Под крылом ворона

Утром разразился дождь и, как молния и гром, в постоялый двор ворвались два рослых рыцаря в латах, насквозь промокших и холодных. Летние грозы были бы теплыми и приятными, не находись они в грузном железе и не проезжая полкоролевства за два дня. — Здесь остановился сэр Раве́наз? — грозно вопрошали посыльные, стуча по столу кулаком, что аж ваза затряслась. Хозяин быстро вызвал маленького мальчика, который понесся к покоям Голубого Глаза. За окном ржали недовольные лошади, копытами разрывая землю и с завистью глядя на укрытых под навесом конюшни и распряженных сестриц. Грегори хмуро выполз из спальни, здороваясь рукопожатием с рыцарями. — Что вы тут забыли, ребятки? — усмехнулся он и приказал подать им чаю. Потом посмотрел на ничуть не веселых и не улыбающихся товарищей и посерьезнел. — Стряслось что? — Да знаешь, проблема тут. Брат твой пропал, испарился. Здесь он? — устало отвечал самый высокий мужчина, потирая глаза. И теперь поместье пронзил громкий рев Голубого Глаза. Голос можно было услыхать, наверно, даже за стеной сплошного дождя. Он звал Геральта. На удивление, сквозь сон и закрытую дверь, юный граф не расслышал криков, но уже вставший и тихонько глядящий на дождь за окном Лютер прекрасно распознал недовольный тон своего сэра. Слуга подошел к Геральту и коснулся его плеча, тормоша спящего. — Вас желает видеть брат, — отрезал он, но парень лишь лениво приоткрыл свой глаз и сонно проговорил что-то вроде «пусть сам сюда идет или катится прочь…». Ничего слуге не оставалось, кроме как самому, заклеенному бинтами кое-как, явиться к господину и разъяснить, отчего не спускается младший. Не хотелось попадаться на глаза никому, но это его работа; следует терпеть, если хочешь жить. — Господин, почтенные сэры. — тихо начал Лют, переминаясь с ноги на ногу у дверного косяка. — Сэр Геральт передавал, что желает потратить еще времени на сон и просит вас, коли дело срочное, явиться к нему самим. С этой секунды все завертелось. Вспышка гнева хозяина, спорящий с ним Геральт в своей домашней одежде, а потом стройные промокшие рыцари, вытаскивающие молодого графа из комнаты и забирающие его вещи. В глазах Геральта сверкало отчаяние, боль, словно его ведут на виселицу. Сердце мальчишки рвалось из груди, тускло переливалось под ливнем и не могло утихнуть. У него забирают путь к мечте. Снова на слугу накатила грусть, как тогда у конюшен. Неужели того из рыцарей, кто хоть на миг посочувствовал слуге, собираются выдернуть из жизни, как прощальный сон. Сначала Геральт упирался, бил по сапогам ногами, размахивал руками и кусал чужие пальцы, пытающиеся заткнуть его. Силы пылали в нем, разжигали и распаляли, но дождь за окном постепенно остужал пыл. Утих за окном ураган и беспокойство Люта. Он глядел, как уезжают прочь, обратно к королевским стенам, двое воинов и мальчишка вместе с одним из них на седле. Вот и спасать его от смерти больше не надо. Но и Люта спасти больше некому. До того, что станет с Геральтом сейчас дела не было, все кристально ясно: выговор и какое нибудь не слишком серьезное наказание. Люту бы о своей судьбе переживать, но и о ней он догадывается, все ведь как дважды два. — Да уж, — выдохнул он, оторвавшись от подоконника и заторможенно продолжая складывать в дорогу своего господина. — Теперь веселья у дракона не будет, одну игрушку украли. Улыбнувшись, но тут же выдергивая из головы такие скверные и неправильные мысли, слуга закрыл за собой дверь. Рыцари курили снаружи, а местные мужики запрягали коней, самых крепких нагружая мешками сухарей, резаных копченых ножек и прочей едой, которая плохо портится. Охотиться и останавливаться будут чаще, участятся и недовольные возгласы Голубого Глаза, без этого никуда. Светлые волосы промокали под моросящим и пробирающимся за шиворот дождем. На улице поначалу было неуютно — может, этому еще способствовала молчаливая