Под крылом ворона

Ранний вечер играл своими лучами в светлых волосах болезненно мочащегося слуги, разукрашивая золотистые локоны в рыжий, красный, нежно-фиолетовый. Его вели во дворец. Снова с траурным знаменем, снова в молчании, но теперь в кандалах. Все должно было так выйти, не могло быть иначе. Гремели цепи, фыркали кобылы, оставшиеся без своих подруг и верно, тоже тоскующие. А как по-другому? Маг был угрозой всем, он убивал, крушил, воровал принцесс и теперь королевская чета в большой опасности. Не роди они наследника, новую принцессу или храброго сына-принца, то рискуют умереть и прервать династию. А там, даже необразованный и неученый грамоте Лютер понимает, смуты не избежать. Люту стало страшно, только коснись он мыслей о кончине королевской семьи. Он родился, когда король уже воевал, восседая на гордом скакуне, он жил, когда король издавал новые и новые указы, улучшал жизни своих подданных. И сейчас Лют живет, наблюдая, как в глазах остается все меньше живительного огня, король впадает в печаль. Королевы рядом нет, и, может, это и хорошо, что она не увидит этого шествия и не потеряет остатки надежды. Слуге стало трудно идти, трудно волочить ноги. Он упал на мостовую, уже ожидая скорого конца под копытами тяжелых лошадей, но слишком это легкая для него смерть. Цепи подхватывают, а юное тело волочится по шершавым и острым камням. Скромная и пыльная одежка, состоящая всего-то из несчастных рваных походных штанов и легкой рубашонки, не защищала от новых и новых ссадин. Больно. Очень. Коленки изодрались, и локти покрылись смазанными кровавыми подтеками, но за судьбу не страшно. Печальные мысли пришли еще в одиноком пути, пока он тихо двигался по пыльным дорогам. В задних рядах перед площадью стояли все простолюдины. Лорды же, графы, маркизы глазели на шествие, перешептывались. Король стоял на своем балконе, опираясь на перила и тяжело дыша. Рыжую бороду колыхал ветер, да на солнце переливались седые пряди волос, словно выцветшие и мёртвые полосы. Его серые глаза устало смотрели на толпу, с легким презрением рассматривая лица намазанных плотным гримом аристократических особ. Они слишком трусливы, бесчестны. Подвиги таких людей кончаются там, где начинается смерть. Давно уже королю казалось, что все его приближенные только и о деньгах, о казне речи ведут. Да о том, как вызволят, неведомо как, принцессу и свяжут с нею жизнь брачными узами. Угнетали мысли о дочери, о всей боли, что принес ей этот мир в такие ранние годы. Кто не мечтал о принцессе? Только тот, кто точно знает, что не достигнет ее расположения, что король не даст благословение, даже если принесут ему на блюдце голову злого черта-черномага. Принцессу любил он всей душой, возлагал надежду, что когда на ее голову перейдет корона, то королевство только воспрянет и зацветет. Но сейчас эти мечты казались невыполнимыми, на фоне того, что лучшие рыцари из самых преданных семей, кланов, не сумели, не вернулись и погребли свои кости на месте жаркой битвы. Король был в полном отчаянии. — Стойте! Ваше Величество, прошу вас, — кричал смешной мальчишка с разноцветными колпаком на голове. Он вылетел следом за Ее Величеством из распахнувшихся с грохотом парадных дверей под балконом на крыльцо. Черно-рыжие полоски колпака закручивались в спираль, таких же цветов был и его короткий кафтан. Королевский паж причитал, бежал следом за величественно вышагивающей по плитке королевой.Черные, собранные в высокий хвост, волосы были украшены золотым гребнем с россыпью блестящих камней. Из него торчали шпили, оканчивающиеся острыми, как иголки, кончиками. Лицо, напряженное, по-королевски мягкое, не отражало страха, лишь оттеняло черные одежды, то и дело сверкающие золотыми нитями. На накидке, обшитой по краям мехом, вышиты перья и неизвестные слуге символы. Эти рисунки даже сам король прочесть не мог, да что уж, видимо, такого языка и вовсе нет. Лютер взглянул на пажа. Чистенький, весь на вид гладкий и мягкий по натуре. Решительный, но детский взор и, конечно, совершенно не знающий боли. Слуг, особенно совсем маленьких, как этот двенадцатилетний мальчишка, не били. Жестокость, разумеется, есть везде, ее не избежать, не спрятаться от нее, но некоторые аристократы, зная, что могут запросто, потеряв свое состояние и величие после нескольких серьезных поражений, оказаться на месте таких же жаждущих пощады и хоть какого то шанса выжить, не прибегали к рукоприкладству. Но таких было мало, к большому сожалению Лютера и многих таких же юношей и девушек, оказавшихся в услужении особо уверенных и дерзких господ. Королева же была воплощением нежности, достоинства. У нее слишком доброе сердце. Лютер завидовал ее слуге, мельтешащему рядом с нею и машущему ручками. Оказаться бы на его месте, стать бы тем, кого при дворе уважают, как хорошего и трудолюбивого, а не вот это все безрезультатное хождение до далекой башни и обратно. — Приведи их сюда. Паж закрутил головой. Не понимая, о ком идет речь. Лют незаметно закатил глаза и тихонько фыркнул. Жить с Ее Величеством и не научиться понимать все приказы в полуслова для юноши показалось очень странным. Но он смягчил внутренний гнев и зависть рассуждением. Паж еще мал, неопытен и, скорее всего, у него все премудрости все еще впереди. Правительница мило, со всем своим женским обаянием, улыбнулась ему, совсем не сердясь. Наоборот, умилившись слуге, снова властно приказала, теперь уже поясняя. — Опроси палача. Он знает, кого я желаю видеть. И его, и оскверненного, к моим ногам. — Королева стукнула об пол длинной тростью-скипетром, наконечник которой напоминал шести-пильную корону. Зеленые женские глаза строго оглядели подданных. От графов до крестьян, все, медленно осознавая, что королева спустилась к ним, кланялись. По люду пошла волна смирения, один за одним лорды склоняли головы, рыцари падали на одно колено, а простолюдины макушками утыкались в брусчатку. На светлом лице нарисовалась легкая улыбка, становящаяся властной усмешкой, когда глаза прищурились. Черно-рыжий паж без возражений понесся обратно в распахнутые двери, что являли за собой шикарный зал, десятки колонн и потолок, который можно было увидеть только закинув голову вверх. Мальчишка завернул в сторону почти сразу. Он бежал в сторону входа в подземелье. А тем временем, рыцари, державшие