Откровения

      Изуку опасливо оглядывается по сторонам. Его пробирает на противную дрожь, что проходит по всему телу, своими маленькими лапками щекочет шею, заставляет волосы, от противного липкого страха, встать дыбом. Изуку старается дышать спокойнее, тише, незаметнее, и оборачивается быстро, с ощущением того, что на него смотрят неотрывно. Но встречает его своим пустым взглядом лишь глухая бетонная стена подземной части логова Восьми Заветов Смерти. Он всё же натягивает капюшон на голову, прижимает ткань поближе к шее, так спокойнее, будто безопаснее. Если шея защищена — будто защищён он сам, причём полностью. Будто таким простым действием он может защитить себя от удара в спину, от неожиданно перерезанного горла, от неясной опасности. В логове Восьми Заветов воздух тяжёлый, будто в нём напряжение застряло навсегда. Стены столь плотные, что шуму не дают проникнуть, что сами любые звуки будто поглощают, не дают им вырваться на волю, заставляют время замереть. И Изуку ёжится вновь, когда замечает, что возле него нет никого из небольшого отряда, в который его определили перед началом миссии. Всех будто поглотили стены, эта атмосфера натянутости, опасности.       Мидория головой машет из стороны в сторону, и уши, пришитые на капюшон, смешно болтаются в такт движениям головы. Ему нужно собраться, нужно прийти в себя, нужно поскорее разобраться со спасением Эри и вырваться отсюда, из этой паутины. Резкий звук чего-то упавшего вырывает из мыслей, но Изуку лишь головой ведёт в ту сторону, не подмечая ничего. Этот резкий звук, будто доказательство того, что выбраться отсюда можно. Определённо можно! Он вздыхает, и на пару шагов вперёд уверенно продвигается, тихо бормоча себе под нос. Просто чтобы с мыслями разобраться, раз пока что записать ничего нельзя. Без письма структурировать мысли и планы сложнее, но всё же возможно. Где-то сзади вновь что-то падает, и Изуку оборачивается вновь, присаживается на корточки, подметив нечто блестящее на полу. Винтик. Обычный, небольшой. Он поднимает его зачем-то, и в карман прячет. Мало ли, пригодится. Он вновь на ноги поднимается, оборачивается и спотыкается от неожиданности, чуть ли не нос к носу сталкиваясь с блондинистой девчонкой. Приземление на пол выходит болезненным.       — Привет! — счастливо похихикивает она, переминаясь с ноги на ногу в нетерпении. Она фанатично губы облизывает, прикусывает в явном перевозбуждении. В руке у неё порхает небольшой ножик. Она наваливается сверху тяжким грузом, одной рукой руки его удерживает, другой же в грудь упирается. — Мы так давно не виделись, милый Изуку, так давно! — взвизгивает она. Ему бы пары движений хватило, чтобы сбросить девицу с себя, но он бездействует, та кажется слишком уж знакомой. — Ты скучал по мне, скучал же, чувствую! — она обворожительно моргает глазками, и тихо смеётся. — Или не по мне? — она широко глаза распахивает и зачем-то ведёт носом.       — Ты? — тянет Изуку от чего-то хрипловатым голосом.       — Меня Химико звать, Химико Тога, — она руки его отпускает, но слезать с тела его даже не думает. — Не помнишь меня значит? — она обиженно губки дует.       — Ох, нет, я, — воспоминания о Летнем Лагере лезут в голову неохотно. — Я, — блондинистые мелькают перед лицом, а девушка из его воспоминаний также его к влажной земле прижимает, задев одну из рук опасным острозаточенным лезвием. — Помню, — распахивает глаза неожиданно. — Ты из Лиги, да ведь? — Изуку вскакивает резко, всё же сбрасывает её с себя. Она ойкает от неожиданности, и потирает поясницу.       — Ты помнишь! — радостно вскрикивает она и хлопает в ладошки. Мидория кивает вновь. Дыхание у него быстрее становится. Неужто Лига связанна со всем происходящим здесь. Если Химико Тога здесь, не значит ли это, что и остальные могут? Странный мужчина с огненным квирком? Томура? При воспоминании о последнем, сердце болезненно сжимается. Они не общались сколько? Как давно? Недели две? Три? Может больше? — Ты выглядишь таким грустным, таким потерянным! — вздыхает девушка пред ним и ладони ему на щеки приземляет. — Мне кажется, что ты так похож на меня, так похож, мой милый Изуку! — Мидория непонятливо бровь изгибает. — Я люблю Очако-чан, и Тсую, и Даби, Джин-куна, и даже Томуру, — щеки у неё явно краснеют, и Изуку опасливо морщится, готовясь защищаться. По памяти, от девчонки чего угодно ожидать можно. — И тебя, тебя я тоже очень люблю, Изуку, — она гладит его рукой по щеке. — Но тебе нравится кто-то другой, да?       — Что? — глупо роняет он. В голову, от чего-то, почти сразу всё время проведённое с Томурой лезет. На душе действительно будто теплее становится, спокойнее. Хочется вновь туда, в полутёмную квартиру, в тихий шум компьютера, в тёплые объятия.       — Вот, сейчас, прямо сейчас! — она прижимается носом прямо к его. — Ты же думаешь о том, кто тебе нравится, м? — Изуку чувствует, как что-то внутри обрывается. Нет уж. Нет. Ни за что. По ощущениям, будто душа от тела на секунду оторвалась. Тога ошибается, и он тоже ошибается. Не может, он не может же. Живот противно скручивает. Нет. — У Очако-чан такой же взгляд был, когда она заметила тебя, знаешь, — мурлыкает девушка, и щурит глазки. Неожиданно острое лезвие ножа у его шеи оказывается, девушка взмахивает им умело, и оба они вскакивают на ноги. Та же больше никаких действий не предпринимает, аккуратно нож к груди прижимает, и рукой стеклянную колбочку приоткрывает, сцеживая кровь с ножа. Она посылает на прощание воздушный поцелуй, и бросает на прощание краткое: — Подумай, мой милый Изуку! Я не ошибаюсь, — и ухмыльнулась злобно-злобно.

***

      Изуку потягивается, с хрустом разминая затекшую, за пару часов прилежного компания над эссе, спину. Он хмурится, морща нос, и бросает быстрый взгляд на часы, чтобы прикинуть, сколько часов на сон всё ещё осталось. Вообще-то, он, с чистым сердцем, мог никуда завтра не идти, так как его недельный «отпуск» от учёбы всё ещё не окончен. Но он чувствовал себя будто запертым здесь, ограниченным, отрезанным от мира всего, поэтому и хотелось выбраться побыстрее, вновь пойти на учёбу, ещё разок прогуляться, и больше не попадать ни в какие больничные палаты. Он, с слишком уж громким, для тоненькой тетрадки хлопком, закрывает её, и на край стола отодвигает, потягиваясь вновь. Изуку, с протяжным скрипом, режущим по самому мозгу, стул отодвигает, за пару шагов до матраса добирается, и лицом вниз грохается, устало глаза прикрывая.       Он тянется рукой к лежащему на подушке телефону, тот до противного холодный, отвратительный, и Изуку руку отдергивает от чего-то. Он переворачивается на спину, откидывает с лица кудри зелёных волос, проводит рукой по щеке, со слегка побледневшими веснушками да улыбается мягко-мягко, лишь уголками губ. Томура говорил, что его веснушки не отвратительны, совершенно нормальны. Изуку хихикает тихо, поворачиваясь на бок, и притягивая ноги поближе, обнимая колени. Он чувствует, как к щекам его кровь приливает, и в голову червячком сомнения вновь лезут, мысли о тех-самых-словах Химико Тоги. Он в волнении губу прикусывает, и на этот раз на кровать присаживается, опуская ноги на ледяной паркет. Тот неожиданно отзывается противным скрипом, заставляет боязливо вздрогнуть и посильнее впиться пальцами в мягкий матрас.       