обстановка и хмурые воины. Незаметно, как в пурге из листьев, срываемых ураганом, закрутилось время. Потихоньку погода стала выправляться. Вот они только покидали деревеньку, ехали по полуразрушенному мостику, замелькали дни и ночи, и уже они, как бы это было не страшно, видели впереди потрепанный ветром шатер. Великие горы, древние, как сама земля, смотрели на людишек свысока, хвастаясь белесыми пиками и яростными ветрами, которые обдували их. Жара стояла страшная, зной душил и раскалял доспехи. Многие сбросили и нагрудники, и сапоги — и вообще хотели все с себя поснимать, лишь бы не превратиться в тушеных цыплят в собственном соку. Лют направлял лошадь вперед, помнил, что за палаткой, на противоположной стороне тропки, меж стволов кроется огромная река. Он разглядел ее и на карте и тогда, когда в прошлый раз оставался с отрядом в этом месте на ночлег. Эта речка спускалась с гор, затем растекаясь в даль и ширь. Слуга повел всех к ней, крича, что там и лагерное место близко, и спасительная холодная вода. Рыцари, не слезая с коней, но отвязав от них котомки и мешки, бросились в воду. Лошади фыркали, окунали морды в глубокую реку и даже заплывали дальше от берега на середину. Течение совсем медленное, Лют назвал его ленивым, что совсем не походило на горную реку, причем единственную в округе. Может, колдовство тому виной, что бы ненароком не смыло что-нибудь или наоборот, когда придет время, обрушилось бы огромной волной на неугодных. Лют плескаться не стал, только окунулся разок и поплелся к шатру, раскрывать его и ставить другие. Не хотелось ни есть, ни спать, ничего. Просто убраться отсюда. Острее в памяти стали воспоминания о болезненном падении и предшествующем ужасе в лице крылатого змея. Плечи сами собой дернулись и одна из палок упала, пришлось, скрепя зубами, переделывать начатое. За обедом рыцари перенесли нападение на ранее утро или позднюю ночь, они не определились. Но все как один говорили, что лучше времени для осады нет и не будет. Потому что на рассвете, когда первый луч пробьется сквозь редкие облака, маг либо ляжет спать, укрываясь подальше от света дня, либо еще не проснется, так как живет вольно и вставать рано ему незачем. Время до заката пролетело быстро: сготовить, подать, унести и помочь с чем только можно и нельзя, а вот как только сгущаться сумерки стали и небо разрезали лучи закатного солнца, на тело накатила дрожь. Лют сидел и занимался чисткой и подточкой меча Голубого Глаза, на каждый шорох отвлекался, подскакивал, а потом с тихой руганью под нос садился назад. То ветка упадет, из рук падал меч на траву, а ноги готовы бежать, то белка проскачет, а сердце кульбит пропишет мама не горюй и на место вернется, мол, «чего, а я ничего», снова дальше стучит. На сотый раз, когда даже от обычного сопения лошади Лютер чуть ли не бросался наутек, ему надоело сидеть и бояться сам не знает чего. Это он себя накрутил, значит ему и раскручиваться. Шаг, другой, он уже медленно, перепрыгивая с валуна на валун, двигался вверх по течению воды. Пока глаз видел легко пылающий костерок лагеря из-за мощных крон и слышал даже, как переговаривались тихонько рыцари, все было хорошо и он не потеряется. Приказ был не тушить до утра, значит и не потушат, а он и вернуться успеет. Журчанье напомнило детские годы. И Лют завел тихий разговор: — А тот ли это ручей. Кажется, кажется, вижу исток там вдали! Ах, был бы ты здесь, отец. Я бы смог тебе все показать, рассказал бы, что стряслось с твоим сыном за долгие годы разлуки. Как я оказался тут и как думаю о всякой ерунде. О волшебнике, что, возможно, забыл уже меня, о драконе — большой зверь такой, летающий. Может, ты и читал где про него. Хотя как мог ты, ведь все работал и работал, без продыху ты, до смерти. А я, глупый, верил же, что письмо дойдет до получателя, а не сгорит вместе с фонариком в поднебесье. И не говори — глупее