в своих крепких руках цепи и кандалы Лютера, ощутили на своих головах и латах пристальный взор. Королева теперь не оглядывала снисходительно всех собравшихся, а прожигала горящими глазами воинов. Двое от страха поддавшихся назад мужчин зазвенели амуницией. Переглядывались друг с другом до тех пор, пока генерал не выхватила у них цепи и не намотала их в несколько оборотов на латную перчатку. Женщина двинулась вперед, за ней волочился и Лют, проклиная эту железную женщину. Слуга старался, как мог, расправить плечи и предстать перед королевой в более приличном и достойном свете. Не как грязный загнанный зверек, заяц или белка, а хотя бы как верный в служении Ее Величеству пес. Генерал держалась гордо. Голова прямо, руки не дрожат, каждый шаг одинаково ровный. Но она не позволяла себе лишнего. В глаза правителю не смотрела, вставая поодаль от невысокой лестницы, от широких мраморных ступеней, разделяющих ее и само Ее Величие. Осторожно, стараясь не навлечь на себя чужой гнев за особую жестокость и пренебрежение к низшему сословию, в особенности имевшим дурную славу личностям, заставила юношу кланяться на коленях перед королевой. Генерал тоже, положа руку на сердце, почтила правительницу. Золотые браслеты звякнули, когда королева сдернула с руки серебристо-розовую цепочку. На ней, обязательно на каждом звене, были привязаны цветные ленточки: и желтые, и черные, как сама ночь, и рыжие, прямо как волосы ее дочери, и цвета крови, и нежно-синие, а особенно яркими были голубые, почти белые, как чистое безоблачное небо. Ее Величество молча, видимо ожидая появления своего пажа, покрутила в руках этот браслет. Легкий шепчущий ветер покачал ленточки, подхватив вместе с ними блестящие на закатном солнце смоляные волосы. В рыжем свете солнца, рядом с чернеющей тенью от балкона, королева выглядела устрашающе, почти как темный маг под своей башней, освещенный ранними лучами. На Лютера напал страх, дубинкой избивая его ребра. Он не мог понять, что происходит вокруг. Почему его куда-то тащат, зачем, когда же его наконец убьют? Почему предстал перед королевой именно он? Не слышно перешептываний, вздохов, только чей-то тихий плач раздается из самой глубины толпы. Мелодичный, горький, всхлипывающий, он заглушал ветерок. Лютер хотел бы знать, что это не его мать. Что это не она сейчас льет свои слезы. Вот слугу скоро казнят, а она вернется в одинокий дом, в свою тихую и скромную спальню, ляжет на твердую постель и будет снова плакать. Как тогда, в детстве, когда по ночам часто сквозь слезы звала мужа. Одиночество убьет ее! Она останется одна на этом белом свете. Лютер держался, сглатывая подступивший ком и стряхивал слезы. Он просто был никчемным. У него никогда не было выбора. Умри он от рук колдуна — матушка его бы рыдала и даже тело не смогла его оплакивать, не смогла бы похоронить, как не смогли проститься со своими мужьями и сыновьями родственники бравых рыцарей. Погибни Лютер в темнице, легче не станет. Мучения и терзания сгубили бы его еще раньше голода и холода. Почему он обязан принять свою судьбу, почему обязан смирится, когда его не устраивает. Вдруг, сквозь свой тихий вздох, он слышит звон. Легкий, светлый, не такой, как громоздкие кандалы, совсем рядом. Открыв глаза яркие ленточки показались сквозь туманную пелену. — Подними и отдай, пожалуйста. — велела королева, ступая на одну ступеньку ниже. Генерал тут же спохватилась, ослабляя цепи и решительно наклоняясь за королевским браслетом, который был брошен к коленям слуги. Казалось, что вся напускная серьезность слетела с ее лица, когда дело коснулось королевы. — Не ты. Он. Генерал повиновалась, вытягиваясь по стойке смирно. Глаза ее зло блеснули в сторону напуганного слуги. Юноша дернулся назад, будто испугавшись яркой драгоценности. Потом наоборот, рванул вперед, спешно хватая браслет. В висках заколотилось сердце, когда прямо в его руках все ленты, кроме белых и черных, на браслете сгорели. Взяли и сгорели, не оставив после себя ничего, даже не подпалив концы других. Лютер всхлипнул, испуганно вскинув голову. Королева смотрела прямо в его глаза, на секунду мелькнуло, казалось, расстроенное выражение лица. Генерал от изумления отпустила гулко ухнувшие цепи. Они ударились о камни, громко крича и стуча друг о друга, о булыжники. Слуга запутался ногами в них, падая на гладких ступенях, но потом упорно поднимаясь и волоча позади громыхающие кандалы. Оказываясь на ступень ниже королевы, тут же вскинул руки, в ладошках отдавая драгоценность. Правда он думал, что сейчас получит пощечину, грубый удар такой силы, что повалится наземь без сознания, за то, что испортил имущество королевы. Но она искренне улыбнулась. Улыбнулась, поглаживая золотые волосы. Лют подумал, что жизнь его остановится, а земля выпадет из-под ног. Слоны, такие лопоухие звери, живущие в далеких южных землях, стоящие на черепахах, тоже испугаются и уронят со своих спин земную твердь. Сейчас и все черепахи, и все слоны отошли на второй план. Только нежные королевские руки, верно, никогда не знавшие мозолей, сотен ран и натертостей от конских уздечек, оставались в его голове. Его словно коснулся ангел воплоти. Поодаль зазвучали цепи. Все загрохотало, и пол, и воздух. Люди оборачивались в страхе, сжимали своих детей в руках, теребили косы и полы дорогих платьев и мундиров. Грохот становился все сильнее. Такой силы были толчки земли, что мелкие камушки подпрыгивали и звонко отскакивали прочь. Королева отстранила руку от Лютера, который, упав на колени перед нею, не стал подниматься, склонился в своем самом глубоком почтении. Ощущал всеми участками кожи приближающийся ужас, сковавший его в невидимые цепи. Но проклятые сплетенные между собой кольца звенели не только на его ногах и руках. Большое, две лошади в холке, все бело-голубое, смазанное за пеленой подступающих слез, и укутанное железными, чугунными, местами ржавыми звеньями цепей. Монстр громыхал своим тяжелым тюремным одеянием, бушуя в маленькой клетке, где, казалось, он даже помещался и лежал с трудом, не то что не мог раскинуть лапы, расправить хвост и перетянутые металлическими канатами крылья. Существо бросалось из одного угла в другой, налегая на грубые стены клетки. Монстр излучал враждебные волны холода и устрашал своими резкими подскоками