Под крылом ворона

— Ты хочешь жить?! — эхом разнеслось уже на человеческом. Голос ящерицы, как гром, пронзил сердца рыцарей, оставляя отпечаток черной лапы. Такой же, как те отметины на спине, что сжигали ее, гневаясь, принося боль. Лютер скорчился, вскрикивая. Хриплое, полное безнадеги слово улетело белым голубем в заключении стен терновника, в пределах магического барьера. Слеза, чистейшая, непорочная, упала на пыль. Упала и стукнулась, как кусочек льда, замерзая и становясь прозрачным камнем. — Пощадите! Эос соскользнул с дракона. Покрутил головой, чтобы узреть свалившегося на земь Люта. Он поднял облачко пыли, тут же осевшее на его плащ. Боль копьями врезалась в ребра, позвонки, не позволяя даже подольше посмотреть на колдуна. Злого, закатывающего рукава и уже примеряющего ладонь, сложенную в непонятном жесте. Темные брови нахмурены, глаза сверкают угрожающей серостью, когда Волтер следит за белым драконом. Эос наставил на колдуна меч, не спеша двигаться. Лишь осторожно, чтобы не защемить пальцев, снял с дракона цепи, что связывали лапы Борея и руки рыцаря. Затем и намордник. Серебро чешуи показалось из-за плотного слоя металла. Сморщив нос, белокрылый провел розовым раздвоенным языком по клыкам, по чешуйкам губ, облизываясь и демонстрируя остроту зубов. Не все звенья упали. Кандалы, что опоясывали лапы, шею, остались. Очередные цепи щелкнули, это крылья дернулись в порыве наконец полностью распахнуться. Их тоже не освободят, они навечно прикуют Борея к земле, заставят ползать, забыть небеса, забыть ветер в ушах. Забыть. Как он когда-то забыл, что такое любовь. — Хочу, — процедил дракон сквозь зубы, замечая, как Эос, оскалившись, вдохнул и зло швырнул цепи на землю. Маг не удостоил его и взглядом, пытаясь угадать, что же такое говорит Нагайна. Что за вопрос. Неужели монстры умеют жалеть друг друга? Шаг за шагом вперед, дракониха стала ближе к белокрылу, своими золотыми с нижней стороны крыльями освещая чужую морду. Лучики отражались от позолоты и падали на серебряные чешуйки. Борей оглядывал ее с недоверием, роящимся в глубине ледяного сердца подозрением. — Твой человек постарался. Цепи не дело для дракона. Ты видел свободу? — тихо рычит на своем дракониха, ловя полный взор тоски, злобы. Фиалки в глазах блестят с сожалением. Незнакомец кого-то напоминал, слишком сильно его крючковатые рога с четкими ледяными гранями и такие характерные серебряные полоски на краях чешуек радовали глаз. Нага видела только одного такого дракона. У него были такие же светлые глаза. — Я бежал не раз. И как жаль, что именно последний принес кандалы. Ты нашла прекрасного мужчину, — Борей кивнул на Волтера, делая выпад вперед и вбок, чтобы перестать закрывать собой рыцарей. Его крыло оказалось в опасной близости к терновой стене. Она тянула свои щупальца к нему, пытаясь не обжечься холодом. Также старалась ухватить и беззащитного слугу, и резвого коня Геральта, что зазевался. Равéназ не смог удержаться на скакуне, которого буквально засосало в стену. Нага молчала, склоняя голову то на один бок, то на другой. — Как жаль, что года наши уже упущены, — снова начал Борей, грустно вороша когтем песок. Так получилось, что борозды сами собой нарисовали грустную рожицу с рожками. Белокрыл только тоскливо вздохнул, все же решая посмотреть в глаза собеседнице. Она была старше его, опытнее, а глядя на три ярких золотых звезды под глазами и вовсе биться не хотелось. Каков толк, если каждый его шаг можно увидеть, только на секунду прикрыв фиолетовые глаза? Шипы на спине встали дыбом. Короткая мысль и догадка