Обещание под священной сакурой

      Тома не может избавиться от ощущения неловкости, застающего его врасплох каждый раз, когда случайно сталкивается с Аякой в коридорах поместья. Он мигом опускает глаза и молится всем Архонтам, чтобы провалиться под землю, стоит ему завидеть девушку. Впрочем, она не выглядит сердитой. Похоже, Аяка искренне рада тому, что скоро они станут семьёй по-настоящему, но управляющий всё равно не способен искоренить отвратительное ощущение, будто он отбирает у неё нечто, принадлежащее по праву только им с братом.       Покуда он был управляющим, он имел полное право распоряжаться финансами клана в тех областях, которые были ему доверены. Он был по-настоящему полезен. Однако насколько глупо он будет выглядеть, если попробует взяться за обыкновенную работу, когда станет господином? Чем вообще он должен будет заниматься? Тома весьма смутно представляет себе обязанности супруги главы клана. Ещё более смутно он представляет, какие обязанности будут возложены на него, как на особый случай.       Вероятно, Аято не занимал свои мысли подобными глупостями, когда думал об их будущем. Он слишком занят, чтобы думать о подобных глупостях. Но Тома на то и управляющий, пока что управляющий, и он должен заниматься всем тем, что считают недостойным внимания его господа.       Нужно будет искать кого-то на своё место, с грустью думает Тома. Кому можно доверить все мелкие заботы, которыми он был занят днями напролёт? Более того, кому можно доверить наём слуг и подготовку поместья к праздникам? Тома привык этим заниматься, и он не хочет покидать свой пост. В конце концов, именно это и сделало его чем-то бóльшим для господ Камисато.       Однако юноша понимает, насколько глупы его сожаления и желания. Если он сможет быть полезен Аято, он приложит все усилия, какой бы его роль ни была. Разве не для этого он был взят в поместье? Разве не это означает любить?       К тому же, он всё равно будет иметь право приглядывать за слугами, напоминает себе Тома. Пускай он и не собирается быть властным или грубым, но всё же сможет указать на ошибки и дать советы. К тому же, он добьётся для себя права следить за закупками лично, пускай Аято и не хочет, чтобы он занимался чем-то подобным после брака.       Аяка подкрадывается так тихо, что Тома вздрагивает, когда она опускается на подоконник рядом с ним. Или, может быть, он просто слишком замечтался, глядя сквозь стекло на улицу, и потому не заметил госпожу. — О чём ты думаешь? — интересуется девушка, улыбаясь. — Нужен будет новый управляющий, — просто отвечает Тома первое, что приходит ему в голову.       Остальные глупости, постоянно приходящие ему в голову, он предпочитает опустить. Аяка будет волноваться, если узнает, как неспокойно у него на сердце. Она всегда переживает за тех, кто ей дорог, и он не хочет её ранить. Нет, его госпоже необходим отдых перед тем, как правда о выборе главы клана Камисато станет известна всем. Вероятно, многие его знатные знакомые будет весьма удивлены подобным положением вещей. Может быть, они окажутся даже недовольны.       Тома не станет удивляться, если не будет принят в соответствии с новым статусом сразу. Клан Камисато слишком знаменит и влиятелен, чтобы он, бродяга из Мондштата, да ещё и мужчина, имел право для чести присоединиться к его главе, а не его младшей сестре.       Аяка неожиданно смеётся, смотря на управляющего с такими нежностью и весельем, что он широко улыбается, борясь со своим смущением. Да, ничего не изменилось. Она нисколько не чувствует себя обделённой или, тем более, обманутой, раз в её глазах столько добра, решает Тома. Всё же, кому, как не ей знать, что он никогда ничего не ворует? — Боюсь, что да, — наконец отзывается девушка. — Конечно, такого, как ты, мы уже не найдём, но полагаю, что брат сделает достойный выбор. Смог же он в тебе что-то разглядеть, когда тебя только прибило к берегам Инадзумы.       Тома кивает. Да, Аято ещё никогда не ошибался в выборе прислуги. Или, быть может, клан Камисато просто достаточно хорошо известен, чтобы хоть кто-то умный осмеливался перейти ему дорогу. — Я люблю заниматься по хозяйству, — скорее самому себе, чем Аяке, бормочет юноша.       Он изучает зеленеющий куст в дальнем углу двора, видимом с его ракурса, и качает головой. Кто будет поддерживать всю эту зелень без сухих веток? Тома не хочет надоедать слугам, когда станет их господином. Пока он был управляющим, проверка их работы и исправление ошибок являлись его долгом, однако после брака…       Аяка пожимает плечиками и спрыгивает на ноги. — Думаю, ты сможешь, — говорит она, словно пытаясь успокоить друга. — Никто же не будет следить за тобой днём и ночью, Тома.       Управляющий и сам смеётся над такой возможностью. Действительно, почему он должен интересовать кого-то настолько, чтобы за ним следили каждую секунду? К тому же, он будет иметь право делать в поместье всё, что пожелает, раз станет являться частью семьи Камисато. — Я рада за вас, — неожиданно нарушает тишину Аяка, смотря куда-то вдаль, словно не видя стену, на которую устремлены её глаза. — Ты уже давно стал членом нашей семьи, Тома, поэтому… поэтому то, что ты будешь им официально, просто отразит действительное положение вещей. К тому же, вы ведь любите друг друга… — И это не кажется странным? — интересуется Тома быстро, кидая на девушку молниеносный взгляд.       Аяка фыркает и качает головой. — Нет. Разве должна любовь казаться странной?       Юноша удерживается от развития темы и предпочитает промолчать. Госпожа Камисато достаточно благоразумна и достаточно любит брата, чтобы задумываться о том, о чём любят посудачить люди. Что ж, ему нет до них никакого дела, пока Аяка и Аято на его стороне.