только бараны, шарахающиеся от кошки, — юноша сел на большой плоский камень, развернувшись спиной к костру и смотря на редкие листочки, плывущие в далекое никуда. Говорил с пустотой. Но малейший шорох или волнение за спиной заставляли обернуться и все оглядеть. Вдруг что прискачет за ним, а он задумается и не сможет спастись. Птицы спали так же, как лес, кони и, впрочем, все, кроме часовых и юноши. Так что некому было выскочить на него из тьмы лесного покрова, только мошкаре, и то она уж ленилась совсем. Ни одного комара, ни одной живой души в округе. И не могли увидеть, как с тонких плеч вниз соскальзывает рубаха, потом рядом падают и портки, а сапоги остаются рядом с кромкой воды за кривым пнем. Повязки со лба и рук снял, засовывая в обувь. Лют сдернул с волос ленту, завязывая зубами на руке и двинулся по мелководью глубже. Мелкие камешки щекотали ступни, а холодная вода бодрила, будто и не летняя теплая ночь стоит, а промозглый вечер. Оказавшись по пояс в прохладной, но не до судорог в ногах, водице, окунулся. Тихо, чтобы его плеск не привлек никого, даже дозорного, поплыл выше, то и дело ныряя и выплевывая в воду пузыри. Тихое курлыканье капель и редкие глубокие вздохи разбегались по округе. Слуга, сидя по колено в воде, отжал волосы, потом снова промокнул их в воде. Усилий, чтобы оказаться на другом берегу не понадобилось много. Течение уж больно милосердное было. — Потом гадание свое продолжишь. Спать иди, — послышался уставший томный голос мужчины, после чего говорящий зевнул. Лют дернулся, быстро прячась под ближайший камень так, чтобы незаметно было, что он тут. Резкий всплеск не заинтересовал никого, одежда шуршала поодаль и никто не приближался. Лют затих, слышнее было воду, чем его дыхание, только бешеное сердце так громко билось в груди, что хотелось схватить его и остановить наконец. Будто оно выдаст незнакомцам его. — Я мракокрыл, мне можно. Сам иди. Вам, людям, полезно, — отвечал второй спокойный голос, рыча непонятно пару секунд, а потом тоже затихая. Донесся тяжелый мужской вздох. Шаги и шарканье колец — или, возможно, брони, — отдалялись. А вот усталое сопение все еще раздавалось сверху. Скрежет о камни когтей, а потом широким чем-то ударили по водной глади, оглушая и мелких рыбешек, и слугу. Шипящее существо все продолжало рокотать, будто молясь еле слышно, или колдуя. Лют закрыл ладонями рот, чтобы ненароком не вдохнуть слишком громко. Высунувшись всего на чуть-чуть из-за камня, он хотел одним глазком взглянуть, что же это такое хрипит, шипит и колотит по воде, как веслом. Любопытство кота сгубило. — Покажись! Давай же, снова! Дрянь, — заревело огромное и черное, окутанное позолоченным блеском. Снова шлепок по воде, но теперь уже широкой когтистой лапой. Лютер чуть не отпустил руки и не упал копчиком на камни. Перед ним, в шагах пятнадцати, крылатая ящерица пялилась в водные круги, на них, видимо, и кричала. Медленно, но по лопаткам, по позвонкам, до юноши дошло, что он там, где быть не должен, а тот мужчина, с которым обмолвился словом дракон, был колдуном. Сердце ушло в пятки. Они ведь так близко к лагерю! Мигом обернувшись и сощурившись, Лютер застыл в страхе. Мелькающую то и дело огненную точку было почти не видно, он уплыл слишком далеко, увлекшись разговором с самим собой и подбиранием мелких камушков со дна. Как только его не услыхала эта ящерица. У нее нюх и слух ого-го! Два золотых снизу крыла распахнулись, накрывая тенью ближайшие камни, а потом захлопали. Дракониха развернулась на одном месте, не поднималась в воздух, а бросилась в воду стремительнее гарпуна. Фиолетовые глаза засветились около дна, а потом из фонтана брызг на берег вылетела дымящаяся рыбина и шлепнулась на камень. Лес гулом вторил рокоту дракона, вылезшего из воды следом и подставляющего морду под вышедшие только что лучи луны. Развернув крылья она так и стояла, закрыв