оборвались: если провидец — значит знает, что делать и как выбраться. Значит, шанс еще есть. — Ничто не решено. Готов побороться за свою свободу? Все решит этот бой, — шипела Нагайна, постепенно опуская крылья и принимая легкую на вид позу. Словно расслабляясь перед рывком. Ей ответили кивком. Самым искренним, на который был способен безутешный дракон. На который был способен только тот, кто никогда не предавал свое племя, свои цели, опускал в долгий ящик желания. Если нужно играть на смерть — он будет. — Свернем горы, пропустим последний закат и вершим наши судьбы, о, Мороз севера, — добавляет Нага на человеческом, прижав к спине свои крылья. Борей лишь сурово оскалился, собирая складочки на своем носу и становясь похожим на злого дворового пса, набирая в лапы силу, отрываясь от пола и вскакивая прямо перед Нагой. Из белой пасти вырывается холодный ревущий поток, тут же умирающий в ответном пламени. На стенах терновника остаются белесые следы и широкие выжженные дыры, тянущиеся далекими бороздами в потолок. Быстрый прыжок, и черная лапа опускается четко на чужую шею, сжимая почти до хруста спинные шипы. В морду летит столп морозного света, но мимо, оставляя лишь на шипах белый налет. Первая капля. Жаль, что она будет последней. Дюжей силой, с диким ревом, Нагайна ухватилась за остатки чужих кандалов и потянула вверх. Белое тело поддалось. Хватило взмаха сильных крыльев, чтобы драконы взмыли в чистую небесную высь, разрывая путы волшебного потолка. Все замерли, в груди барахтался страх, барахтались полуживые крысы в животах, отзываясь на рокот из пасти монстра. Геральт спрыгнул со вздыбившейся лошади, поднявшей массивные копыта в воздух и уже задыхающаяся в истеричном ржании. Кусты стен чудом не ухватили парня за сапог. Меч наружу, вон из ножен, ведь он рыцарь, обязан защищать, сражаться, быть храбрым. Лютер следил за ним, старался уследить и за Эосом, к которому направлялся Равеназ, хмуря растрепанные брови. Конечно слуге стало страшно. Он не понимал, что происходит, куда делись громыхающие и рычащие ящеры и почему с ними — кучкой рыцарей, — не покончат одним плевком. — Окружай, ребята! — рявкнула генерал. Гроза в голосе донеслась до Геральта, сжимающего рукоять. Он плечом к плечу с Дионисом во второй линии после Эоса и Бури прикрывает спины товарищей. Их решительность не могла заразить Люта, она только больше и больше убеждала, что все подпишут смертный приговор, если не остановятся. А сами они это не сделают. Может, им нужно помочь… Эос ухмыльнулся, когда острие черной стали блеснуло перед ним. Он знал, что маг не сможет его ранить. Знал, что в одну секунду он просто перекинется в другой амулет. Белая искра лишь на мгновение заслонила его взор, впуская на заднюю позицию. На место Диониса. От мужчины, что сам не понял, как оказался прямо перед разгневанным и занесшим для удара мерцающий меч, не осталось ничего. Черная тень птицы размазала кровавое пятно и железные доспехи по ребристому камню. Остался только обгоревший стержень пера. Генерал зарычала по-человечески, перекатываясь по пыльной дороге. А другие задрожали, будто листья, летящие в непроглядную ночную даль. — Что это, черт возьми! Магия?! — вскрикнул Геральт, на раз два шаг оступаясь и чуть не падая. Но Эос поддержал его за локоть, в следующий миг бросаясь на сместившегося в бок мага. Он, воплощение темной магии и мощи ночи, не сразу распознал силу, таящуюся в этих амулетах с перьями. Красивые безделушки, думалось, ан нет. Древняя мощь их открылась Эосу, вершителю правосудия на чужой земле. Спасать то, что уже давно решил