Под крылом ворона

Стена-фреска громыхнула, потом еще раз, и еще, пока из витражей, которые тоже рисовали истории прошлого, храня в себе ее крупицы, не посыпались стекла. Малыш мракокрыл, еще кроха дракончик, младший брат Наги, на два драконьих года младше, стиснул зубки и навалился на каменную кафедру плечом. Его несмелый окрас, больше золото-серебряный, чем черный, который должен у него быть, переливался в отблесках огня и льда. Зал кричал от боли, обрушиваясь вниз на студентов, на профессоров, которые уже не рылись в библиотечных архивах. Чешуя мелькала тут и там, все кричали, прячась везде, где могли. Кроха, только недавно вступивший в ряды драконят-учеников, уже познал и страх, и смерть, окружившую его со всех сторон. От холодного всполоха колонна покачнулась, а видение покрылось рябью неясности. Что было там, за пеленой инея, она не могла разглядеть, но снова окунулась туда, в гущу битвы. Библиотеку пронзило копьями льда и огня, все полыхало. Нага, и нынешняя, скребущая когтями речной камень, и прошлая, молодая и наивная, ищет только один силуэт. Рядом с другой драконихой, раздувающей огонь и не дающей большим сосулькам начать разрастаться по книгам, кипишуют ее товарищи. Много смазанных морд, со шрамами, без, темно-синие, серые, ослепительно белый с голубыми прожилками дракон был пока что ближе всех, задувая лучами ледяную корочку на окнах. Его морда, вся измазанная чернилами, была тоскливой, грустной и уставшей. Старший белокрыл, с приподнятыми и согнутыми к солнцу рогами, какие для его племени обычное дело, косился на Нагу. Она, отмахиваясь хвостом от камней, которые страшно бренчали и рассыпались, читала заклинание из книги. Запретной. Сокрытой от всех дракончиков в недрах этой библиотеки, за ней охотились сотни, тысячи таких же провидцев, чтецов и великих умов. Такие сейчас крушили прекрасные парадные залы, поглощая учеников в пламени ненависти. Нага не могла найти глазами еще одного мракокрыла, самого статного и абсолютно точно чистокровного, блестящего своей глянцевостью и чешуйками-звездами на скулах, на шее. — Нагайна! Брось это все! — дракониха обернулась, продолжая зачитывать наизусть заветные строки. Ее звал соплеменник, отряхиваясь от валящихся обломков, от душащего страха. Вскидывая брови и со слезами к ней бросился и светлый старший, и ее заветный дракон с матовыми звездами. Последние строки упали с языка и зала громыхнула, увязнув в вое сотен душ, рычащих стражей. Библиотека мучительно умирала, рушась на их глазах. Нужно было спасти книгу, спрятать, не дать отыскать. И она спрятала, каждую страничку сожгла, поглотив пепел. Нага мотала головой, не в силах принять все новые и новые видения, рвущие голову, каждая строка рождала помехи, скручивала крылья и мозги до одури. После единоличных раздумий всю книгу заклинаний она заключила в себе. Эти картины мелькали и у Мглы, и у Тени, который обнимал свою дракониху за плечи, крыльями укрывая от гремящей реальности. Светлый, имя которому дали в честь одного из ветров, но оно затерялось в памяти, оставив лишь намеки, тоже дрожал, прикрывая лучами своих друзей. Миг. Все закончилось. Воины опустили копья, только камушки сыпались. Проклятая напасть отступила и пришел миг суда. Нечестного, как обычно следующему и слушающему только глупые старые заветы. Дан был приказ: убить покусившуюся на великие знания. Зажарить помощника белокрылого, отгородившего от смерти столько раз. А чистокровного мракокрыла не трогать, он больно хорош, властен, но под стражу закрыть. Пусть знает, как помогать друзьям нарушать закон, всевозможные правила и кодекс провидца. Нагу тащили в цепях по холодной земле. Рядом трепыхался и белокрыл, выдыхая из связанной пасти через зубы солнечные всполохи. Хвост драконихи бил всех стражников по широким спинам, как гонг ударялся об их железную чешую, броню, которая с ними с рождения. У Наги такой не было, только булава хвоста и золотые чешуйки показывали нечистую кровь племени провидцев. Вокруг собиралась толпа. Там ее родители, качавшие головами, покрытыми траурными накидками, другие студенты, пришедшие поглазеть на казнь бывшей одноклассницы. Совсем маленьких дракончиков не пустили на церемонию, оставляя по домам. Там же оставили и братца Наги, который отчаянно уговаривал взять его с собой и проститься с сестрой. Раненные солдаты смотрели с сожалением, а самый лучший друг, чистокровный мракокрыл, сливающийся с тенью дуба, молчал. Не мог спасти ее, тоже стоя в кандалах. — Нагайна и М.