Времени на то, чтобы подумать у него было много, целая куча. И он думал, естественно думал, пускай и старался изо всех сил не делать этого. Пытался отвлечь себя делами, уборкой, школьными проектами и разговорами ни о чем. Но помогало не сильно, и с каждой секундой, с каждой невпопад брошенной фразой, его обратно течением смывало в реку бурных и неугомонных мыслей. Выплыть из неё не выходило никак, пускай он и барахтался отчаянно, в попытке ухватиться за что-то ногтями, воду царапал безуспешно. Выводы, к которым он за эти пять дней пришёл, неутешительными были совсем.       Да, ему нравится Шигараки Томура. Да, это огромная проблема. Да, Химико Тога была права.       Принять всё это было нелегко, да что уж там, тяжело невероятно. Но, в противовес, приятно и успокаивающе. Будто подобное принятие помогало установить душевный покой, утихомирить лавину непонятных мыслей и незнакомых чувств. Правда, объяснить это, не смогло почти ничего. Понять, как же он пришел к выводу, что Шигараки Томура нравится ему, так и не удалось. Но Изуку знал, чувствовал, что всё именно так. Теперь слова Урараки становились более ясными, чёткими и понятными. Будто отпечатались на внутренней стороне черепа, будто внедрились туда, дав некое понимание ситуации. Теперь собственная реакция стала яснее, прямо как и попытки Очако объяснить ему отличия любви от дружбы.       Шигараки Томура — это явно не то, что ему нужно. Не тот, кто ему нужен. Томура злодей, кровавое чудовище, просто напросто ужасный человек. А Изуку герой, по крайней мере, должен им быть. Он обязан ненавидеть Шигараки всем сердцем. Должен думать, помнить, о том что Томура убивал. Много, часто, не испытывая чувства вины, скорее всего, даже больше никогда не вспоминая о тех людях. И Изуку знал. Было обидно до боли, до желания удушить самого себя, до чувства застрявшего воздуха в самой глотке и жутких картин перед глазами. Но Шигараки Томура тоже был человеком, слишком живым, слишком уж настоящим. Он для Изуку будто бы выделялся, был кем-то особенным, несмотря ни на что. Это было до жути странно, но так правильно. За время их краткого знакомства, Изуку показалось, что он узнал многое. У Томуры проблемы. У него тоже. Томуре Шигараки страшно. Ему тоже. У Томуры есть причины поступать так, как он поступает. Прямо как и у него.       Телефон, под безвольно лежащими на нём пальцами, вибрирует, заставляя слегка вздрогнуть от неожиданности. Он аккуратно подтягивает прибор к себе, зажимает в пальцах покрепче, и жадно впивается глазами в строчки, чуть ли не поглощая их взглядом. Изуку Встретимся? Сейчас.       Пишут ему кратко, понятно. Со знакомого номера, заставляя сердце биться всё быстрее и загнаннее. Всё более радостно. Он телефон поудобнее перехватывает, печатает быстро-быстро, почти на клавиатуру несмотря. Да, хорошо!       Руки в предвкушающем треморе заходятся, и он с трудом ещё пару слов набирает. Мне прийти к тебе?       Он руками шарит по полу, в попытках отыскать, уж точно лежащую рядышком, куртку. Нет На скамейке       Изуку сияет счастливой улыбкой, неотрывно пялясь в экран, всё же накидывает на плечи тёмного оттенка куртку и озирается в поисках обуви, в надежде, что всё же забрал её из прихожей с собой. Обуви у порога, увы, не оказывается. Он в беспокойстве побыстрее закидывает рюкзак на плечо, аккуратно, так, чтобы ни скрипа не издалось, дверь приоткрывает, на цыпочках вниз по лестнице пробирается. На улице уже давным-давно глубокая ночь, тишина сплошная, всепоглощающая. Подходящая.       