присвоить себе. И он пойдет на все, чтобы достичь цели. Даже на самые грязные приемы: к примеру, удара снизу лезвием меча, а следом в колени железными сапогами. Это было неправильно, не по-товарищески. Лютеру полюбились рыцари, браво держащие мечи, ему полюбились лошади, умирающие сейчас в страшных муках и несущиеся прочь из ущелья терновника. Лютер по-братски восхищается Геральтом, его смелостью, горящими глазами и сердцем. Но ему полюбился и маг. Сильный, твердый в намерениях, но такой неправильный, волшебный во всех смыслах этого слова. Сейчас колдун на его глазах еще раз пустил птицу, уничтожая странный белый всполох. Кажется, что с неба упала огромная сосулька, вынуждая Геральта отклониться и не полностью попасть под разрушающее пламя. И ведь хватило Эосу духа, чтобы телами товарищей закрываться от смерти. Это низко, подло, слишком жестоко, чтобы оказаться реальностью. Ведь любой кодекс гласил: «Береги и люби ближнего своего, ведь никого роднее на свете белом не сыщешь». Так было в тех сказках, какие доводилось читать Люту, так было и в негласных рыцарских правилах. В жизни выживает сильнейший, хитрейший и умнейший. И если маг выжил почти в одиночку, отражая атаки и набеги, значит он таит много чего внутри. И, может, из-за своего одиночества он и решил украсть принцессу, или он просто хотел внимания, или не ясно чего. Определенно, он был симпатичен Лютеру. Его магия, бушующая вокруг и ощущающаяся как острый клинок, вошедший в спину, так притягивала, манила. Его руки, складывающиеся в непонятные жесты каждый раз, когда он посылал огонь на соперников. Нельзя, чтобы товарищи погибли, нельзя, чтобы кто-то еще потерял жизнь. Колдун не остановится, убьет, размажет, испепелит. Эос не сжалится, не изменит подход, угробит всех вместо волшебника. Лютер постарается, сможет, встанет на трясущихся ногах. Подпирая себя рукой, слуга делает усилие и, наконец, поднимается, скрючившись от пульсирующей боли. Шаг, страх и вскрик. Мимо лица пролетела отрубленная голова. В глаза задувал сильный ветер, принося запоздалые капли крови, остающиеся на светлом лице. Как же страшно видеть смерть и ощущать ее на собственных щеках. Еще страшнее за Геральта, снова уклонившегося вместе с Эосом от клинка. Раньше маг убивал быстрее, не церемонясь. Что-то случилось, Лютер не мог понять, что, пока стремительно не приблизился к колдуну, оказываясь почти напротив измазанного в пепле и чужой крови мужчины. — Остановитесь… Прошу! — взмолился Лют, уже сгорая изнутри от распирающей спину боли. Если он умрет здесь и сейчас, то его смерть не будет напрасной, он старался, пытался. Колдун злобно посмотрел на него, с приподнятой бровью убивая одними глазами. Он рассматривал прижимающиеся к телу бледные руки, словно обнимающие плечи. Видел даже сквозь одежду отпечатки ладоней, чернеющие в белом море. Лютер превозмог себя. Раскинул руки в стороны, переставая мысленно гладить свои горящие раны. Сейчас он стена, хочет защитить, ценой своей жизни закрыть злобно ухмыляющегося позади Эоса и уже встрепенувшегося Геральта. Своими ребрами, грудью отгораживал беду смерть и боль. Ну и пусть этот ужасно длинный меч войдет в него, пронзит сердце, это будет не зря. Не прошло и мига, как слугу схватили за шкирку, насильно стараясь оттащить от колдуна. Тяжелые и частые вздохи юноши позади сопровождались тихим бормотанием и сыплющимися на Люта взволнованными проклятиями. Но он упирался, все равно барахтался в чужих руках, оглушенный сердцем, оглушенный осознанием, что из рваной раны на руке мага лилась бурая кровь непрекращающимся