глаза и вслушиваясь в покой, в шепчущие ночные лучи. Хвост-кувалда из стороны в сторону раскачивался, сшибал камушки на дне и мелкие водоросли. Со стороны слуге показалось, что на темной морде, около золотых чешуек, в виде не то слезинок, не то звезд, и вправду появились соленые дорожки. Но дракониха тряхнула головой и с закрученных вниз рогов полетели капли. Она морщилась, недовольная чем то, совсем как человек. Лют уже выдохнул, сильнее прижимаясь к еле теплым валунам. Еще чуть-чуть выждать и можно будет сбежать, будто не было его тут и не видел он никаких драконов и не слышал ничего, а просто прилег и случайно задремал. Свет грозных глаз вот думал иначе, подмигнув ему. Все ухнуло. Нет, не показалось ему. Это не могло быть игрой света или чем то еще, такой яркий блеск фиолетовых зрачков в бледных глазницах не спутать ни с чем. Чудище, что миг назад стояло к слуге спиной изогнуло шею и глядело прямо на него, мигнув одним глазом. Оно видело его! Чуяло и смотрело, казалось, в самую душу своими неестественными глазами. А потом, схватив в лапы рыбу, просто упорхнуло, разбрасывая воду повсюду. Сердце не хотело снова биться, замерло, пока последняя капелька не булькнула. Лютер бросился бежать обратно, шлепая босыми ногами по камням и иногда поднимая ворох брызг. У лагеря он оказался в мгновение ока, на ходу накидывая на себя одежду, сапоги держа в руках. Строй рыцарей оглянулся на него и каждый считал своим долгом высказать недовольство, а Грегори подошел вплотную, зло дыша. Ударил слугу в грудь ладонью, толкая назад и рыча: — Сукин сын, ты где ходишь? Взял кобылу свое и потопал, один ты тут еще не готов, — Лют только кивнул, бросаясь к своей гнедой и под грозным взглядом вскарабался на седло. Отряд выступил, спешно продвигаясь на лошадях к башне. Шаг за шагом было все труднее вдыхать, душило предвкушение и животный страх, натягивающий струны внутри каждого из рыцарей. А в слуге все трепетало. Величие башни, широкие и черные провалы окон виднеющиеся в вышине раннего утра. Лишь легкая дымка дрожала вдали, так же, как дрожало все в слуге.

***

Волтер лежал на широкой кровати, находясь в легкой дреме. Дневную одежду не сменил, оставаясь в шароварах и в рубахе с короткими обрезанными рукавами. Его дракон, уложив голову на подушки, читал свежую книгу. Когтем легко подцеплял страницу за страницей, увлеченно глотая написанную историю и то и дело выдыхал струйку огонька в лампаду, делая горящий фитиль ярче. Сквозь сон маг слышал гневные оклики и лязг железа — доспехи. — Дыхни огнем на лестницу, будь добра. — сонно пробурчал колдун, закрывая голову подушкой. Еще даже рассвет не наступил, а к нему в дом ломятся, не удосужились чуть подождать, неугомонные. Потягиваясь, Нага дошла до двери и раскрыла ее широко. Поддалась она со скрипом, давно уже нужно смазать, но лапы не доходят. — Там всего пять, — изрекла дракониха, вглядевшись в темноту, потом обернулась, заглядывая в зеркало. Моргнула. — По твою душу пришло больше, — усмехнулась, буйное фиолетовое пламя обрушилось на рыцарей рекой, оплавляя доспехи и заживо сжигая тех, кто шагал впереди. Истошный вопль донесся из-за двери, Нага предпочла наглухо ее захлопнуть. Волтер только поморщился недовольно, стоная, потому что весь день, проведенный на ногах в бессмысленных блужданиях по большому базару, не дал результата и туда придется вернуться снова. А сейчас болезненные крики эхом раздавались в башне, влезая в чуткий сон. Дракониха уже снова подминала под себя покрывало, как с балкона на пол влетела стайка горящих стрел, которые рассыпались на мелкие искры после столкновения с полом. Хвостом Нага шустро смела их в сторону, стараясь и затушить, и уберечь все, что может вспыхнуть. Особенно тщательно она припрятала книгу, прежде чем кинуться к балкону, раскрывая золотые крылья. Новый град из стрел сверкал в еле желтеющих небесах, но не на того