Входная дверь открывается неохотно, с тяжестью и как-то медленно. Будто выпускать не хотела. Но Изуку открывает её с упорством, максимально тихо, как только может. Чтобы, ни дай бог, не разбудить никого, не помешать. Чтобы не узнал никто. Воздух на улице свежий, осенний и прохладный, столь живой. Изуку вздыхает всей грудью, вбирает воздух лёгкими, прикрывая глаза и освежая мозг, своё сознание. Помогая успокоить пляшущее в груди неясное волнение, что язычками пламени опаляло сердце паникой и азартом. Он слишком опрометчиво по сторонам не смотрит, не думает почти, когда вновь перемахивает через забор.       Дыхание так по-правильному и привычному перехватывает, когда Изуку подмечает знакомую, такую знакомую и отчего-то родную фигуру на такой же знакомой скамейке. Шигараки сидит запрокинув голову и уставившись в небо, зажав сигарету между зубами, и лишь изредко перехватывая её пальцами. Изуку так и чувствует, как пред глазами чуть ли не звёздочки от радости пляшут. Ведь действительно, как же давно они не виделись, насколько? Изуку ощущает, как невероятно хочется вновь поболтать, понимает, как рад этой встречи, как рад самому Томуре. Он шаг ускоряет, побыстрее до тлеющей сигареты, что служит ему неким маячком, добраться пытается.       — Привет, — сбивчиво полу-шепчет застывая на месте, не зная что сделать, как поступить. Раньше почему-то, такие мысли голову почти не посещали, он мог бы с лёгкостью присесть рядом с Томурой, может быть, обнять. Но не сейчас, ни когда он понял, что же он, всё-таки, испытывает к Лидеру Лиги Злодеев. Томура же отвечает ему лёгким кивком, а окончательно дотлевший бычок летит на землю и продавливается носком ботинка. Шигараки же молчит всё так же, разминая шею да ноги, встаёт и за собой зовёт беззвучно. Младший губу обеспокоенно прикусывает и неловко спешит за ним, стараясь сравняться с быстроватым шагом.       Приводят его почти к самому берегу моря, к высокому забору и куче контейнеров. А Изуку так и не чувствует дискомфорта и опасности, потому что он с Томурой. Потому что Томура, это Томура. Шигараки же остаётся всё таким же безмолвным. Он отходит к высоким, метра под три контейнерам, оборачивается и улыбается краешком губ. Сердце у Изуку в этот момент кульбит совершает.       — Пойдем, — впервые за ночь произносит что-то, на единственные пару ступенек металлической лестницы забирается, а потом подтягивается с лёгкостью залезая наверх, и с неким превосходством, сверкая рубиновыми глазами. Мидория завороженными глазами моргает, а потом ухмыляется разгоняя причуду по телу, и мимолётно, в один прыжок, оказываясь рядом. Шигараки обиженно дует губы, экспрессивно закатывает глаза, складывая руки на груди. А Изуку в ответ тихо, боясь тишину ночную оборвать, смеётся, щуря сверкающие, после использования причуды, глаза. Лезет на следующий уже своими силами, так, чтобы не раздражать и так до жути раздражительного Шигараки Томуру, который, к слову, оказывается на втором контейнере вновь быстрее него. Плащ его, вероятно новоприобретенный, развивается на ветру уж как-то слишком по-геройски, и Изуку вновь булькает сдавленным смехом. Его смеривают вопросительным взглядом и он плечами пожимает, пристраиваясь рядом с усевшимся на самом краю, Томурой.       — Как ты? — быстро проскальзывает взглядом по собеседнику, клонит голову в вопросе.       — Не знаю, — уклончиво жмёт плечами, поправляя плащ. — Нормально, — поджимает губы, всё так же смотря вперёд, в бесконечную черноту ночного моря.       — Тогда хорошо, — Изуку вновь улыбается, подтягивает колени к себе, мечтательно укладывая голову на них. — Твои волосы, — Томура испуганно моргает, запуская пальцы в них. — Светлее, — спокойно заканчивает свою мысль. Старший же резко отдергивает руку от головы, упирается ладонью в поверхность контейнера.       — Да, наверное, — хмыкает, и к нему оборачивается, переводя взгляд. У Изуку вновь сердце заходится в слишком быстром темпе, когда он с чужим взглядом сталкивается, дыхание всё сильнее спирает, а он в чувствах своих задыхается, не зная, что делать, и куда себя деть. Он мнётся, неловко краснеет, ткань куртки в пальцах мнёт, но глаза не отводит. Не в его это силах, не в его. — Сам как, живой? Не ревёшь вон, вижу, даже, — Томура вновь улыбается надменно, и голову поворачивает, спасая от слишком долгого зрительного контакта. Этот вопрос будто плотину прорывает, и Изуку с радостью, захлебываясь в эмоциях и постоянных улыбках, рассказывает Томуре всё и больше. Про Якудза и Чистки Кая(Шигараки на этом моменте морщится недовольно, будто что-то сказать собирается, но в итоге даёт Изуку и дальше говорить) про удачное спасение девочки по имени Эри, и даже про внезапную и непонятную обиду Урараки Очако. За это время он ближе успевает подсесть, чуть ли не ноги свесить с самого края.       — Кстати! — с интересом вскидывает пальчик вверх, и также, как и Томура пару минут назад, в сторону моря, что будто из всех самых тёмных человеческих эмоций создано, смотрит. — Почему именно это место? — моргает с интересом, поглощая взглядом от чего-то красивый вид. Шигараки же поправляет сползающий с плеч плащ в очередной раз, проскальзывает по Изуку взглядом, лишь этим действием толпу мурашек призывая.       — Красиво, — отвечает кратко, в своей излюбленной манере, с добавлением в голос ноток лёгкого раздражения и усталости. Но ответ правдив невероятно. Младший откидывается на спину, руки за голову укладывает и глаза к небу поднимает, мягко улыбаясь. Сейчас, в этот момент, с этим человеком, ему хорошо, так легко приятно и просто, что не хочется уходить, не хочется начинать следующий день, хочется продлить это мгновение. Сейчас, ему хочется остаться здесь навсегда, ну, или же, очень и очень надолго. И плевать, кем же на самом деле является Шигараки Томура, и сколько ужасающих поступков совершил. Об этом думать не хочется совершенно, об этом хочется забыть. Хочется не знать.       — На звёзды любуешься? — хмыкает чужой голос как-то очень близко, заставляя вздрогнуть. Он отрицательно мотает головой. — Вот и правильно, — Томура кудряшки чужих волос на пальцы наматывает, и Изуку на месте замирает, боясь спугнуть момент. — На звёзды только особо отбитые любуются. Есть у меня один знакомый, затиравший мне что-то про то, что его отец в семье был солнцем, а мать луной. И ещё кучу, — Мидория не видит, но Лидер точно морщится. — Подобного.       — Красивая аналогия, — возвращается в сидячее положение, поворачиваясь к Томуре лицом.       — Это говорил Даби, — поджимает уголок губ и выразительно стреляет глазами на ошалелый взгляд. — Он мог иметь ввиду всё, что угодно, — Мидория кивает согласно, пускай с Даби особо и не знаком. — И я не хочу знать что, — качает головой и вновь взглядом в него вперивается.       Взгляд у Изуку на чужих губах останавливается. Они целовались раньше. Томура же не будет против, если они повторят это и сейчас? Томура позволил, не значит ли это то, что и Изуку может ему нравится? Не даёт ли это ему хоть каких либо оснований думать в подобном ключе? Томура не был против тогда, он разрешал остаться, разрешал обнимать, спать с ним рядом. Даёт ли это ему основания считать, что не только Томура нравится ему. Может ли он, может ли..       