т.а… — имя стерлось и из памяти и из видений прошлого, обрывающиеся звуки не могли привести в чувство прогнившие воспоминания. Строгий дракон смотрел на всех свысока, не дрогнув, когда ученикам, чуль ли не выворачивая из суставов лапы, цепляли новые и новые цепи. — приговариваются к Распятию. — равнодушно вынес приговор директор, махнув крылом и призывая начать. «Распятие» это не только привязывание лап к кольям, к земле, но и подвержение тела ужасной пытке, которую могли совершить только сами молниекрылы. Ужасные драконовидные твари, похожие на гигантских светящихся сверчков с длинной чешуйчатой шеей и опасными загнутыми когтями. Нага кричала, но ее не слушали, не освободили. Светлый старший повесил голову, распластавшись на пузе, Нага лежала на спине. Над головой стрекотали крылья, как у кузнечиков. Бледно-желтый дракон, расправивший хитиновое покрытие махалок, изогнул молниевидный хвост. Крупный самец нависал над привязанными к кольям дракончиками, двигая жевалками. Ужас при виде уродца застыл в жилах. Он неестественный, неправильный, чужеродный. Рога торчали из головы палача широкими острыми зигзагами, вплавляясь в память. Одно тяжелое движение хвоста и небеса хлопнули, извергая молнию, разряд, убивающий самых жестоких преступников. За хлопком и вспышкой должна следовать смерть. Быстрая и мучительная. Нага вскинула голову, лапы и шея в конвульсиях выдрали из земли крупные балки-колья, в щепки разбивая и ломая их. Цепи стонали от разрывающей их силы. По телу бегали искры, разряды. Из-под левого крыла шел дым, по бедру не струилась кровь, поджаренная всполохом плоть запахла, врезаясь в носы драконов вокруг. Рядом, без чувств, валялся белокрыл, лучший друг и товарищ Нагайны. Он не двигался, замер, а из пасти Наги вырвался стон печали и грусти, великого отчаяния, когда она взглянула на спину, на гребень из округлых чешуек, который почти весь был сожжен, на котором расползлись трещины и пятна ожога по светлым солнечным чешуйкам. В котором зияла дыра, почти сковозная. Он мертв. Мракокрылая стояла на лапах, болезненно морщилась и не могла пошевелить ногой, вспышки боли пронзали ее каждый раз, каждую секунду и день, становясь реже с годами… Ей дали бежать, как трусу, предателю, изменнику.

***

Вода пошла рябью, когда черная ладонь опустилась в нее, поднимая со дна плоский камешек. Волтер сразу же швырнул его в глубь реки, наблюдая, как по воде разбегаются круги. Нага была нагло выдернута прочь из своего видения, почти дойдя до кульминации, когда она вылавливала этого паршивца-черномага из Реки. — Лучше бы в башню поднялся и поел. Не дело, знаешь ли, просиживать тут без дел, — шепнула дракониха, хвостом подгребая к себе ближе колдуна, заставляя оторваться от воды и упасть спиной на ее бок. — Я наблюдаю, как проходит процесс взгляда в прошлое. И мне не очень нравится, когда я, хоть и размыто, вижу себя со стороны. — возразил Волтер, пожелав лежать под солнцем у берега Реки без напоминания о позорной и печальной молодости, отмахнулся. Встал, разминая спину, все еще вытряхивая из складок рубахи пепел. Черное облако гари было уж больно большим, даже камни, на которых они сидели, легко покрылись серым налетом. Ему это не нравилось. Не нравилось, что каждый раз к нему приходят, когда следовало оставить, забыть и плюнуть на эту принцессу. Конечно, она у короля одна такая, наследница, чистая статная кровь и происхождение, но разве король и королева так стары, чтобы не суметь родить еще? Им-то можно и потом, королевской чете до ста лет еще шестьдесят, а вот колдуну принцесса сейчас нужна. Такая, какая есть, рыжая, несносная и не желающая подчиняться. Волтер посмотрел на пену, плывущую свысока, из ущелья. Там, чуть глубже в скалах, был скрыт водопад и парочка