и мощными ударами скованной туши в многослойные прутья, что пересекали друг друга, скрещивались и извивались вокруг, будто змеи, оплетающие добычу. Он изводился, рычал, стонал, смотрел горящими, почти человеческими, нежно-голубыми глазами. Цепи болезненно выли под ним. — Снежинка, — с нежностью, словно обращаясь к собственному сыну, произнесла королева. Одним взмахом руки она заставила подданных раскрыть многочисленные замки решетки-двери, один за одним падающие на прочный булыжник площади. Мир замирал, все кружилось лишь вокруг освобожденного комка металла и раздражения. Люди притихли, испугались, все, в полном молчании, сосредоточенности, не заметили, что король сорвался со своего места, мчась по винтовым лестницам к главным дверям. Существо выползло из тени, ступило на площадь, являя белому свету свои ледяные, холодящие душу рога, что изломано устремились ввысь, отсвечивали и преломляли солнечный свет. Оно выпрямилось, полу-расправило крылья, но щелкнули замки и крепления, не позволяя показать сияющие витражи. Это дракон. Все сделали шаг назад, второй. А королева смело шла к зверю, гипнотизировала его яркими глазами, в которых тонули искры былой любви. Эта любовь, к ее сожалению, давно замерзла, так же, как замерзал камень под лапами дракона. Ящер все дергал и дергал крыльями, подбрасывая замки размером с человеческий кулак. Неужели существуют и другие драконы?! Не такие, как черное адское отродье мага, светлые, сверкающие, как бриллиант. Выше, намного выше и крупнее. Морда отличалась, у черно-золотого она тонкая, линии сглажены и по-своему нежные, а здесь вытянутый худощавый прямоугольник с острыми шпилями на конце подбородка, где должны быть скулы, с каждой из сторон. На кончике носа длинный шип, гребешком идущий к голубым, стеклянным глазам. А шея вся покрыта острыми наростами-сосульками, в несколько слоев торчащими в стороны. Иголки морозной гривы раскрывались и пушились каждый раз, когда чудище делало прерывистый вздох. Хвост тоже совсем другой, у черной, смазано вспоминающейся драконихи, он схож с булавой, а у бело-голубого дракона, у которого через слой обмотанных вокруг шеи и лап цепей просвечивали яркие серебристые чешуйки, хвост весь замотан в ткань, подушки, но даже через них виднелись острые шипы. Лютер побледнел, сильнее прижимаясь к ступенькам, превращаясь в мох или другие, нарастающие на лестницу кустики. Юноша был в полном смятении. Это что же, драконы не плод черной магии? Их не создают из забытых и преданных предметов, огорченных собак, смешивая их с дохлыми змеями и ящерицами? А если это все же чьи-то создания, то кто способен на такое зверство, если уж даже собственное дитя пришлось сковать? Больше сыпалось на бедную голову вопросов, тучных и сложных мыслей, Лют не мог заглотить столько одним махом. Приходилось отмахиваться от навязчивого: «Королева — ведьма!». Дракон все внимание отдал ей, он мог бы открыть свою пасть, сожрать ее одним махом, но был остановлен намордником и, видимо, не желал вовсе пробовать на вкус королеву. Маска из железных прутьев, спаянных, скованных между собой, позволяла только кончику раздвоенного языка серого цвета показываться наружу. Торопливые шаги раздались над ухом слуги, он вскинул голову. Это король рысью вылетел из дверей и выставил между женой и наклонившимся совсем близко к ее лицу драконом. Белохвостый отпрянул, глухо взрычав на всю площадь и покрывая свои кандалы слоем инея, вгрызаясь ледяными иглами в намордник. Повеяло приятным запахом чистой мерзлой воды. — Любимая, я думал, что покончил с ним. — рыжая борода меркла на фоне пылающего от злобы лица Его Величества. Серьезные как никогда глаза сверкнули. Помахивая мечом перед огрызающимся, скрутившимся и обозленным драконом. Лорд Альверон старался обнять королеву, притиснуть к себе и не дать тронуть любимую женщину этому чудовищу. Королева отвечала сухо, безучастно и словно витая в других мирах. Совсем стала не похожей на живую и румяную женщину, на веселую и добрую королеву. Взгляд стал пустым, когда она снова и снова оглядывала исхудавшее почти до костей тело дракона. А зверь рокотал, торжественно оглядывая короля, словно зная о нем все на белом свете, словно был знаком с ним всю свою животную жизнь. — Наша последняя надежда. Если не Снежинка, то никто, — ящерица бросилась вперед, ее смогли остановить и дернуть назад только когда она оказалась рядом с королевской четой и, нависая над ними, угрожала острыми когтями, которые не были острижены или подточены. Он протянул лапу. Королева не боялась. Она уже ничего не ощущала, только слепую горечь за такие ужасно сложившиеся судьбы, одной из которых была ее собственная. Ее Величество выхватила у порядком ошалевшего мужа меч, наставляя на дракона, тыкая острием прямо меж открытых ноздрей так, чтобы не ранить бесценную серебряную чешую. Черное платье колыхалось, волнами разливаясь по ветру, а волосы покрывались узорчатым, поющим звенящую мелодию, инеем. — Ты слышал. Решай. Королева наступала вперед с высоко поднятым мечом, прижимая дракона назад к повозке с клеткой, откуда тянулись щупальца звеньев. Рука не дрогнула, королева не оступилась, четко знала, чувствовала, что делает. А ящер под напором пятился, пока не уперся хвостом в свое заточение. Затравленно мотал головой, поглядывая по сторонам на рыцарей. Как скалы они сдерживали его, все крепче сжимая холодный металл в руках. Правительница вскинула голову изменив выражение глаз, что даже сам король не узнавал ее. Все в ней казалось в этот миг чуждым: жесты, жесткие, резкие, голос, прямой и строгий, рвущий пелену тишины людской и щебета беззаботных голубей, в главное взгляд. Холодный, жестокий. И острая строгость эта пропитала всех вокруг. Маленького трясущегося в стороне пажа, то и дело переглядывающегося испуганными глазами с Лютом, высокого и широкоплечего рыцаря с белесыми волосами, что удерживал цепь ногами, перекрутив ее через один из столбов повозки. И генерал, тихая, как степная трава, тоже придерживала цепочки. Она и тот рыцарь. Такие разные, но такие похожие. Сдерживают кого-то, управляют нижними чинами, но стоят на разных ступенях. Тот рыцарь на порядок ниже, но сильнее. Сын палача знал то, о чем не догадывалась ни одна живая душа. — Освободите, не полностью. — скомандовала властительница