Изуку делает глубокий вдох, даёт уплывшему куда-то сознанию вернуться на своё законное место. Даёт себе время подумать. И решается. Он упирается обеими руками в пыльную поверхность контейнера, наклоняется поближе, с вопросом заглядывая в глаза, и, так и не получив отказа, медленно и неуверенно накрывает его губы своими. Только-только вернувшееся на место сознание, быстро утекает куда-то вновь, а адреналиновая радость оседает в мозгу, вскруживая голову. Он чувствует, как губы Томуры в лёгкой улыбке расползаются, а рука его на щеку укладывается, проводя по ней аккуратно, поглаживая за ухом невесомо. Изуку ближе льнет, отрывает руки от холодной поверхности, и обвивает ими чужую шею, тихо всхлипывая, пока пальцы Шигараки по шее быстро пробегаются, обводя позвонки. Старший отстраняется медленно, так, чтобы Изуку успел понять, что к чему. Костяшками пальцев гладит по щеке.       — Скоро дождь, — указывает пальцем вверх, на грозовые облака, а Изуку принюхивается, действительно подмечая характерный для дождя запах. — Пойдём, — его подхватывают под локоть, подняться помогают. Он кивает согласно, несмотря на прилившее к лицу смущение, и так и не прошедшее лёгкое головокружение, намокнуть не хочется совсем. Идёт вслед за Томурой он как в тумане, устремив взгляд лишь на пальцы своей руки, что так удачно остались переплетены с пальцами Шигараки Томуры. Не все, лишь три из чужих пальцев придерживали его ладонь, но Изуку так и смотрел на это, алея щеками. А Томура, кажется, не замечал, или же, банально, не предавал значения. Как чему-то неважному.       Воздух в квартире тяжёлый, будто удушливый. Горячий, одним словом. Изуку чувствует как кровь к голове приливает, сознание задерживается, медленно заплывает дымкой бессознательности, укачивает на своих волнах, давая спокойствие, уверенность в своих действиях. Он, невольно, слегка сильнее руку Томуры сжимает, будто старается окончательно не позволить мягким волнам унести себя куда-то в даль, пытается удержаться здесь, в этом мире. Шигараки оборачивается, наконец подмечая их почти окончательно сплетённые руки, да бровь вопросительно выгибает, будто уточняет, всё ли в порядке. Об ответе вслух Изуку даже не задумывается, не хочет думать, не хочет прерывать образовавшуюся тишину, поэтому подступает на пару шагов вперёд, предвстает на цыпочки и в губы целует. Наконец, чужую руку из плена своих пальцев отпускает, и обеими руками обвивает шею передвигаясь ещё ближе. Его не отталкивают, отнюдь, отвечают, углубляют поцелуй всё больше. И Изуку чувствует, как задыхается. От счастья, от переполняющих эмоций, от совокупности всего. Возбуждение ментальное, мысленное, медленно, но верно перетекали в физическое, вполне ощутимое, поэтому Изуку отстраняется стыдливо, делает пару глубоких вдохов. Пора прекращать. Потому что нет. Нет. Нет.       Но Томура не даёт. Притягивает к себе ближе, обхватывая за талию. Целует в щеку, за ухом, зарывается пальцами другой руки в волосы, в то время как вторая скользит под футболку, заставляет покрыться предвкушающими мурашками. Целует на этот раз в губы, медленно, скорее напористо, чем грубо. Изуку вцепляется пальцами с аккуратными коготками в чужие худые плечи, пока Томура что-то шепчет на ухо, спрашивает, а Изуку не слышит, носом утыкается в шею, и кивает, просто чтобы без ответа ничего не оставлять. Он трётся носом о шершавую кожу шеи, тихо всхлипывает, когда рука Томуры проходится по позвоночнику снизу вверх, оглаживая каждый позвонок по очереди. Его тянут за собой вглубь квартиры, в самую густую не расступающуюся темноту. Его легко целуют в кончик носа, роняют на мягкий матрас и затаскивают к себе на колени. Изуку вновь льнёт ближе, лезет в чужие объятья, бёдрами просяще подаётся вперёд, пока на ухо ему так и шепчут-шепчут-шепчут. Руки Томуры по ощущениям везде абсолютно. Проходятся по плечам, пробегаются по шее — и Изуку совершенно не чувствует опасности, лишь пульсирующее в висках желание чего-то большего — ложатся на бёдра, большими пальцами слегка надавливая на впалый живот.       