие спины. Путь был нелегким. Остановки было решено делать через два дня и две ночи, чтобы сократить их число и сэкономить время. Небольшие деревеньки мелькали мимо, в некоторые посылали Лютера за хлебом и провиантом в дорогу. Рыцари не шиковали, не ужинали каждый день жирными кабанами, а скромно обходились буханкой на каждого и окорочками. Лютеру было только в радость не стоять у казана или походной сковороды часами, а просто метнуться к мельнице или какому-нибудь торговцу и купить еды. Второй отряд был менее требовательным, но таким же шумным. Все рыцари галдели, делились своими подвигами, как рубили головы разбойников, спасали девушек и помогали добрым деревенщинам. А слуга и Геральт тихонько ехали впереди, иногда, конечно, молодой граф что-то тихо бурчал или обращался к Лютеру, но разговоры были односложными, короткими. Тихо было на душе у слуги. Никаких буйных мечт, пылающих в воображении картин, где он, как герой, размахивает руками и в одиночку сражается с чудовищами. Или мирных эпизодов, где он на кухне выпивает чай и не знает бед, не видывал крови и грубостей и не ощущал горящих дущащих рук на своей шее. Новый ясный вечер обволакивал своим спокойствием, голубое небо не обещало туч. Вереница лошадей въезжает в одну из далеких деревень и самую последнюю перед глухим и безлюдным отрезком пути до гор. Там из крохотных окон обшарпанных домишек на них глядели заинтересованные глазки детей и взрослых. На удивление, в такой глуши был даже постоялый двор. Небольшое и неприметное здание всего в два этажа с уютным двором, на котором выпячивающие грудь петухи клевали зерно. Слуга сравнил их с рыцарями, такие же самодовольные хвастуны. Лютер отворил перед своим сэром двери и рыцарь вошел в тускло освещенный зал, тут же ставя на столик мешочек деньжат. Хозяин дома пригласил всех в большой зал и крикнул своим прислугам. Отряд встретили с почетом, наливая красное вино в бокалы и рассаживая за дубовый стол. — Ты, это, сгоняй да попроси нам еще мяса, — строго икнул выпивший Грегори. Он обнимал брата за плечо, то и дело тряся и спрашивая о всякой ерунде. Уставший с дороги Лютер повиновался и появился в дверях вместе с другим слугой и парой тарелок. — Господин, извольте отведать. Свежая копченая свинина, — положив блюдо перед Грегори аккуратным веером, Лют хотел сделать пару шагов назад, но его притянули вперед за затылок. Твердая рука уткнула его в стол с грохотом, лоб затрещал. Голубой Глаз будто намеренно сильно ударил его о дубовую поверхность, став трепать волосы на голове и елозить ею по столу, кажись хвалил. Только очень болезненной была эта похвала. От неожиданности, Лют схватился за чужую руку, неуверенно старался оттянуть мозолистые пальцы от себя, взмолился. — Прекратите, пожалуйста! — взвизгнул слуга. За это получил подзатыльник и снова хлопнулся о столешницу. На старой скатерти остались красные пятна, а Грег сдавил щеки слуги в руке, поднося к себе и обдавая ужасным перегаром. Короткие ногти впились в тощие скулы, а голубые глаза наполнились мольбой. Не остановился бы, не дерни Геральт его за рукав. — Че? Жалеешь его? Понятно теперь, что не водишь девок в дом. Ток принцесска тебе тогда на кой? — вся столовая заполнилась хриплым и надрывным смехом. Рыцари глядели друг на друга и снова принимались смеяться, чокаясь и залпом опрокидывая в свои глотки новый бокал. Лютеру стало мерзко и неприятно. — «Что ж в вас ни капли доброты и чести, хваленые рыцари!» — желал воскликнуть слуга и с такой же злобой хлопнуть по чужой руке чем нибудь тяжелым. Но только прохрипел, когда его под грудки схватили и уволокли из комнаты, словно мешок тряпья. Он увидел изумленного Грегори и его сослуживцев, которые навеселе завели протяжную песню о женских сердцах. Геральт рычал от досады и обиды, заводя слугу в приоткрытую дверь и захлопывая ее. Мальчишка был в плохом расположении духа даже с утра, сейчас чернее тучи выгребал что то из сумки. Твердил же всегда брату, что любит одну единственную до коликов, а он насмехался, еще и так грубо. Люта Геральт толкнул на узкую кровать, заставляя сесть и облокотиться на стену. — Крыса, — констатировал черноволосый, отдав Люту сверток бинтов и кивая в сторону доносящихся издали голосов. Со лба на нос слуги текла тонкая полоса крови. Сидели в маленькой тусклой комнатушке. Молодой граф не изъявил желания присоединиться снова к другим, а остался с Лютом. Геральт восседал на дубовой столешнице, глядя на то, как слуга осторожно затягивает на себе белую повязку. В ушах трещало и звенело до сих пор, после того, как Грегори сильно приложил его головой. Непонятно почему, но в груди роилось предчувствие, скручивающее беспокойство. Сложив бинт на тумбу, Лют выжидающе оглянулся на молодого господина, тот только махнул рукой, мол, «меня-то тебе бояться нечего, делай, что хошь.» В тихой комнате при свете лампады растрепанные волосы Геральта казались бордово-черными и переливались чистым блеском. Он все молчал, не утешал, но снисходительно качал головой. С кряхтением, слуга улегся на краю постели в той части, где должны были лежать ноги. Поставив стопы в сапогах на пол и лежа только туловищем на кровати смотрел в одну точку. Он не знал, можно ли заговорить, пригласить спать или удалиться восвояси. Просто с опаской поглядывал на крутящего кольцо парня, все так же застывшего и думающего о чем то своем. Он обязательно отплатит ему за доброту. Может, предложит не сражаться и остановит прежде, чем горящее сердце ринется в бой. «Хм, Горящее Сердце… Сэру Геральту бы очень пошло. Если он выживет, то его так и назовут и будут славить. А меня бы просто звали «какой-то помощник великого рыцаря». Но зато звали!» — от горячих аплодисментов поток дум двинулся дальше к мерзким видениям мертвых тел, среди которых, на дне ущелья, покоился и молодой граф, Голубой Глаз и рядом их средний брат, давно погибший, как герой для королевства. Там же, где-то поодаль, гнило бы его собственное исцарапанное тело. Юношу не удивило, что он в последнее время стал думать о смерти так, будто она была не больше, чем простая разбитая тарелка. Привык или просто старался не замечать. Лучше уж было не замечать, потому что привыкнуть к смерти нельзя, она хоть и будет витать в жизни, мерзко напоминая о себе и жаждая заполучить в свои когтистые лапы, все ж редка. Никогда не станет тем, что приносит утро или забирает ночью удачный день, всегда останется тенью и редким печальным явлением, если, конечно, это не жизнь гробовщика или темного мага, чей дракон обедает бесстрашными смертниками. Но в обычной жизни нужно думать о настоящем, а не загадывать цвет своего похоронного платья, который, ожидаемо, черный. И Лют перестал об этом размышлять засыпая. Этой ночью Геральт не подошел к постели, оставаясь спать на неудобном столе, скрючившись. Далекий хохот успокаивался и наступила ночная тишина.