и отвернулась от монстра. Дракон вскинул треугольные и немного свернутые уши, словно коровьи, но покрытые звенящими чешуйками-льдинками. Глазами льдистыми, глубоко пропитанными печалью, он улыбался, рокотав мелодию. Удивлению слышащих не было предела. Мелодия вот вот, да и сольется в знакомые слова, станет частью обыденного мира и может, расплывшись по городу, пустит людей в пляс. Не исходи она из глотки морозного чудища, не было бы ей цены. Коротко кивнув, леди Альверона все хотела обернуться и тоже подхватить ноту, но нежно посмотрев на мужа и увидев его напряженное и ныне вечно печальное лицо, передумала. Сейчас она больше, чем счастливо жила. Упреков в колдовстве и связях с чертовщиной, особенно такой опасной, как летающие ящеры, ей не нужно. Дракон склонился перед ней, почти положив морду на землю, словно выполнял незамысловатый рыцарский поклон, кладя лапу на сердце. Королева, слегка поклонившись, отдала супругу меч. Все происходило официально, но сумбурно. Что творится! Лютер глядел на кланяющегося ящера и не понимал, как в монстре может быть больше человечного, чем в некоторых рыцарях. Как может он всегда попадать в ужаснейшие передряги. Сначала по головке гладят, мол, какой хорошенький предатель королевства, а потом оказывается, что королева и сама связана с нечистым и волшебным. Хотя, таковой этого белого и сияющего монстра не назвать. Под пристальным взором мужа, Ее Величество ушла прочь, лишь сверкая короной, когда одна из створок двери захлопнулась следом, заставляя Люта вздрогнуть. — Да будет таковой воля любимой моей. Я рыцарям даю третий шанс. И коли так, то десятка добровольцев, дракона и слуги хватит, — выдохнул король, устало, сразу опустив плечи, поднимаясь по лестнице. Он возвысился перед всеми подданными, наблюдая перешептывания. Рыцарь с белыми волосами, чуть длиннее изящных худых скул, не раздумывая, стал на колени перед правителем. Без речей, без пафоса, просто склонил колено сразу, как выполнил приказ королевы: отпустил цепи и позволил дракону отходить от повозки-клетки, но не от него самого. Беловолосый все еще держал цепь привязанной к собственной руке. Когда же раздался юношеский вскрик, Его Величество медленно обратил свой взор в сторону черноволосого парнишки, что выбежал из толпы и упал на колени перед первой ступенью, аккурат рядом с плечистым, блестящим белизной рыцарем. Светлый шикнул. — Назад иди! Хилый, молодой слишком. — холодные черные глаза оглядели рыцаря. Странный мужчина средних лет, небольшая светлая борода, будто козлиная, вся кудрявая. В такой же мелкий барашек и белые, точно снег в метель, волосы. Желтые глаза смотрели с негодованием, легким презрением. Рыцарь прямо говорил, что мальчишка не годится. А Геральту все нипочем! — Не пойду. Устал я сидеть без дела. — так же шепотом отвечал Равеназ. Полные серьезности глаза, горящая душа, рвущаяся наконец к подвигам. Это был тот самый образ рыцаря из детских сказок, которые на простеньком языке читал Лютер. Никто не спешил больше преклониться и добровольно пойти на смерть. Только генерал, дернув кандалы Лютера за собой, пошла третьей. Она закрыла глаза, глубоко вдыхала и с шумным сопением вновь выдыхала. Увидев это, из толпы вышли еще трое, рослых, а четвертый низенький, совсем как пенек на фоне высоких сосен. Эти мужчины не спеша гремели доспехами, замедляли шаги. Будто давая себе еще время, чтобы развернуться и поджать хвост. Их все равно никто не упрекнет, просто каждому, кто знает, куда направится третий избавительницы поход, было страшно. На подходе к ступеням их опередила легкая женская фигура, бросившаяся к Геральту. Девчушка повисла на шее брата, лицом зарываясь в его жесткую рубашку. — Братец, не бросай отца! Не бросай маменьку! — всхлипы и горький плач, а еще острые ногти, что впились в спину, заставили юнца встать. За ним, следом, выпрямился и белый рыцарь, пока другие кланялись, вступая на службу. Поглядывали на Геральта косо, с пониманием. Каждый из этих рыцарей прошел через это не один раз. Прощаться с родными, любимыми и дорогими, идя на смерть, сложнее всего. И даже излюбленная известная фраза: «Кто не рискует, тот не пьет эля» — не утешала страдающие души. — Я буду служить королю до последней капли крови, до смерти. Если мои братья не смогли, значит я смогу. Не Равеназ буду, если не выстою, — он поднял свою сестру с колен, сжимая в своих руках ее блеклые ладошки и прикладывая к ним лоб. Губы растянулись в решительной улыбке, глаза не переставали сиять преданностью. Геральта пристально разглядывал, казалось, весь мир. Лютер умоляюще смотрел на него, вопрошая, так ли сильно нужно ему, неугомонному графскому сыну, уже единственному, отправляться в такой страшный поход. — Ступай, сестра. Обещаю, вернусь. Прошу, не плачь, ну что же ты. Эх, ну не надо. Прошу. Девушка все плакала, не хотела прекращать, била в грудь брата, непреклонно стоящему и терпящему женские легкие удары. Гладил ее по спине, даже слыша брань своего отца откуда то издали, из глубины столпившихся, не изменил решение. Лютеру, как и всему семейству Равеназ, не нравилось, что последний наследник покидает родной дом. Слуга переживал за него. Все думал, как же так, в первый раз пронесло, не уж-то во второй не случится так, что судьба помилует его? Существует ли вообще эта, так называемая судьба? Лютеру казалось, что да. Ведь придумать столько путей и отправить человека по одному из них может только она. Почему все думают, что им предрешен исход, разве не нужно бороться, идти к цели? Ведь все было бы так скучно и просто, достигни человек высот без стараний. Лютер думал, что никто не борется, потому что знает о предрешенном пути. А если с этого пути свернуть, показав судьбе, что действительно достоин большего, то наверняка она поймет, простит, изменит решение. Геральт в себе уверен, он повернет судьбу. — Эос. На твоих плечах лежит главная задача, — серьезно изрек король, когда плач поутих. Он как никто знал, что успокоить рыдающую девушку, кем бы она ни была, очень трудно. Король не сочувствовал, не испытывал этого чувства сдавленного сердца в груди, но прекрасно понимал положение всех присутствующих. Что вышли вперед только самые преданные ему, генералу, или отчаянно нуждающиеся в награде, в деньгах. — Знаю, мой король. Ни я, ни Снежинка, не