дракона напали эти глупые рыцари. Одним легким плевком все металлические наконечники попадали вниз, встретив сопротивление и потеряв свои хвосты в драконьем пламени. Нага шикнула на снова удобно устроившегося мага. — Тут тебя убивать пришли. Эй, мастер Волтер, кому говорю, — дракониха стянула с него одеяло зубами, невинно сверкнув глазами перед сердитым другом. Тот просто пришел в бешенство, откинув прочь все спальное белье и вскинув руку вперед. У пальцев начала собираться темная густая энергия, пляшущая и виляющая туманными хвостами. С пола поднимались стрелы, а потом, как по команде, ринулись вниз, сопровождая мага и его ножен, пролетевших через всю спальню следом. Черные вороньи крылья сливались с уличной темнотой и очерчивали на грубой стене башни силуэт колдуна в ореоле из полыхающих полос. Пара факелов горели в руках у рыцарей. Вперед выступил Голубой Глаз, так как именно он являлся главой отряда. Остальные наставили мечи на Волтера, кто-то закрывался от его блуждающих глаз щитом. — Мы, рыцари короля этих земель, пришли мстить за погибших братьев наших. За принцессу, что ты заточил, гад! Ты… — последнее что он смог произнести. Волтер кинулся на Голубого глаза, вместе с ним взметнулись и стрелы. С остервенением втыкая через нагрудник свой меч, колдун наблюдал, как одна из стрел вонзилась в видящий глаз рыцаря, проходя насквозь, другая вошла точно в печень. Грегори рухнул. А остальные горящие стрелки одна за другой полетели в воинов. Они уклонялись, но некоторые не успевали. Низкорослый мужчина юркнул за спину слуги, но его не обошла напасть. Взвизгнув, Лютер упал на колени, пропуская над собой стрелу, влетевшую точно в шею рыцарю. С хлюпом, он упал почти на юношу, но тот поспешил унести ноги, стремглав убежав к башне. Падая на песок, ощутил вибрацию земли. С башни спрыгнула дракониха, сотрясая всю поляну и оглушая ревом всех вокруг. Животный рык сбил с ног пару вояк, отбрасывая, и трепеща в кронах. — Жги, — скомандовал колдун и отступил на пару шагов, наблюдая за тем, как Нага распахивает крылья и упирается хвостом в землю. Из пасти, распахнутой навстречу новым огненным снарядам и полной острых зубов, разлетались языки пламени, съедая всех рыцарей, расплавляя в лужу их броню и уродуя лица с беспомощными выражениями. Быстро и болезненно они умирали, даже не успевая выкрикнуть молитвы. Кони в страхе заржали, не успевая сбежать от пламени, горели вместе со своими наездниками. Оставляли после себя горстки пепла, обугленные тела, которые не походили более на человеческие, да остатки зубов и костей. Лютер прижался спиной к железной калитке заборчика, закрывая глаза и глубоко вдыхая. Быстро подступил кашель и желание выплюнуть наружу весь ужин. Горелое мясо и вздыбленные клочья земли смердели, а утренний ветерок только разносил черные облака дыма и сажи. Копоть и смерть кружили вокруг, пока луг продолжал гореть. Сухие пучки один за одним вспыхивали фиолетовым, быстро сгорая и начиная тлеть. Колдун резким взмахом положил конец пожару, заморозив и пламя, и, казалось слуге, время. С неба на короткие волосы цвета старого сена падали крупные хлопья пепла. Лют смотрел на мага, не отрываясь. Черные пряди стали почти не видны за слоем налетевшего с неба гарева, который Волтер поспешил стряхнуть с плеч и головы. Дракон тоже отряхнулась, как собака после купания, разбрасывая остатки пепла вокруг себя. — Да они в край ошалели. Приходят сюда, машут мечами, будят меня, черт знает во сколько, а потом дохнут так же быстро! Не удосужились найти никакую защиту, никаких артефактов, голяк да и только. А после этого я стою на пепелище и страдаю, милостивый Всевышний, ни поспать, ни отдохнуть. Будто мало мне проклятья! — Волтер стал кричать на всю поляну, пиная особо крупные куски земли, видимо, не до конца спустив гнев на ораву рыцарей. — Сама посуди, что за жизнь, когда продыху не дают. Я