потоком, пачкая шелковую рубашку. Мягкие пальцы в перчатках, сжимающие Лютера не сильно, сменились жесткой хваткой. Сменился и темп дыхания и ощущения от человека. Это Эос метнулся на место Геральта, оставляя того позади, и шагая вместе со слугой вперед, помахивая под чужой шеей лезвием и демонстрируя маленький, но ой какой острый нож колдуну. Закрывался от мага щитом из плоти и крови. — И что же? — выжидающе гаркнул рыцарь в белом, — неужели, пощадив дважды этого юнца, ты позволишь убить его сейчас? Это не шутка, не какой-нибудь злой юмор. Сейчас прямо у кадыка Лютера блестело и зло смеялось острие ножа. Он в ловушке, в двойной. В цепких руках Эоса и в магической клетке. Почему все так жестоки! Это ведь неправильно. Все то, что делает Закатное Солнце, действительно ведет к закату жизни. Он дает убивать своих друзей, чтобы самому остаться в живых, он готов убить собственного слугу, только бы поближе подобраться к колдуну. Лютера это все потрясает до глубины внутреннего мира. Дергаясь, все становится только хуже, ведь на шее остается кровавый след, затем еще, на третий раз длинная полоса разбегается по коже, вынуждая слугу остановиться и сжать одну руку близ горла. Все желание защитить, стоять на своем тает, оставляя мерзкое послевкусие плевка в душу. Как жаль, что позади остался и Геральт, так бы слуга даже оставил попытки, не имея цели. — Ну убей, если духа хватит. Или если не умрешь быстрее, — прошипел маг, мечом пресекая попытку генерала-Бури напасть сбоку. Колдун почти не двигался с места, ему не стоило напрягаться, чтобы достать кого либо острием, все сами летели на него как мухи. Как же достало мусолить и перетирать в пыль этот отряд, еще и наблюдать, как черноволосый паренек своим мечом целится прямо в чужую печень. Весело, ничего не сказать колдуну. Но Эос, на удивление, разворачиваясь с хищным оскалом, оставляет свой ножик в чужом теле, пробивая четко в стык брони. Туда, где заканчивается нагрудник и начинаются набедренные щитки, прямо в стык кожаных ремней испачканной брони, в кости. Лютер в немой и бессильной ярости видит оседающего на пол Геральта, а потом только пустоту с мелькнувшим лезвием. Пальцы рыцаря разжались, глаза слуги широко распахнулись, являя ужасную картину. Клинок Геральта вошел прямо в голову Закатного Солнца, оставаясь там, а более длинный меч колдуна наоборот, проткнул сердце, еще и задевая сзади стоящего юнца. Лезвие глубоко ранило молодого рыцаря. Кровавая борозда тянулась от загорелой скулы до самого начала линии волос, превращаясь в раздвоенную галочку, как только маг вытянул меч из чужой груди наполовину. Неужели это очередной печальный конец? Генерал не способна стоять на своих ногах, мучаясь от ужасной боли. Еще один рыцарь застыл в страхе. Не двинулся помочь, напасть, скованный в эти цепи разума. Геральт ранен не только колдуном. Эос и остальные мертвы… — Ваше Магичество! — схватился было за рукоятку черного меча Лютер, но тут же отпрянул, когда черные змеи скользнули по стали и одним сильным толчком отправили и его, и истекшего кровью, изуродованного Эоса вместе с Равеназ в полет, в стену. По пути они сбили с ног и оставшегося одинокого рыцаря, превращаясь в кроваво-стальное пятно. Мир помутнел, Лютер уже не различал болезненно скорчившегося и еле-еле выползающего из-под каменных крошек Геральта, такую же покалеченную Бурю. С каждой секундой способность видеть становилась слабее, мерцал мир, гудел звон упавших с неба цепей и гулкий драконий голос. — Волт, а Волт, смотри. И ты, чую, не скучал, — шипение в голосе и наигранные веселые нотки