подведем, — беловолосый рыцарь, названный Эосом, звякнул латными перчатками. Дракон рядом с ним недовольно рыкнул, но потом все же, тряся гривой из сосулек, согласился. Король шагнул назад, когда коготь указал на него, потом показал на драконью грудь, а следом на стоявшую рядом шестерку добровольных воинов и одного не совсем до конца согласившегося слугу. Ощетинившись, белокрылый или белокрылая, подобрал под себя хвост и спрятался за ним, как за щитом, сгруппировавшись. Потом, уже распрямившись, когтем снова ткнул в не покрытых амуницией юнош и повторил движение хвостом. Вытянув шею, махнул головой и качнул ей в вопросительном движении, обращенным к королю. — Не обращайте внимания, Ваше Величество, она хочет поиграть, — отмахнулся Эос, за что цепи в его руках сильно дернули, в знак недовольства. Сборы в спешке. Выезд в спешке. Все в сплошном непроглядном вихре событий. Визит Люта к матери, на прощанье, принес только новые открытые вопросы. У него было всего пять минут чтобы обнять немного сутулую женщину, зарыться в ее волосы руками и громко всхлипнуть, ощущая, как руки матери тряслись. Этот миг отложится в голове надолго. Его за руку вели прочь от дома, в синих глазах матушки горели горькие слезы, а неизвестный, но очень красивый мужчина обнимал ее за плечи, утешая. «Кто это?» уже сидя на одном седле с Геральтом спрашивал у себя в голове Лютер. Он не хотел понимать, ощущать и видеть, как его отца просто так заменили. Даже непонятно на кого! Кто такой смелый, что сумел забрать сердце его мамы, так еще и не позволив оповестить о таком событии. Какой мерзавец решил встать на место драгоценного человека, получить доступ к душе его матери и заставить забыть отца. Лютер хотел выть, подобно ветру и одновременно сбежать от своей миссии, обернуться назад и, подобно урагану, пронестись назад к воротам города. Он кутался в новый охровый плащ, двигая пальцами туда-сюда в прекрасных свежих сапогах из кожи и потирая недавно сшитыми перчатками под цвет плаща свое лицо. Еще ни разу ему не давали внимания, не говорили, как важна роль простого слуги, для которого эта поездка решит всё: смерть, пощада или вечное заточение. Выбор, знаете ли, велик. Эос — странный, конечно, мужчина. Не орал, не упрекал, точно ангел был чист и бел. Хвалил похлебку, что была на ужин сварена из всяких припасов, позволял рядом с костром сидеть. А в пути даже говорил со слугой, интересовался, как, что, мельком задавал каверзные вопросы, выясняя слабые места колдуна, ветхие части башни. Но и другим членам группы тоже давал свое внимание, словно и не сын тюремного заведующего и палача, а дипломат или хозяин шумной таверны, умеющий на любой лад вывернуть язык и слово. — Как, говоришь, твое имя? — терроризировал он генерала, нависая над ней и оказываясь выше на пару голов. Что понятно. У всех-то лошади, стройные, с прекрасными гривами. А у него вон какая махина, с чешуйками, замотанными в цепи крыльями и плотно закрытой в намордник пастью. Дракон шуршал чешуей, отфыркивая летящую из-под копыт впереди пыль. Настроение и у него, и у Люта паршивее некуда. Груздное, отнюдь не светлое и приятное, висит темными тучами. В воздухе висел мокрый и сладкий запах после грозы, или до нее. Лют обернулся на голоса, устало наблюдая за тонкими мышцами, сокращающимися под кожей ящера. Челюсти его иногда приоткрывались, являя наружу ряды светлых зубов и розовый язык, как у крохотных ящериц, что путались в лозах винограда под окнами поместья. — Зови просто Буря. Запомни уже, паршивец! — огрызнулась женщина, перекинув длинную черную косу через плечо на свою спину. Как же уши слуги «скучали» по громким крикам рыцарей, как хотела снова начать болеть голова от постоянного галдежа и стука копыт. Шел всего второй день пути и шпили замка еле успели скрыться за туманной вечерней дымкой позади, а рыцари еще не разругались. Только громко-громко спорили, галдели, да на своих крупных скакунах соревновались, кто быстрее до дерева доскачет. Подгоняя коней, мужчины убегали далеко вперед, путаясь в молочных лучах заката и смешиваясь с горизонтом или скрываясь за очередным холмиком, горкой. Геральт в этом не участвовал, просто спокойно ехал под боком у генерала, перебирая в руках сбрую. Волосы, как обычно, собрал лентой в короткий смешной хвостик, похожий на гриб-волнушку. С мыслями о лентах пришел тот сумбур явления королевы народу. Что за браслет, отчего было ей так весело, как в пальцах ленты сгорели. Она могла бы и не трогать его вовсе, даже пальцем, но удостоила похвалы, что теперь, иногда, слуга ловил на себе странные и будто завистливые взоры рыцарей. В их глазах не было зла. Скорее добрая, насколько зависть может быть такой, и здоровая. Все тоже хотели поощрения, только вот не старались за него перерезать глотку лучшему, а наоборот, сплочались, думали, обсуждали. За теплым чаем из ягод, сидя в кругу и освещенные огнем, думали, как экономить время, припасы, что делать с какими вещами. И даже слугу в свои обсуждения приглашали. Усаживали его так же в кружок, давали свободную чашку, да вместе, как дружная команда, где все всем равны, беседовали. Лютер позволил себе пару раз даже усмехнуться, когда очередная шутка того или иного рыцаря казалась уж больно смешной. И никто не заткнул его, никто не ударил по все еще местами заклеенному лицу. Стало совсем легко дышать, будто рядом с кем-то здесь, в теплом, во всех смыслах, товарищеском кругу, темные и мрачные тиски отпускали грудь и спину, переставали скручивать шею в позывах ноющей боли. Геральт тоже был, казалось, менее напряжен, когда слез с коня и оставил его привязанным к толстой ветви дерева. Молодой рыцарь вдыхал ночной воздух на первом длинном привале, потягиваясь. Фигура Геральта была самой хрупкой на вид их всех, не считая слугу. Ему-то и сила не нужна, только ловкость да скорость. Что не скажешь о воинах. Они мало того, что тащили амуницию с собой, так еще и одевали ее сами, только иногда прося помощи. Геральт познакомился со всеми рыцарями очень скоро, сразу запомнил имена бывших сослуживцев его братьев. А Лют с трудом выговаривал даже парочку. Эос де-Фаллеренс, Дионис какой-то-там, все это было так сложно, долго выговаривать. И то лучше прозвища, как у генерала к примеру. Буря, вот чем не хорошее имя. Лаконично, гладко, звучит