же не каждый божий день жгу им деревни и краду жен! Одной принцесской меньше, другой больше, зато какой, — колдун махал руками в воздухе, указывая на балкон башни, где виднелся маленький зеленоватый силуэт, заливающий пол своими слезами, горько плачущий по снова умершим рыцарям. Если б могла остановить их, сказать, что хоть и погано ей, но не стоит она десятков жизней. Слишком высокую цену за нее батюшка платит, а ей стыдно и горестно, что не вышло еще ни у кого вызволить ее. Нага фыркала, то и дело чихая от того, что чувствительный нос забивается сажей и ошметками пепла. Говорила Волтеру еще с вечера, что спать надо, а не шататься до полуночи по лавкам и искать какой-то гребень. И главное, не себе искал — Алите. Он все пылал светлой, насколько это возможно, учитывая, какая кровь льется у него в венах, надеждой, что обретет с ней счастье. Дарил ей всякое, мелочи, безделушки, перстень вот золотой преподнес, а она нос воротит. Дракониха понимала, что не каждый смирится, еще меньше смогут понять, и только одному суждено действительно полюбить. Но никак не принцессе. Стремился ее дух к другому — к свободе, искренности, а не фальши и вечному заточению. — Ну что ты такой злой. Перекусить хочешь? — вильнула перед собирающимся пойти в дом магом Нага, хвостом тыкая в остатки прожаренного тела. — Мясистые такие, крепкие. М-мм-м. — Волтер скривился, открывая рот в брезгливой и злой гримассе. Покачав головой, словно искореняя эту противную картину из головы, огрызнулся. — Ты что несешь?! — колдун со злости пнул чей то череп, который отлетел от тела и как мяч покатился в сторону. — Ой-ой-ой. Пошутить уже нельзя, — закатила глаза дракониха и зашагала прочь, подметая и сгребая останки в кучу. А колдун побрел к башне, глядя в землю под ногами и не желая даже видеть все, что его окружало. Но у двери, вместо ее ручки, уткнулся глазами в замершего и еле дышащего Люта, спиной подпирающего шершавые доски. — И ты снова тут! — воскликнул Волтер, уже не зная как успокоиться и перестать негодовать. Да, колдун может и ждал бы его, но не вот так! Не с группкой бесполезных рыцарей и не настолько рано. Может Волтера и звали люди извергом, но даже ему хочется валяться в теплой постели, а не вылетать с балкона, калеча вояк. Лют растерялся, ведь последним словом в ту ночь было «Буду ждать тебя снова», но в тот миг слуге, конечно, показалось, что все это привиделось или приснилось в голодном бреду. Сейчас колдун перед ним зол, даже очень, и Лют понимает почему. Все, что произошло, было причиной этого. Резко он схватил слугу за шиворот и поволок прочь от двери. Тот только перебирал ногами и хватался за его пальцы крепче и крепче. Наконец, в шагах двадцати он швырнул юношу перед собой, заглядывая ему в глаза. Лют осел перед мужчиной на колени, вскидывая голову и с мольбой вглядываясь в чужое лицо. В светлом небе глаз читался ужас и неподдельный стыд, отчего маг скривился сильнее, наставляя на юнца меч. Его острие уткнулось в нижнюю прикушенную губу, заставляя разомкнуть сжатые челюсти. — Что удумал? Ишь, у двери он сел. — колдун продолжал давить мечом так, что Лютеру пришлось лечь на пыльную тропку, пачкая золотистые локоны в саже. Волтер, казалось, не мигая, уставился на него, ожидая слов, а юноше думалось, что в ожидании его собственной смерти от сердечного приступа. Волтер сделал шаг вперед, расставляя ноги и зажимая меж них чужие бедра. Люта стала бить мелкая дрожь от вида нависающего над ним мага и кончика меча, поблескивающего перед глазами. Чужие смерти сразу ушли на второй план. — Да он в гости напрашивается, Волт. Ну как ты не понимаешь. — хохотнул дракон, высунув голову из-за плеча друга и тоже уставившись на слугу. Как оказалось, крылатая ящерица немногим выше колдуна, его макушка была почти на уровне плеч чудища. — Прошу, простите! Все зря было, и шли зря, и, и терпели все это зря. Только вас