гротов. Волт не оценил страсть Наги к подобным пещерам, поэтому не ходил с ней туда, особенно в плохие ночи. — Здесь я могу увидеть и прошлое, и будущее. А ты ничего или размытую фальшь, — ответила дракон, подергивая задней лапой. Воды реки притягивали провидицу, будучи полными минеральных остатков и частиц. А на вкус кристально чистая вода была лучше, чем все скважины на свете, чем любой другой родник. В этом была своя изюминка, черта, которая привлекла и мага-беглеца и дракониху. Волтер прыснул, ступая на водную гладь, не проваливаясь, а делая несколько шагов. Под ногами вода вскипела, вспенилась, обрамляя фигуру колдуна ворохом брызг, все вздымаясь выше. Указательным пальцем он крутил в воздухе круги, постепенно закручивая водоворот. Его всего окутали кружащиеся капли, Волтер прикрыл глаза. Он слышал всё. Как сопела Нага, бурча неразборчиво под нос и навевая на губы колдуна легкую улыбку. Как вдалеке, в чаще деревьев, шелестел крупный зверь, ветвистыми рогами сбивая кору. Маг уловил, из лесу вылетела птица, во все горло вереща что-то на своем и перелетая лужайку. Водяной гарпун, сотканный из чернеющей пены, вонзился ей прямиком в грудку. Туша хлопнулась на камни. Во все стороны полетели черные перья. Знакомо. — Я не понимаю, — начал Волтер, стоя там же, но опустив завесу. В серых глазах появилась искра недоверия и печали. — Ты отказываешь мне растолковать предсказание. Видения каждый раз объясняла, а сейчас вдруг не можешь? Разве не видишь, как я мучаюсь. Ты провидец, самый сильный из тех, кого описывала, даже украшая их фигуры. Не поверю, что такой, как ты не по силам объяснить пророчество. Колдун давил на дракона, каждым словом наступая ей на горло и заставляя выдать ответ. Ноты неоправданной и совершенно ненужной жестокости играли в голосе, как печально было драконьему слуху чувствовать их на языке, вокруг рогов. Словно эта пелена, недоверчивая, скрывающая истину, обернулась удавкой. Нага не хотела, да и не могла раскрыть все карты того предсказания. — Волтер, — рявкнула, резко повернув голову навстречу серым глазам, бесстыдно смотрящим на нее. Этот взор, когда Волт хотел что-то, был способен в душе прореху прорубить, настолько острыми казались глаза, черты лица. — Таков Кодекс. Я не могу снова ослушаться. Мы знаем, к чему это приведет, — печально дракониха раскрыла одно из крыльев, давая Волтеру увидеть шрам. Мужчина опустил глаза, но стыдился своего нападка не долго, будто выметая из себя неуверенность. Смело рассматривал знакомый «рисунок» на теле друга, наставника. Длинная полоса тянулась от бока до бедра, распадаясь на десятки кривых. Удар молнии, что запечатлен на драконьем теле, оставил отпечаток и на душе, пожирая страхом. Все еще корежило внутри, вспомни она печальные или равнодушные морды, что смотрели, даже не возразив. Но таков закон, а главное, таким жестоким был Кодекс. — Я не позволю ни одному паршивцу приблизиться и навредить. Я решил. Не отступлю, даже под страхом смерти, — спокойно, медленно уверял колдун, возвращая ноги на твердые камни. Ток воды снова продолжился, так же, как и поток раздумий. Выражение лица мага сменилось. Брови сдвинулись, а решительность так и текла, погружая и окружая образ невидимыми скалами, прочными щитами, как горы. Даже если и так, если Волтер и есть непробиваемый камень, то его снежная шапка уже начинала подтаивать и медленно скатываться по склону, увязая в болоте. — Небесная Кара — не шутка и не игра. Люди и многие драконы не видят, не ощущают, что у всего есть уши и глаза. Каждая травинка, букашка, способна рассказать всё тому, кто умеет говорить с ними, — Нага перекрестила свои передние лапы, поднимая шею и морду с камней. Рассказ ее твердел, становился уверенней и набирал силу голоса. Драконихе нелегко давалось отвечать раз за разом одно и тоже тому, кто все эти разы не унимался. И сегодня она не удивит, даст заскучать, только образно поведав снова, в который раз. — Однажды, нарушив правила, я оказалась здесь. Далеко от родных краев, семьи. В академии была одной из сильнейших, мне выпал шанс спасти всех. Но, разложив все по полочкам, защитив племя, от