заставляли сжаться еще сильнее, не суметь вдохнуть распирающий легкие воздух и отлепить самого себя от стены, что стала постепенно оседать фонящим облаком на землю, проливая дневной свет на искалеченные тела. — Ты убила его? — мужской голос задал вопрос с ноткой непонимания. — Сделала то же, что и ты, — язвительно ответила ящерица, словно плюясь словами в сторону колдуна. Сейчас Лют отдал бы все, чтобы увидеть что-нибудь четче, без пелены слез страха и боли. На руках — он ощущал это, — оставались новые и новые кровавые пятна, он видел их силуэт, а когда смотрел на свет, то медленно осознавал. Черный дракон зажимал в своей лапе голову ничком лежащего Бореалиса. В ядовитых глазах не прочесть эмоции, в ледяных серых глазах мужчины тоже. Только видно, что колдуну больно и он слегка ссутулился, останавливая кровь из раны рукой. Дракониха, вернее, ее размытый силуэт, кивнул на с трудом двигающихся людей и на даже успевшего сесть слугу. Неожиданно для колдуна голова белого дракона резко повернулась в его сторону, грустными глазами смотря в чужое лицо. С белой шеи стекали струйки крови, такой, какую все привыкли видеть — бордово-красной. Царапины на чешуе, на рогах и чуть ли не сломанные шипы свидетельствовали о жестокой битве или об очень хорошем представлении. — Пощадите, мастер Волтер. Меня может и не стоит, но юнош и женщину. Вы ведь не черствы, вы ведь… — ПОЧЕМУ ОН ЕЩЕ ЖИВ?! — разразился громом Волт, в порыве гневы швыряя свой клинок в Борея. Морда белокрыла вытянулась, глаза расширились и он поспешил вскочить и уклониться, прячась под чернотой чужого крыла. Так обычно делают птенцы, укрываясь под материнскими перьями, или другие крошечные животные, ищущие покровительства старших. Позолоченное крыло накрыло всего дракона своей тенью, оставляя неприкосновенным для мага и для его меча, воткнутого в землю по самую рукоять. — Потому что нас, драконов, учат жалеть и понимать друг друга. Доверять, как самому себе. Хоть и не всем можно, — наклонив голову ближе к другу, начала Нага, хвостом отгоняя Борея назад, чтоб его светлая мордашка не мозолила глаза чересчур злому Волту. Крылья распахнулись, делая Нагу визуально больше, страшнее, злее. Стена терновника до конца ушла в землю и оставила после себя горелые и мертвые листья и лозы. — Мы не как люди. Не утопаем в жестокости при каждом возможном случае, мы говорим, стараемся понять, а не бездумно бросаемся в пекло и думаем, что сейчас за такую твердость всё, что хочется, упадет на блюдце с золотой каймой. Ворона, ты будешь прав, если отпустишь людей, конечно, с договоренностью. Фиолетовые глаза сузились в хитром прищуре, Нага оценивала поведение, каждый миг на лице Волтера. Как сначала он удивлялся, всем нутром желая убить всех рядом находящихся, потом безмолвно гневался. Серые глаза колдуна искрились удивительной для темного колдуна живостью. Строгость, как только он бросил свой взор на пыльного слугу и его уставшее тело, как рукой сняло на короткий миг. В глазах осталась лишь сочувствие, тонкое и хрупкое чувство граничащее с невыносимой жалостью. Маг фыркнул, ступая через обваленные крошки камня прямиком в сторону людей. Рука его была все еще ранена, видимо, не обладал колдун бешеной регенерацией, не мог по мановению руки обратить свои раны вспять. Лютер пялился в пустоту земли под собой, уже не корчась от скручивающей лопатки боли. Его отметины теперь стали холоднее, словно на спине нарастала тонкая корочка льда. Такая же, как в его мыслях, ограждая от ужасающих картин разлетевшихся в стороны органов и придавленного каменной пылью уродливиого