потревожили. Стыдно очень, простите, Ваше Магичество, умоляю вас. — Лютер в порыве страха не заметил, как руки схватили лезвие меча. По ладоням потекла красная струйка, окрашивая рукава и бледную кожу. Юноша хмурился, продолжая лопотать извинения. — Ради всего святого, я что угодно для вас сделаю, пощадите. Как отблагодарить вас? Что сделать? Его перебил строгий голос Волтера, старающегося вытянуть свой клинок. — Меч отпусти, — скомандовал он, и когда пальцы разжались, он подал свою ладонь. Видя, что слуга тормозил, не решался принять помощь, сам, не брезгуя, вцепился в его ладонь, смазывая кровь. Колдун вытянул Лютера ставя его на ноги и теперь смотря на него на одном уровне. Лют вгляделся в чужие глаза, не отпуская руки, сжимая ее, как спасительную ниточку. На левом сером глазу растекалось черное пятно, зрачок выходил из берегов. Как метка, цвета дегтя, в волосах тоже была чернота, как заражение темнотой. Опустив взгляд понял, что пальцы, которые он сжимал, тоже абсолютно черные, как и ногти, а вены, жилки, выступающие на коже — еще темнее. Но уже у локтя тьма расступалась, полосами и языками являя загорелую кожу. На другой руке, сжимающей меч поодаль от слуги, такого не было. Не думая, Лютер поднес к губам чужую ладонь и поцеловал, как будто общался с кем-то из знати, расцеловывал тьму чужой кожи в благодарность за то, что его пощадили. — Не нужны мне твои извинения. Имя свое скажи и смойся с глаз долой. — Волтер выдернул руку, как ошпаренный. Нежные дрожащие касания остались на коже даже спустя время. Удивив себя, Волт заметил, что такое обращение грело изнутри. Заткнув мысли, воткнул меч в землю, а когда снова глянул на слугу, узрел широкую несчастную улыбку. Голубые глаза не убегали от колдуна, смотря прямо на него. А за спиной юноши ведь свобода, он мог запросто развернуться и стремглав унестись прочь. Но он стоял перед ним, доверчивый, хрупкий, с множеством синяков и ран, с еще не до конца высохшими волосами, что были не скреплены лентой, а свободно колыхались. — Я Л-лютер. Вы та-ак добры ко мне. Не забуду этого, обещаю! — слуга поклонился колдуну так, как ни кланялся никому. С искренней радостью, безнадежно трепещущим сердцем и настолько счастливым, что щеки заболели, даже ямочки от улыбки казались ярче. На его плечи легли горячие ладони, грубо разворачивая его спиной к башне. Лют застыл, растерянность смешалась с удивлением и появилась на щеках ярким румянцем. Колдун сжимал его плечи, стоя позади слишком близко. Да, без сомнения он был благодарен колдуну за этот шанс жить. Лютер чувствовал, как его затылок грело чужое дыхание, а потом маг заговорил, направляя в свои руки жар колдовства. — Слушай меня. — приказным тоном выдохнул Волтер. — Иди отсюда. Тебе тут не место, тут смерть, тьма. Шагай куда хочешь, но не оставайся здесь. Тут все не для тебя, ты — день, здесь вечная ночь. Плечи обожгло, но не смертельно, будто успокаивающе. Потом же, когда колдун разжал железную хватку, Лютер ощутил, что вся его спина горела адски, до утробного и жалкого воя, вот как было больно. Его легонько толкнули в спину рукоятью меча, и юноша повиновался. Он медленно, на трясущихся ногах, зашагал прочь, раз за разом оглядывался, все больше отдаляясь. Вот видел, как маг еще смотрит ему в спину вместе с драконом. Потом, как он принялся поднимать на темных языках пламени тела и отправлял их куда подальше от башни, небрежно швыряя в пропасть. И когда Лютер в последний раз обернулся перед поворотом за скалу, Нага и Волтер медленно шагали в сторону речки, переговариваясь. Лютер был отпущен, без крови, ужасов. Снова полная свобода действа, но не разума. Перед взором застыли эти дьявольские уставшие глаза, потрепанный внешний вид. И эти горящие руки, сжавшие плечи, наверняка оставившие новые черные ожоги. Все было похоже на сон или на чертово проклятье, от которого слуга пожелал не избавляться.