меня отказались. Я открыла слишком много, никто не верил, не хотел поверить, уповая на правила, законы и старые свитки. Издревле шло все то, что я нарушила. Так же, как и этика, и закон, и Кодекс — все прописано, не подлежит изменениям в том или ином кругу. А те, кто нарушают, пускай изволят исчезнуть. Так рассуждают все. И твои соплеменники, и мои. Различия только в форме тела, в силе. Если я лягу на спину и спою, то странным это будет казаться всем без исключения. Нага резко встала на лапы, подорвавшись с разогретых камней. В порыве эмоций мембраны крыльев распахнулись, заслоняя солнце. Дракон поспешила сложить их обратно, остывая. Таким же древним, как и убеждения, было наказание: клеймо грозовым разрядом и вечное изгнание. Но не клеймо уготовлено, а смерть. Грозы всегда несли смерть, когда случайные драконы попадали под рвущие небеса лучи, пронзающие их в самое сердце и убивающие. Жизнь обрывалась быстро, моргнуть не успевали. Худшая и одновременно лучшая из расплат за грехи. Мóроки прошлого сами собой приходили в голову редко, даже слишком, как бы не давая лишний раз напоминать о себе. И так было всегда. Нага привыкла с годами к затихшей и сошедшей на «нет» боли, редким конфузам, когда взору открывалось то, что не должно было. Часто дракон сама вызывала их, колдуя над зеркалами или лужами после дождя. А Река была ее самым любимым для этого местом. Тихое, тайное, только ее. Но вот в чем вопрос, на долго ли все так, как есть сейчас? Она ищет ответ. Тихое течение, спокойная и прохладная вода, способная омыть тело после трудов или прогнать сонливость. Волтер тоже реку Река любил. Хоть и глупо звать ее так, но скучных имен в роде «Бурегласная», «Снежная», навалом. Других названий: похожих, бесчувственных, черствых — в мире больше. А Река такая одна. Здесь он впервые встретил Нагу, справившись с самим собой, гнилыми убеждениями прошлого, остался жить с ней. Они возвели башню, создали место, которое оба звали домом, ведь другого не было и быть больше не могло. — Хорошо, — нехотя сдался Волтер, растягивая мышцы рук при помощи нехитрых упражнений. Лес разговаривал на своем языке, темнеющим пятном разливаясь везде, где было видно. Потом колдун приказал: —Поведай мне пророчество снова. Полностью. Нага только горько и тяжело вздохнула, выучив все эти строки наизусть, каждую буковку и символ воспроизводя даже ночью, когда бы ее не спросили. — Рыжие волосы и светлая ночь. Покорностью, чувством в силах помочь. Тот, кто силу тьмы способен вобрать, Не будет с тобой воевать. Напьется крови, станет балансом, Огненной птицей, последним шансом, Призванный пожаром сердец За короной сокрытый надежды венец. Повеяло холодом, разочарованием, которое уготовлено будущим мигом для Наги. Надежда, что Волтер одумается, меркла и таяла каждый раз, когда она повторяла ему эти строки. И сейчас, когда глаза колдуна нездорово вспыхнули, а лицо ожесточилось, посерьезнело, уши, до этого спокойно торчащие, прижались к шее. — Да, все верно. Это именно Алита. Первая, рыжая, наследница короны. Она родит наследника, который не посмеет поднять руку на отца. На того, кто подарит ему силу, мощь магии, обучив. А «пожар сердец» — это любовь. Мне осталось заставить ее меня полюбить и дело с концом! — вскричал Волтер, выходя из уравновешенного состояния всего на миг, а для Наги, казалось, на долгие годы. Он потерял рассудок, упал в отчаяние, готов использовать боль и страдания, чтобы выбить свою цель. Дракониха учила его не этому: не жестокости, не варварству и не такому злу. Это было его прошлое, то, что породило Волтера, как личность. Оно засело под кожей, стальным каркасом покрывая кости, сердце. Застилая глаза и ум, не давая подумать. Может, Наге все это казалось потому, что она понимала, что Волтер все понял не так? А почему не так? Она не могла ответить. Терялась. Не могла даже себе объяснить, как так получилось, что предсказание о трех совершенно не связанных, казалось, людях. Но судьба, эта коварная сволочь, кандалами приковала их друг к другу, заставляя в одном времени пересекаться, а нити судьбы заворачиваться так, что даже она, опытный