Откровения

      — Эй, Шигараки, — Изуку поднимает голову, нервно прикусывает губу. На балконе хорошо, почти уютно, даже с учётом расположившегося рядом злодея. Балконы вообще места волшебные, необыкновенные, в таких местах всегда пробивает на душевные разговоры и странные откровения. Особенно, когда у тебя под рукой почти незнакомый человек и пачка сигарет. Комбо убийственное, и какое-то по своему волшебное.       Изуку вообще не то чтобы знает, как оказался здесь. В этом месте, в этом положении, с этим человеком. Но, наверное, просто не нужно сбегать по ночам из общежитий и реветь на скамейках под тусклым светом фонарей. А ещё не нужно мило улыбаться подрагивающими губами случайным — а случайным ли? — прохожим, а потом вновь заходиться в истерике. Прямо на глазах у гребанного — другого слова и не подберешь — Шигараки Томуры. Не нужно тихо всхлипывать, утыкаться лицом в колени, не стоит умолять хоть кого-то выслушать, поболтать с ним. Просто не нужно делать ничего. Но Изуку на то и Изуку, чтобы делать то, что нельзя. Поэтому он тут. На третьем этаже пятиэтажной хрущёвки, в компании Шигараки Томуры и не его пачки сигарет. Голова гудит, болит, почти раскалывается после получасовой истерики, которая, к слову, началась так же непонятно. Просто от осознания, просто от понимания. Просто от безысходности и обиды.       — М? — многозначительно хмыкает в ответ, опасно перегнувшийся через перила балкона, злодей. Изуку прикусывает уголок губы изнутри, почему-то тянет улыбнуться такой детской наивности Лидера Лиги, только вот улыбка выходит всё такая же кривоватая, дрожащая, да неуверенная. Поддельная, одним словом. Мерзкая.       У Шигараки в квартире не убрано, вещи разбросаны будто — хотя, скорее всего так и есть. — в приступе истерики, по углам, по всему полу, даже по дивану и кровати. Местами содранные со стен обои исписаны, исчерчены чем-то, а на полу в коридоре валяется разбитая рамка с фотографией, которую Изуку так посмотреть и не успел. Но на балконе хорошо, просторно, как-то по живому, свежо даже. Балкон у Томуры самый простой, с бетонным холодным полом и занесенными ветром листьями по уголкам. Балкон у Томуры необычный, нагоняющий чувство непонятной защищенности и спокойствия. А может быть, дело в самом Шигараки Томуре. Изуку не знает.       — Мы можем поговорить? — голос у Изуку как-то неправильно хрипит, во всём виноват прохладный ночной воздух. А ещё застрявшая в глотке, разрывающая горло изнутри, выворачивающая наизнанку, обида. Но это не важно.       — А мы разве здесь не за этим, везучий ребенок? — у Томуры голос уставший, хриплый, но, возможно, так всегда. Изуку не знает. Шигараки успешно делает вид, что ему абсолютно плевать и крайне похуй, и хватает с пола пепельницу, вытряхивает содержимое куда-то на улицу, через невысокий бортик балкона. Изуку не возмущается, хотя стоило бы.       — Наверное, — глаза у Мидории большие-большие, да яркие такие, что чуть ли в темноте не светятся. В глубине зрачков плескается неясная обида, глубокая грусть. — Это всё обидно, знаешь, — он повторяет за Томурой, легко перегибается через бортик, опасно покачивается. Шигараки всё так же увлечён выковыриванием остатков пепла. Шигараки всё так же делает вид что ему наплевать. — Ты никогда не думал, что причуды, ну, знаешь, будто..       — Обязывают? — он подхватывает тихо, застывает, теребя злосчастную пепельницу в руках.       — Обязывают, — Изуку кивает согласно, тянет руки вниз, к самой земле. Ещё чуть-чуть, и сорвется окончательно, полетит вниз прямо лицом. Руки у него шрамированны полностью, и, ками, он никогда никому не признается, что далеко не все шрамы на его руках от причуды. Он силён. Морально, и физически. Всё хорошо. — И люди тоже к чему-то обязывают. Окружение, я имею ввиду. Все чего-то ожидают, будто..       — Будто ты что-то можешь.       — Будто ты что-то должен, — он напрягает ладошки, расправляет пальцы. Шигараки Томура выглядит как тот человек, который знает. — Я не думал раньше, знаешь, — глупые слезы застревают на, не менее дурацких и пышных, ресницах.       — Заметно, — глумливо, но совсем не обидно. Почему-то не отдаёт болью в груди. Почему-то даже радостно улыбнуться в ответ хочется.       — Я, знаешь, не особо хочу всего того, что сейчас происходит, — Изуку продолжает неуверенно. Но, определённо, продолжить хочется. — Я никогда не думал, чего хочу на самом деле. Я действовал так, как от меня ожидали, это..       — Глупо.       — Обидно, — качает головой Изуку. — Я думал, что хочу делать то, что делаю сейчас.       — А ты не хочешь? — Шигараки сжимает пепельницу всеми пальцами, и та осыпается, исчезает навсегда, разносится пылью по воздуху. «До чего же красиво» думает Изуку. Увядание жизни, исчезновение чего-то навсегда.       — Не хочу, — приходится приложить немного усилий, чтобы не перекувыркнуться, и не слететь с балкона вниз, а, вместо этого, успешно вернуться на бетонный пол. Шигараки поступает так же. Но, вероятно, у него просто тоже заболела голова, от долгого нахождения в таком положении, не больше.       — А что хочешь ты, Мидория Изуку? — Томура прячется от всего мира за капюшоном, присаживается в угол, подгибая ноги под себя. Будто защищается ото всех.       — Не знаю. Я никогда не думал, не знал, — молчаливая пауза ощущается как нельзя правильно. — А чего хочешь ты, Томура? — почему-то по имени. Изуку сам не знает. Хотя, кажется глупо звать своего врага по фамилии, как-то слишком вежливо.       — Того же чего и ты, — усмехается насмешливо.       — Но я не знаю, чего хочу, — гнёт своё дальше.       — Сдохнуть, — усмехается как-то чересчур весело, смешливо. Тянет губы в улыбке, и Изуку только в этот момент понимает, что трупной, уж точно давно начавшей разлагаться, руки на лице у Шигараки нет.       — Но я не хочу, — канючит он и инстинктивно руки прячет. Так, чтобы не было вопросов.       — Верю, — закатывает глаза, и будто вжимается в бортик сильнее, в попытке слиться с ним. — Почему ты тут?       — А ты? — вопросом на вопрос, как всегда.       — Я, в отличии от некоторых, здесь живу, — недовольно щурит глаза. Шигараки Томура нетерпелив.       — Тогда, я здесь в гостях, — усмехается Изуку и усаживается рядом. Очередная пауза тишины ощущается всё такой же правильной.       — И всё же, почему? — у Шигараки голос с шипящими нотками, самое то для злодея. Пугающий, ужасающий, манящий и завораживающий. Всё вместе. Четыре в одном.       — Потому что ты согласился поговорить. Потому что с тобой можно поговорить.       — Почему не со своими прелестными геройскими дружками? — от неприязни он морщит нос.       — Потому что мы с ними не близки, — ответ слишком прост, слишком очевиден. Они не близки, ни с кем. Ни с Тодороки Шото, ни, тем более с Кацуки Бакуго. Ни, даже, с Очако Ураракой. Все они лишь знакомые, все они будто вынуждены общаться, не более. Будто их общение на одном и держится, на одной тоненькой ниточке. Так глупо, так обидно. У него хоть когда-то были друзья? Настоящие, не как Бакуго. У него когда-нибудь был хоть кто-то?       — Значит, мы с тобой близки, интересные у тебя мозговые процессы, — Томура перебирает собственные пальцы. Нервно.       — Может быть. Ментально, — жмёт плечами Изуку. — С тобой легко, — правда вырывается невольно. Неожиданно даже для Изуку.       — У тебя проблемы, — заявляет человек, у которого их будто бы нет, да-да.       — У тебя тоже, — Изуку не понимает, в какой момент они оказываются так близко друг к другу. Изуку не понимает, почему Шигараки Томуру обнимать так легко, так приятно, даже не неловко.       Волосы у Лидера насквозь провоняли дымом от паленых сигарет. Одежда пахнет так же, весь Томура пахнет так же. Затхлостью, сигаретной вонью, и, почему-то, спокойствием.       Шигараки застывает неуверенно, будто не знает куда деться самому, куда деть руки. А Изуку не может поднять своё лицо, не может прекратить беззвучно всхлипывать, уткнувшись в плечо Лидера Лиги Злодеев. Изуку хорошо, даже приятно. А ещё Изуку соврёт, если скажет, что ему не нравится, что чужие руки всё же неловко приземлились на его спину, аккуратно, отставляя по пальцу. Будто бы Шигараки Томуре не плевать. Будто бы кому-то не плевать.       Мидория выдыхает тяжело, успокаивается. Приходится отстраниться, чтобы утереть лицо рукавом кофты. Негоже сидеть зареванным, с красными пятнами по всему лицу, да такими же краснющими глазами. Он бросает краткий взгляд на Томуру, тот будто думает о чем-то, старательно перебирает мысли в голове.       — Эй, Томура? — переспрашивает Изуку. Он не уверен, всё ли в порядке. Он не уверен, имел ли вообще право так поступать. Многие люди на дух не переносят прикосновения, и, откровенно говоря, Томура выглядит как один из них. Изуку ещё при сражениях заметил излишнюю дерганность, будто бы пугливость. Изуку многое заметил. — Томура? — вопросительно клонит голову. «Томура» из собственных уст звучит как нельзя правильно.       Шигараки поворачивается к нему как-то медленно, взгляд у него уже не такой задумчивый, но всё так же помутнённый пеленой неуверенности. Он протягивает руку вперёд, аккуратно, даже не больно, легко, почти невесомо, подхватывает Изуку под подбородок, тянет на себя. В голову Изуку так и не лезет мысль о сопротивлении. Всё на удивление хорошо.       Всё остаётся хорошо даже тогда, когда Томура неумело, легко-легко, даже как-то неловко, прижимает его губами к своим. Не делает ничего больше, не предпринимает абсолютно ничего. Поцелуй — а это точно он — получается ребяческим, почти детским, но Изуку не уверен, что они могут хоть как-то по-другому.       Шигараки Томура часто ведёт себя по-детски. Кривляется, дразнится, истерит без повода. Но это не странно, нервы сдают у всех, так происходит часто. Может, последствие какой-нибудь детской травмы? Изуку не знает. Изуку хочет узнать.       — Твои сигареты палёные, — щеки у Изуку точно краснющие, краснее, чем раньше. Он неловко отводит взгляд, а Томура, пару раз моргнув, прячется обратно под капюшон.       — Просто дешёвые, — доносится из своеобразного кокона.       — Верю, — Изуку впервые за сегодня радостно хихикает, и поудобнее устраивается на бетонном полу.

У них, кажется, есть целая куча времени, чтобы поболтать.