Его заставляют слегка приподняться, холодными пальцами стягивают широкие чёрные штаны вместе с нижним бельём, и Изуку стыдливо, вновь, утыкается лицом Шигараки в шею, пряча своё смущение и алые-алые щеки. Мысли плавятся, как и все логические связи, мозг будто бы плавленой ватой наполняется. Изуку чувствует, как тонкая кожа бёдер касается, такой же оголенной, обжигающе-горячей, кожи старшего. Он вновь тихо всхлипывает, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Окончательно он теряет всякую мысль, давится воздухом, когда длинные и тонкие пальцы Томуры медленно и по-паучьи приползают по низу живота, спускаются все ниже. Его вновь за талию обхватывают, подтягивая поближе. Изуку цепляется пальцами за плечи, и отчаянно прикусывает губу, когда те же самые длинные и холодные пальцы обхватывают оба члена сразу. Кожа слишком тонкая, слишком чувствительная. И это слишком. Слишком невообразимо, слишком возбуждающе приятно. Просто слишком.       Томура тянет его руку вниз, заставляет повторить его же действие, подстроиться под установленный ритм быстрых движений вверх-вниз. Изуку второй рукой всё так же обвивает чужую шею, пытается, действительно пытается дышать, а не задыхаться. Губы прикусывает, жмурится до побеления пред глазами, невольно толкается бёдрами вперёд. Голову поднимает быстро-быстро, и наклоняется к расплывающемуся перед глазами лицу Томуры, и губы его накрывает своими. Сознание плывёт окончательно, оно растворяется будто. Достигая пика своего наслаждения, Изуку дугой выгибается, и получает последний поцелуй в лоб, перед тем, как его опускают на мягкий матрас.       Только в этот момент на него так резко накатывает осознание произошедшего, и лицо его в очередной раз вспыхивает ярко алым. Неловко до жути. Стыдно от того, что всё произошло.. Так. Что всё это вообще произошло. Неприятную тишину прерывает тихий щелчок, за которым следует ритмичное чирканье. Комнату окутывает сигаретная вонь.       — Та девчонка, о которой ты мне рассказывал, — тихо и хрипло.       — Урарака? — вопросительно и дрожаще уточняет. Шигараки кивает.       — Ты ей нравишься, знал? — хмыкает он, одним движением стряхивая пепел в стоящую рядом, и заменяющую пепельницу, миску. Мидория моргает непонятливо, и на всякий случай неопределённо пожимает плечами. Диалог заходит куда-то не туда, и младший чувствует как сердце заходится в волнении, которое застревает где-то в самой глотке. — А она тебе? — очередная затяжка, очередное движение рукой, в попытке стряхнуть сотлевшую часть. Изуку застывает. Наверное, нужно просто прояснить кое-что. Точно нужно. Нужно сказать, сказать что ему нравится Томура. Нужно. Обязательно.       — Нет, — голос всё так же глупо, по-дурацки дрожит. — Томура, — начинает, чтобы потом и шанса не было для того, чтобы промолчать. Делает всё, для того чтобы смочь. — Мне, — слова выходят с неохотой. Путаются, отказываются. — Мне нравишься ты, — сказал, смог, сумел. Мозг говорит о неразумности действия, мигает красной лампочкой опасности. Шигараки оборачивается, и смотрит внимательно-внимательно. Изучающе. Вздыхает он тяжело.       — Изуку, послушай, — начало чужого ответа болью ударяет по сердцу. Изуку чувствует, что-то уж точно пойдёт не так. Ему страшно. Ему не хочется знать. — Я в свои шестнадцать тоже думал что, — тяжёлая попытка сглотнуть. — Что мне нравятся парни, — в горле и носу противно щиплет. Глазам больно. Изуку больно. — Что-то вроде гормонального сбоя, у многих бывает. Тебе просто, — он катит глаза в поисках нужных слов, пока Изуку так и не может двинуться, выдавить хоть что-то. — Удобнее с людьми своего пола. Ты вон, вырастешь, — он усмехается грустно, и отворачивается к двери. — Семью себе заведешь, жену, детей. Да блять, не знаю, — он как-то резко вскидывает руками. — Собаку, кошку. Не мастак я в этой семейной хуйне, не мой левел, — окурок сжимает в керамический край миски. Будто бы со всей силой. Изуку ощущает, как какую-то из мышц на лице защемляет, и она так и дёргается. — Я не нравлюсь тебе, — звучит как что-то ужасающее. Как приговор. — Ты решил, что я нравлюсь тебе, только потому, что у тебя не было никого другого, — эти слова как топор гильотины обрушиваются на Изуку. Бьют со всей силы.       — Но я думал.. — голос хрипит, не поддаётся. Он действительно думал, надеется хоть на что-то. Томура же был не против, Томура не возражал, Томура сам проявлял инициативу. — Я думал, что ты..       — Нет, — коротко, холодно и понятно. Нет. Нет. Нет. — Ты ошибся. Мне жаль, — младший принимает сидячее положение и сдавленно кивает, бездумно смотря вперёд. Пусто. Убито. — Скоро рассвет, — подмечает так, будто бы ничего не произошло. — Тебе пора, если хочешь успеть.       Изуку кивает в последний раз. Поднимается на ноги машинально, одевается так же. Не прощается, самостоятельно выходит из такой холодной и чужой квартиры. Изуку больно. Колюще больно, режуще больно. Будто по самой душе режут, по самому сердцу. Будто бы бьют по мыслям, по голове кирпичами, тяжеленными камнями. Над ним как-будто смеются тысячи лиц, шепчут на уши о том, как он глуп, наивен. Как же он ошибался, насколько был не прав. Нашептывают о том, что он не достоин ничего, никогда не был. Говорят о том, что он беспомощен, не нужен.       Он не помнит, как добрался до общежития, не помнит, как пробрался внутрь и совершенно не может припомнить, как оказался в ванной, перед зеркалом, упорно пялясь в своё отражение. Смотрел он прямо в свои же глаза, в красные, оплетенные паутинкой капилляров. В пустые, какие-то неправильные. Изуку протягивает руку вперёд, касается холодной поверхности, и давит-давит-давит. Зеркало идёт трещинами, мелкими крошащимися осколками впивается в пальцы. Не больно. Так нереально. Может и слова Томуры нереальны, неправдивы? Может всё, что произошло сегодня, лишь ложь? Игра сознания, бурного воображения. Всё в действительности кажется нереальным, фальшивым и лживым. Ему нужно прийти в себя. Нужно. Он обязан понять, принять. Он должен. Непринятие правды — одна из самых больших проблем. Поэтому он должен-должен-должен прийти в себя. Дрожащая рука тянется к ящику под раковиной, выдвигает, и не смотря шарит в нём, пока не натыкается на такую родную, знакомую картонную коробочку с одноразовыми лезвиями. Один раз. Всего один. Всего.. Острозаточенное лезвие разверзается кожу в третий раз. В четвёртый. Рука в очередной раз дрожит, соскальзывает, сводя лезвия с его маршрута. Теперь не поперёк, вдоль. Мир плывёт все больше, всё сильнее. Уносится куда-то далеко-далеко, не в моря, не в океаны, а к самим звёздам. Нужно прийти в себя. Холодный блеск, и лезвие, звеня, падает на пол. После бессонной ночи клонит в сон. Всего на пять минут, можно прилечь ненадолго, совсем на чуть-чуть. А потом он придет в себя. А потом всё придет в норму. Обязательно.