пророк, могла только гадать, какая из дорожек окажется следующей. Какой будет эта дорожка: провальной, полной боли, краха, крови и криков, рвущих душу, или удачной, где улыбка не сойдет с лица Волтера, где крылья больше не будут покрываться слоем пепла и каплями крови из артерий чужих шей, рук? Но эта дорога, которую сейчас выбрал колдун, была не худшей, не смертельной, но и не доброй. Нага снова тяжело вздохнула, провожая мигом упрохнувшего Волтера фиолетовыми очами. Они блеснули, когда морда драконихи обратилась в воду, вызывая видение. Нага видела колдуна, каждое его действие и плавный жест. Удивлялась, как может Он гореть такими надеждами… Алита пряла. Перебирала пальцами тонкие шерстяные волокна, как за разом закручивая и сминая, забываясь в монотонных движениях. Ей больно от потери. Каждый умирал на ее глазах и она была не в силах даже запомнить их имен, вписать их в память. Просто помнила храброго сэра с карими глазами, да отважного рыцаря под башней, что вышел вперед. Алита еле вычесала весь пепел из длинных волос после такого пожара. А из души вычленить воспоминания о горящих телах мужчин и их верных скакунов и вовсе не получалось. В душе зависли хлопья пепла, больно обжигая легкие с каждым шагом этого чудовища по холодной плитке. Маг шел к ней, гордо вытянув шею. Страшная и темная, его фигура не внушала никакого доверия, только безудержный страх, расползавшийся как деготь. Он столь страшен, нежен с ней, что в голове лишь мерзости. Несущий смерть всем мужчинам, он, почему-то, оставляет в живых ее, девицу. Волтер скалой навис над сидящей, лицо его погрузилось во мрак, застывая. Он сначала положил руку на плечо Алиты, разгладил складку, потом пальцами пошел выше, поглаживая нежные щеки. Принцесса повернулась к нему, слушая сладкий полушепот колдуна. — Мой свет, ты все так же упряма, горда. Но пойми, любви не помешать. Полюби меня, — вторил Волтер, перебирая другой рукой рыжие волосы и блаженно прикрывая глаза. Девушка хмурилась, сердилась на мага и не отвечала на нежные касания и речи. — Ты должна полюбить без остатка, отдать в себя. Не понимаешь? — задал риторический вопрос, копируя удивленно-насупленное выражение лица Алиты. Продолжал чуть повышая тон. — Пойми. Тебе не уйти, не скрыться. Наш союз будет самым прочным, просто влюбись. Не заставляй колдовать. Огрей заботой, поцелуй, подчинись. На последнем слове не видел никакой отдачи от принцессы и только все больше и больше темнеющие глаза, словно из них высасывали всю радость, весь задор, оставляя ненависть и презрение к нему. Схватив в кулак копну рыжих волнистых волос потянул вверх. Сильно-сильно дернул, заставляя подорваться со стула и прильнуть к его груди руками. В серых глазах колдуна отражалась испуганная принцесса, жалеющая, что вообще появилась на свет, раз ей было суждено терпеть такое. Дышать почти нос к носу с чудовищем, которое только и скалит свои клыки в грустной улыбке, страшно. Алита всхлипнула, задрожала, но упорно ничего не делала. Не могла она потерять честь вот так: не по любви, окутанная жестокостью, страхом. — Всего шаг. Ты знаешь. Делай. — отрезал Волтер и снисходительно оглядел девушку. Изумрудные глаза на мокром месте, ресницы слиплись от слез, а локоны растрепались, выбились из хвоста, перевязанного лентой. Ни одного украшения, подаренного ей, Алита не надела: ни золотого кольца, ни колье с камнями, ни браслетов из чистого серебра. Все оставляла на полочке, не касалась, отторгала. С каждым разом все сильнее щемило ее грудь, когда Волтер приносил ей даже то, что казалось невыполнимо, немыслимо. Он не отступит, не покинет и не выбросит ее. А как хотелось обратного. Алита глубоко дышала, ненавидя человека, нет, монстра перед собой всей своей душой, которая у нее была. — Нет, злой колдун! Тебе не сломить мою волю, Ни-ко-гда! А это очень-очень-очень долго, — прошипела принцесса, со всей своей хрупкой женской силой ударяя мага ладонью по лицу. Один раз, потом, для верности, уже попадая по безобразным полосам шрама и продолжала, гневаясь. Сопя и ощущая, как на миг ослабела хватка на ее волосах, она позволила себе крикнуть: — Я, Алита Альверона принцесса Нойде-ланде, ни за что не преклоню чело перед таким как ты. Мерзким, противным, грязн… Она не договорила, взвизгивая и упираясь ногами в пол. Без единой секунды раздумий Волтер тряхнул ее за волосы, выдирая клочьями яркие пряди. Его глаза из серых превращались в угольные. Зрачок выплывал, окрашивая радужку в чёрный и даже выходя из ее берегов. Злость бурлила, переполняла его. Все вокруг, комната, где качался балдахин на кровати, тихо поскрипывала дверь, пританцовывали тени облаков на плитке, мастерская, освещенная тусклой свечкой около веретена, погружалось в черноту. Принцесса завыла, проливая слезы на холодный пол, затем на ступени. Волтер рычал на Алиту, таща ее за волосы вниз по лестнице, чуть не выбив входную дверь. Так сильно толкнул ее, что пружины болезненно заскрипели, завыли, выпуская в мрачный проход без единого факела. Босые королевские ноги царапались о неровности на полу, бились о твердые камни, а сама принцесса постоянно запиналась и отбивала коленки. Молила, плакала, просила отпустить, миловать. Непреклонен был колдун. Одну из дверей прошел мимо, там кухня, крохотная совсем, Нагайна там не помещалась, когда драконом была. Потом еще одну пропустил, то кладовка. Всякого барахла навалом, в том числе книги, драгоценности. И наконец, уже пройдя добрую половину лестницы, Волтер остановился. Алита следом тоже, сгибаясь пополам, чтобы голове не так больно было. Колдун с остервенением отодвинул деревянную щеколду, снял цепи с дверной ручки, да распахнул дверь, дергая. Это оказалась камера… Темная, пыльная, заброшенная. Страшная. Алита снова завыла пуще прежнего, когда Волтер небрежно швырнул ее туда. Было сухо, глухо и очень больно. Копчик ныл, все ломило, а страх просил биться, постараться искусанными ногтями процарапать себе путь на волю через темный силуэт колдуна, стоящий на входе. — Свет очей моих, даю тебе время. Подумай. День-неделю другую. Полюби — поставлю всех на колени. И дверь захлопнулась. Захлопнулся выход и вход. В душе все схлопнулось, превратившись в чертову лужу. Маленькое окошечко мерцало высоко под потолком. Стены были завещаны тряпками, балдахинами, на полу раскинуто сено. Стало еще невыносимее. Одиночество и безысходность пожирали изнутри. Из глаз у принцессы сами собой покатились все новые и новые слезы, оставляя мокрые дорожки. Алита крикнула, а ее голос утонул в звенящей пустоте. И пустота испугала, заставила трястись. Никогда она не оставалась одна в таком месте. Всегда рядом или охрана, высокие мужики, горой стоящие за ней, или, когда она тут была, то чешуйчатое чудище. А очень редко, но и колдун ей компанию составлял, сидел с ней, но редко рассказывал про себя. Только имя знала принцесса. Надо что-то было делать. Нельзя сидеть, рыдать. Сквозь слезы она видела пыльные гобелены на стенах, грубые кирпичи, сложенные друг с другом. Принцесса принялась рвать полотна, сдирать с креплений в порыве отчаяния. Стала крушить все, что попадалось под руку, швыряя на пол. И железная кружка со звоном покатилась по камням, и маленький столик, грохнувшийся следом за стулом, все оказалось перевернуто. Кроме койки. Ее у хрупкой девушки просто не хватило сил поднять. Но она пыталась. Била матрас, вытряхивая из него столбы пыли, кашляя, но продолжая бить. Словно это не перины да пух, а лицо мерзкого и противного волшебника. Срывая со стены последний гобелен, Алита млеет. Под крохотным верхним окошком, еле видным, огромные и заколоченные ставни. Во весь ее рост, а на подоконнике принцесса и вовсе могла уместиться полностью, даже лежа. Грубые дубовые ставни, выкрашенные в черный, не поддавались, она дергала и так и сяк, отрывала деревяшки, и только выломав цепочку смогла впустить божий свет в свою темницу. Руки опустились. Все окно было за решеткой, да такой, что хоть сто лет руби, ничего ей не сделается. Она новая, не ржавая, шершавая, будто уже опаленная огнем. Распахивая настежь открывающиеся внутрь стекла и впуская резкий ветер, Алита упала грудью на холодный подоконник и заревела. Отчаянно, горько. Она хотела домой к батюшке и маменьке. Она хотела выжить.