так, будто действительно ураган у этой женщины в душе. Рыцарское имя у Эоса было совсем не веселым, казалось, что излучало волны странные, иномирные. Звали его Закатный Свет. Почему закатный? Других слов не было и его решили назвать в честь конца дня, конца яркого солнечного света? Люту рассуждать об этом нравилось, ведь давать людям говорящие прозвища гораздо интереснее, чем сухо окликать по имени. А если оно еще приживется так, что и самому носителю будет приятно и гордо носить его, то можно считать лотерею выигранной. — Видите эти горы впереди? — крикнул со спины ящера Эос, перегибаясь через острые шипы. — Не нравится мне рой этот. Белые шипы на верхушке гор почернели, поглощаемые черной воронкой, мельтешили впереди. Горы, держащие на своих пиках вековые ледники, покрывались сажей, как рой саранчи, она облепила их, кружилась и разлеталась по все стороны. Рыцари вскинули головы, обдуваемые влажным полевым ветерком. Он трепал и без того не шибко причесанные головы, посвистывал в ушах и забирался за капюшон. Снежинка тоже вскинула голову, сощурив глаза с вертикальными и хищными зрачками в щелку. Дракон вглядывался далеко, видел больше, чем дозволено людскому глазу. Из-за веток ближайшей одинокой, но зато раскидистой и гордой, танцующей в потоках ветра, сосны, люди не могли рассмотреть хорошенько даже далекие размытые силуэты. Горы были в трех днях пути. Морда ящера вытянулась, точно в людском удивлении, глаза распахнулись и застывший в них лед пошел трещинами, всколыхнув и освобожденный шипастый хвост, и гриву, чуть не задевшую кожу наездника. Резкий прилив сил, энергетический вброс и ужасной силы волнующее предвкушение пронзили дракона. Сорвавшись с цепей апатии и грусти, вместе с этим пренебрегая мыслимым и немыслимым, он взобрался парой легких и стремительных прыжков на самую верхушку сосны, сколько она могла выдержать бы его на тонкой и совсем молодой верхушке. Монстр дергал цепи на крыльях в порыве разорвать их, сбросить, наконец, их и этого треклятого рыцаря с себя и вздохнуть полной грудью. Самое главное он не мог, расправив крылья по всю их ширь, подставить их ветру. Мечты мечтами, а суровая реальность огорчает. Эос, дико раздражаясь, пнул шпорой ботинка драконий бок. Но что там, шпора и дракон, это должно было быть не больнее, чем даме уколоться иглой веретена. Но Снежинка взвизгнула, срываясь с дерева вниз. Ей можно было упасть на спину, уничтожить только своим весом Эоса, но свои когти пока дороже. Лютер с ужасом уставился на громыхнувшего землей дракона, упавшего, точно кот, на свои четыре лапы. Бок бы зализать, погладить, а не получить следующий, более слабый тычок в то же место. Дракон видел то, что скрылось в смертельных на вид вихрящихся тучах. Там, посреди всего, мельтешила невообразимая сила. Даже две. Незнакомая, чужая, не такая, как у дракона. Люди обычно ощущают ее вкус на языке. Будь то магия мракокрылов, темная, непроглядная, на вкус как горящая лучинка или щепотка очень пряных специй на языке. А ежели колдовать будет белокрыл, то в нос ударят полевые цветы, самые белые, чистые, и их запах заполнит все пространство. Ледышки пахнут морозной свежестью, а коли высунешь язык, можно даже ощутить, как магия некоторых таких драконов на вкус будто шишки. Люди так не умеют. Их магия не может быть вкусной так же, как драконья. У колдунов все иначе, она имеет поле, осязаемость, как всякая магия, но лишь долгие тренировки и практики дают возможность учуять волшебство, как бестелесный десерт, покрытый металлической крышкой. Никогда не знаешь, что откроется под колпаком. А Эос тоже учуял. Пахло, помимо свежих частых полевых цветов, растущих повсюду и лепесточками приветствующих отряд, еще и гарью. Сладким пеплом, словно вдыхаешь через курительную трубку сажу вперемешку с раздробленным мелко-мелко сахаром. Отвратная смесь отвратного существа. Не то что Снежинка. Ее магия пахла вкуснее, ледяным озером и чистым снегом. Лютер ее тоже чувствовал, с самого начала пути принюхиваясь то к Эосу, то к Снежинке. Ему было жаль дракона, даже с лошадьми и собаками так не обращались. Рыцарь, такой как Эос, наверняка был не слишком рад так жестоко держать королевскую зверушку в ежовых рукавицах. Рыцари своим гомоном выбили слугу из рассуждений и заставляли мгновенно сосредоточиться, откинув все ненужные мысли. Сейчас они, вообще не придав значения черной воронке, затеяли гонку, кто из них быстрее доскачет до следующей сосны, которая еле виднелась из-за тумана. — Равеназ, — окликнул низенький рыцарь — Дионис Улыбчивый. Геральт опустил голову, отвлекшись от немигающего созерцания постепенно спадающей тучи, — скачи с нами, коли не трус. Юноша на секунду задумался, оглядываясь на слугу. Лют уже покорно свесил обе ноги в сторону и тут же спрыгнул на пыльную землю. Ноги неприятно заныли, когда пришлось сделать пару шагов, очень болели голени, словно он все это время шагал за лошадьми в своем темпе, как в первый раз. Жаловаться нельзя ни в коем случае, поэтому, махнув молодому графу рукой, Лютер быстро увидел спину Геральта и круп его лошадки. Слуга улыбнулся, начиная делать шаги шире, чтобы не отставать от тихо идущего коня генерала и уж совсем плетущегося рядом дракона. Рыцари, выстроившись в шеренгу, отсчитали до трех. А потом пыль тучей взметнулась с земли, отправляясь в поле с дуновением ветерка. Дракон совсем остановился, кивая головой, будто считал такты, секунды. Он просто давал непутевым лошадкам фору. Последний короткий кивок и ящер сорвался с места, пугая Люта до остановки и так уже натерпевшегося за все это время сердца. Крепко прижатые к спине крылья и так же сильно вжавшийся в чешуйчатую спину Эос мелькнули, а потом пропали в новом облаке оторвавшихся кусков дерна и песка, вперемешку с галькой. Лютер оседает на землю, слыша только беспорядочное биение сердца. — Вставай, убогий наш. — Окликает его суровый женский голос. Генерал спрыгнула неслышно со своей лошади, следом за слугой посмотрев вдаль. Было видно только отдаляющееся пятно рыцарей и быстрого, как молния, дракона догоняющего их. — Простите. — тихонько вякнул слуга, как его схватили по лопатки и пересадили на седло. Так легко, как пушинку, даже не повредив ничего, не оставив болезненных красных следов. Генерал запрыгнула на кобылу следом, подгоняя