тела. Лютер бы не посмел лишить человека жизни своими руками, слишком он любил даже ненавистных ему. Он ведь знал, что у них свои семьи, свои проблемы и заботы, и так просто обрубить нитку жизни слишком сложно морально. Почувствовав крепкую хватку на своем плаще, он вскинул голову. Буря держала его за шкирку, пытаясь утащить и слугу и свое тело, с подозрением косясь на колдуна. Тот развернулся и пошел медленно назад, туда, где сидела черная, как смоль в ночном сумраке, дракониха и туда где вдалеке небесной синевы виднелась его башня. Лютер помнил эти каменные грубые стены, от которых остались легкие шрамы на костяшках рук и коленках. Эти замшелые ступени все еще отражались у него в голове как опасность, что-то, от чего следует бежать. Выбор перед его взором так тяжел. Родные стены и края оставляли не самое счастливое послевкусие, после побоев, плохого отношения. Каждый раз встряхивало от движения чужих рук над головой, страшили приказы. А башня… от нее веяло смертью. Веяло ужасом, пропитавшим ее подножие и внутренние коридоры. В них умерли уже десятки рыцарей, в них заключена драгоценная дочь самого короля. В темном ночном коридоре единственной лестницы гуляет ужасный черный монстр в сопровождении верного друга-дракона. — Скорее. Второго шанса он не даст, — шептала генерал, понимая, что лучше бы ее убили, вспороли бы ей живот и достали горящее щемящей тоской по товарищам сердце, а не заставляли без лошадей и с огромным позором возвращаться на родину и умирать там на гильотине. — Можно было и не возвращаться. Но вам жить и жить. Остальные — не жильцы, но ваши души дороги. Шагай. Слуга испуганно вырвался из сильной в обычное время, но такой ослабшей сейчас хватки, после жестокого боя и предательства Эоса, пусть даже ради цели. Это недопустимо. Иногда казалось, что выживи он после всего этого, то точно размазал бы всех и даже колдуна. Ведь он был единственным, кто смог нешуточно ранить колдуна, почти отрубив ему рабочую руку. Лют оглянулся на непонимающих товарищей. В его глазах блеснуло небо и летящие по нему ласточки. Вестники свободы, ветров, свидетели прощальных непрошеных слезинок в синих глазах. Лют действительно говорил одними глазами все то, что словами не мог, потому что ком сдавил ему всю глотку, перекрывая воздух. Одними губами он шептал «Простите» много-много раз, но ему не нужно было выдавливать из себя звуки. Все всё поняли. Все отпустили, смирились и приняли полное поражение. Плечи Бури заметно опустились. Самой идти не получалось, поэтому она опиралась на плечи двух оставшихся соратников. Черная коса змеей свисала с ее плеч, болтаясь и шатаясь, как канат. Геральт ни разу не посмотрел больше на Люта. Может, то была обида на него, может, чувство стыда, что молодой рыцарь не смог защитить своего слугу, что все преодоленные леса, поля и тракты были бессмысленны. Обратный путь их обещал быть долгим. А Лютер не пойдет назад. Он устал. Сгорел полностью изнутри и не чувствовал даже легких тлеющих угольков в своей груди. Пустота. Такое вроде знакомое, а вроде чужое и не его чувство, что становилось не по себе и по замерзающей спине бегали мурашки, целыми стаями, волнуя слугу. Он смотрел своим товарищам вслед, видел, как чужая макушка скрылась за ближайшим поворотом. А затем развернулся, вглядываясь в даль. Там он узрел две черные точки и яркое, почти белоснежное, что не сочеталось с окружающим смешанным лесом, пятно. Пришлось потратить все силы, чтобы пуститься в погоню. За своей судьбой, за новой жизнью или быстрой смертью, и, конечно, за ответами на тысячу и один вопрос.