ее шпорой. — Прекрати трястись иначе сам ножками будешь догонять этих придурков. Куда только Фаллеренс смотрит. Знает же, что псину его нужно на коротком поводке держать, нет, он ему лапки развязал. — явно Буря была в недоумении, даже зла на своих товарищей, оттого лошадь все громче фыркала и все ускорялась, стараясь нагнать унесшееся прочь бедствие. Злобно сопя прямо люту в затылок, бормотала что то про выговор, про то, что хрен-ас-два позволит в следующий раз так поскакать. — Скажите, а почему вы так с Эосом? И что вообще сделал такого этот дракон? — немного обернулся Лютер, натыкаясь на злой и уставший взгляд Бури. Слуга сразу же замолчал, не став задавать третий вопрос. — Поразглядывай-ка лучше пейзажи, нечего лезть в это. — отмахнулась она, на ходу сплевывая в сторону. Суровость спадала постепенно, грудь тоже перестала бешено вздыматься от злобы. На выдохе, стараясь говорить громче ветра, она выдала ответ. — Потому что не уважаю. — это было неправдой, по неуверенному голосу и по сжавшим узду пальцам раскрывшаяся неправда. Слуга решил промолчать. — Должность у него такая, что личико строить умеет, а как дело до работы дойдет, там пиши-прощай. Притворство так и хлещет. И знаешь, ладно бы только в работе, везде! Ты молчи, понял? Я это тебе, как знающая, скажу. Нечисто все это. Мимо неслись одно за одним ветхое деревце, какой нибудь высокий кустик, а главное разноцветный ковер последних августовских цветов. Многие уже отцвели, превратившись в сухие стебельки, а другие только набирали силу. Строгость улетучилась, напряжение и страх тоже. Быстрые конские ноги принесли генерала к отряду как раз в момент спора, кто же пришел третьим. — А я не виноват, что у тебя кобыла низкая и что ты на два шага отстал. Соси баранку, но я пришел сразу после Эоса. — шипел один, придерживая поводья и утыкаясь лбом в лоб соперника. — Да ты что! Чтоб стать третьим, тебе надо быть, как Равеназ. С первого раза нас всех уделал в хлам. Даже эту чешуйчатую штуку обогнал. — Дионис махнул рукой на максимально сконфуженного и растрепанного рыцаря в белом. С недовольством он поглядывал на, казалось, улыбающегося дракона. Снежинка радовался как не в себя, растягивая оскал в приветливую улыбку. Морозные глаза добродушно подмигнули смущенному победителю: Геральту. Эосу и это не понравилось. Недовольно уколов дракона с другой стороны ото всех своим каблуком, мужчина успокоился, увидев, что Снежинка притих. — Прекратить это безобразие! — заорала Буря. Она сверкала молниями из глаз, поддавалась вперед, заставляя Люта согнуться под ее весом и прямо на ухо слушать брань генерала. — Что вы позволяете себе, идиоты в латах. Я что б больше от вас такого не видела, иначе головы снесу к чертовой матери. Где строй! Где статность истинных рыцарей?! Почему из вас никто не подумал о слабом в отряде? Не поинтересовался как он там до вас до прыгает на своих ножках?! — Жанка, ну Жанн, Буря, ну что ты сразу. Мы подумали. Ты ведь подхватила его, все же отлично! — Ничего не отлично! Вы разочаровали меня. Очень, — генерал покачала головой, направляя лошадь вперед и прочь от своих товарищей, даже не слушая их глупые отоворки, мол, ну у нас же есть ты, ты, Буря, всему голова. Да, она голова. Но и у них тоже должна быть своя на плечах. А вдруг ловушки, или то облако, которое недавно совсем исчезло, несло опасность и они как-то могли попасть под его влияние. — Не расстраивайтесь. Они одумаются. Молоды же, — тихо заверял Лютер, но Буря просто закрыла свой рот и больше ни с кем не разговаривала. Ни с извиняющимися всю дорогу до привала рыцарями, ни со слугой, спрашивающим нужно ли ей сахару положить в чай. Все безуспешно было, а солнце клонилось к закату. Следующие дни двигались все молча, оставив попытки пробудить генерала из молчания и не находя радостные и веселые темы, что смогут заполнить пустоту между ними. Ранее утро последнего дня принесло щебетание птиц. Рыцари всю ночь продвигались по лесной чаще, сокращая маршрут, чтобы не петлять по длинной извилистой дорожке, протоптанной тут неведомо кем. Пение глухаря раздражало, а уж появление наглой пташки на дальней ветке, недалеко от красного и уже почти полностью выцветшего шатра, совсем вывело Диониса. Он пустил стрелу, пропевшую радостную мелодию и вонзившуюся точно в грудь птахе. Лют рвано вдохнул, почти скатываясь с лошади на траву. Длинная и бессонная ночь, как ведущего всей группы, дала о себе знать. Ноги еле держали. Дракон тоже рад не был шагать и день и ночь без продыху, еще и разгребая заваленный бурьяном путь. Юноша добежал до дичи, ловко связывая еще теплое тело за ноги. За все те разы, что он побывал здесь, выучил где шатры, показал где спрятаны от диких зверей сухари и недоеденные окороки, а потом, махнув рукой, мол, там река, ушел молча и с легкой тоской ощипывать глухаря. Лес шуршал, драконья туша сопела рядом, поглядывая на валяющуюся кучку перьев и уже закипающий громадный котелок, который лютер вытащил из груды мусора в одной палатке. Ленивые и полуприкрытые драконьи глаза сначала следили, туда-сюда ходили за Лютером по пятам, отчего юноша ежился, постоянно ощущал дискомфорт, не имея возможности позвать никого посидеть рядом. Все были у реки. — Долго будешь делать вид, что меня нет? — раздался позади клокочущий шепот и легкий звон намордника. С ним говорил дракон, не удивительно. Уже ничего не удивляло, пусть хоть синие говорящие грибы из лесу выйдут, во все поверит Лютер. Тем более, что это не первый раз, когда он слышит загадочную речь монстров. — А вы что, действительно есть? — спросил в ответ слуга, помешивая суп и закидывая туда сушеную морковь, найденную в одном из мешков на драконьем боку. Так хотелось спать, что Лют уже не различал спит он и ему мерещится и дракон, и поход, и котел, или бодрствует. — Это как хочешь. Я предпочитаю быть, а не не быть, — дракон лег на бок, скручивая шипастый хвост и поудобнее устраиваясь на мягком холмике травы. Безмятежностью вокруг не пахнет, потому что и он, и юноша понимают, что ждет всех впереди во время боя. Даже дракон не уверен в своей силе против человеческого волшебника. — Мне бы лучше не существовать. — усмехнулся Лют, поворачиваясь к ящеру и подходя ближе. Намордник сверкал на солнце, отражая от своей местами заржавевшей решетки лучики и создавая солнечных зайчиков на земле, кронах, чешуе. — Снежинка, а как вы оказались в темнице? — Смелый, да? — в ответ улыбнулся дракон, приглаживая потерявшийся в море зелени желтый одуванчик к земле когтем. Морду положил на вторую лапу, как печальный пес, что ждет у двери своего хозяина со свидания. Лютер сел на корточки прямо перед ним, разглядывая игривыми голубыми, как небесная высь, глазами, его рога. — Начну с того, что я не Снежинка вовсе. Бореалис, Борей, как проще. Лютер округлил глаза, полностью опускаясь на колени перед Бореем. Северный, холодный, да еще и такой большой, ослепительной прохладой и блеском веяло от дракона. Намордник не мешал ему говорить, так почему он до этого ни слова не сказал! Лют растерялся, просто оглядывая просвечивающие сквозь цепи чешуйки и, забывшись, протягивая к дракону руки. А тот был не против, подставил лоб теплым касаниям. От промерзшего металла руку обдавало холодом, чешуя тоже была отнюдь не как печка в графском доме. Скорее, Лют сравнил бы эти ощущения с нахождением в темном и мокром погребе. Там всегда было холодно и пальцам, и ногам, а на носу так и норовила появиться сосулька. Дракон нежился недолго, видимо не преследуя цели развалиться перед юношей, как большой кот. — Мальчик, ослабь кандалы на крыльях. Прошу тебя, ты ведь мой единственный шанс, — попросил он, когда почуял, что человек полностью доверился, поделился своим искренним теплом через прикосновение. — Но как же. Вы же. Я не могу! — Можешь, ослабь. Давай, ну же. Дай мне размять их, — уговаривал Борей, поднимаясь с места и расхаживая по-кругу рядом с костром, заключая в кольцо из хвоста Лютера. Белый вихрь закружил голову, неимоверно хотелось заснуть, упасть в покой. Усталость за все дни так давила на виски, до скрипа в голове. Слуга бы и забыл про котел, про отряд и про всю беду, но его оживил стальной смех Бури. Рыцари выходили из лесу мокрые, довольные, даже с лица Эоса спала маска серьезности. Борей в тот же миг замер, быстро ретируясь на свое место и принимая вид уставшего, грустного и очень недовольного шумом зверя. Рыцарь в белом, почесывая свою бородку, уже с тарелкой в руке, пошарил ею, отложив суп в сторону, в маленьком набедренном мешке. Выудив оттуда красивые ожерелья с большими деревянными бусинами и различными перьями. Их было всего шесть. Так же, как и великих рыцарей, что попытаются спасти принцессу из рук и костлявых пальцев колдуна. Хотя Лютер бы не сказал, что они костлявые. Очень даже приятные, но мозолистые ладони, сильные плечи и вообще все тело как с картины. Позвякивание деревяшек вывело из задумчивости и не позволило визуализировать всю искреннюю злобу и презрение колдуна к прошлой партии воинов. Эос раздал рыцарям амулеты, один из них оставляя себе. Закатное Солнце — перо филина, Буря — перо сокола, другим также достались уникальные ожерелья, словно с них снятые. Эос улыбнулся добро, кивая на догорающий костер. Одним вдохом Снежинка, точнее уже Бореалис, затушил его. Было страшно от поднявшегося в этот миг ветра, сорвавшего листву и кричащего на своем языке. Он завыл, завертелся, озлобился на всех. Поднявшись над лесом и унося пепел от костра вперемешку с крохотными льдинками, буран, жестокий горный ветер, донес слова до ярких фиолетовых глаз, до торчком стоящих ушей и растянувшихся в улыбке чешуек. — Сегодня вершится судьба. Моя, его, я знаю, вижу, что не за морями вьюга, град и грозы. Я принимаю предсказание, о ветер. Черная тень с золотыми прожилками спрыгнула с пика скалы, падая в потоки ветра, ныряя в них вместе с ушами и зарываясь в облетающие с деревьев крошки инея. Ветер долго говорил с нею, долго вещал о всем, что возможно случится. Она выбирала свой шаг с такой тщательностью, какая не присуща ни одному мастеру своего дела. Ошибки быть не могло, она все проверила, она узнала, как обернуть сосульку вокруг рога. Внизу уже копошились люди, взбираясь на коней, на неизвестного, всего в кандалах.       Замкнутый, снежный, светлый, храбрый. А рядом мельтешит совсем знакомый силуэт, растрепанные золотые волосы длиннее лопаток, как колосья или настоящий самородок.       Золотой, смешной, испуганный, решительный. Нагайна выиграла партию в самой жестокой карточной игре, имея на руках все тузы. Она угадала точное время, когда вереница завернет в закуток между двух скал, тянущихся параллельно, скал, вовсе не существующих на белом свете. Ее черная тень накрыла рыцарей, погружая во мрак. А эхо сотни, тысячи одинаковых голосов повторяло птичий клич «А-а-Ау!». Скрипучий голос пронзил слух, кони зароптали. Испугались. Лютер вжался спиной к груди генерала, не помня раньше такого крытого прохода меж скал. Такого не было. Тропа шла ровно. Тропа не проходила в коридоре из скал. Словно кто-то, откусив скалу, поставил ее так, вверх тормашками, создавая туннель-ущелье. Разглядывая трещины на своде и еще совсем молодые сколы породы, первый десяток метров преобладало спокойствие, желание покончить со всем этим. Мысль к Лютеру пришла слишком поздно. Крик по ущелью, как сигнал. Смерть за углом. — Это ловушка! Назад, назад! Скалы это магия! Поздно. Слишком поздно. Камень превращается в крепкие лозы, окутывающие гору и тянущие свои лапищи к каждому, кто приближался хоть на пару шагов. Свет мерк, зарастала в потолке прореха. Броня Эоса перестала сиять, становясь блеклым отсветом глаз дракона. В ночной тьме смешалось все. И крики о битве, о том, что же произошло, и тяжелое дыхание над ухом. Лют ощущал себя в клетке, подвешенным на цепи и слушающего речи палача. Белый луч пронзал пространство, обжигая глаза и отражаясь, как брызги, во все стороны от зеркальной чешуи. Он знал, что к нему придет отряд, ждал их далеко за порогом и был готов. — Это МОЙ ДОМ! Убирайтесь отсюда! Вам ничего здесь не нужно, — шипел колдун, пока Нага медленно перешагивала свет. Голубые глаза снова потеряли лучики надежды, лучики света свободы. Дракониха готова нападать, так же, как и дракон. Связанный Эосом, в наморднике и скованных крыльях. — Я Борей. — тихо окликнул он на родном языке, рокоча, слегка улыбаясь, словно стыдливо, оставляя людей в смятении. — Приятно. Я Нага. Ты хочешь жить? — ответом служил легкий кивок шипастой головой. Чешуя у темной пасти растянулась в хищной улыбке. Во тьме загорелись ядовитые фиолетовые глаза.