***

      Аято решительно не может вспомнить, какой Бездны он решил проснуться столь рано, пока не налетает на Тому в коридоре. Его возлюбленный, обыкновенно сосредоточенный, бредёт на улицу с задумчивым выражением лица, почти ничего перед собой не видя, а потому пугается, встречаясь с господином Камисато. Именно удивлённое выражение его зелёных глаз возвращает Аято к действительности. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, наклоняя голову. — Разве ты не должен был переодеться? — Переодеться? — переспрашивает молодой человек. — Я хотел прибраться во дворе перед тем, как… перед тем, как мы пойдём.       Он запинается, так и не решаясь ничего сказать про их брак. Вероятно, не одному господину Камисато кажется невозможным всё, что происходит с ними двумя. Впрочем, Аято как раз должен прекрасно знать, что это возможно. Он своими силами добился разрешения сёгуна и своими же силами заставил замолчать всех, кто должен был бы возразить. — Уберёшься позже, — обещает Камисато. — Лучше для начала покончим с более важным делом.       Тома легко смеётся, не пытаясь скрыть сияющих счастьем глаз, и качает головой. — Ты слишком нетерпелив, — отзывается он с наигранным осуждением. — Я не могу ждать, это так, — соглашается Аято. — Неужели ты будешь так жесток, что не помилуешь меня?       Управляющий не отвечает. Он предпочитает улыбнуться, продемонстрировав всем своим видом полное неверие в горе возлюбленного. — Может произойти что угодно, — продолжает Камисато, не встречая ни поощрения, ни сопротивления. — Я ждал достаточно долго, чтобы теперь быть нетерпеливым. — Как тебе угодно, — бурчит Тома без тени злости или обиды. — Тогда что мне следует делать? — Сначала переоденься, — заявляет Аято, несмотря на свои слова не желая отпускать возлюбленного от себя хоть куда-нибудь. — А затем позавтракай со мной, если ты ещё не успел. — Боюсь, я в любой одежде буду выглядеть глупо рядом с тобой, — признаётся юноша. — Полагаю, мой обычный наряд будет соответствовать более всего. По крайней мере, я запомнился всем именно в нём.       Аято вздыхает, наигранно изображая скорбь. Тома, очевидно, умеет игнорировать всё, что ему незнакомо. Иначе он не способен объяснить отсутствие внимания своего возлюбленного. — Разве я не распорядился принести тебе одежду ещё вечером? — интересуется Аято, прекрасно зная, что он сделал это. — Она должна быть у тебя в комнате.       Тома смотрит на него широко раскрытыми глазами, словно по-настоящему удивлён. Что ж, видно, Камисато зря подозревал его в невнимательности. Вероятно, служанки всё же оказались слишком глупы или забывчивы, чтобы исполнить все приказания своего господина. — Я подумал… — начинает молодой человек, но запинается, пытаясь побороть смущение. — Я подумал, что это какая-то ошибка.       Он улыбается, словно надеясь этим загладить свою вину, и Аято не может удержаться от того, чтобы прижать его к себе. — Ошибка? Но почему? — интересуется господин, зарываясь лицом в пушистые волосы возлюбленного. — Разве этот наряд не слишком дорогой? — спрашивает Тома вместо ответа. — Я не думал, что… что он сделан для меня.       Он выглядит таким смущённым, что мужчина ещё меньше теперь желает отпустить его хоть на секунду. Нет, разве же можно отпускать вообще такое очаровательное существо? — Ты обидишь Аяку, если продолжишь упираться, — говорит Аято, прекрасно зная, что говорит правду лишь настолько, насколько позволяют его представления о вреде небольшой лжи. — Она с усердием выбирала ткани.       Тома может сказать точно то же о любой другой одежде, сшитой по просьбе госпожи Камисато. Кажется, всё, что она делает, сохраняет отпечаток её усилий и души. Однако он всё равно тронут тем, что она проявила такое внимание к обычному слуге. Да, именно так и никак иначе. Пусть он и управляющий, пусть он и друг семьи Камисато, но всё же ни она, ни Аято не обязаны заботиться о его внешнем виде.       Что ж, если это подарок Аяки, то он с радостью оденется во что угодно, лишь бы показать ей свою благодарность. Скорее всего, он будет выглядеть невероятно глупо в чём-то настолько дорогом и не похожем на обычную его одежду, но удобства мало волнуют юношу. Да и мнение тех, кто сможет его увидеть и осудить, тоже. — Тогда ты должен отпустить меня, Аято, — мягко, но настойчиво напоминает Тома, не предпринимая ни одной попытки вырваться. — Не ты ли спешил?       Аято качает головой, так и не прерывая объятий. — Я не верю, что всё это правда, — признаётся он. — Что, если ты упорхнёшь, стоит мне только разжать руки? Нет, я не допущу подобной ошибки.       Управляющий фыркает, едва подавляя смех. Ему не следует смеяться, когда возлюбленный признаётся в том, что его печалит и тревожит, но Тома не может не потешаться над его странным страхом. Нет, он должен поддерживать Аято, а не насмехаться над ним. — Я тоже не могу поверить, — бормочет юноша. — Но всё же отпусти меня. Когда… когда всё станет по-настоящему, никто не сможет упрекнуть тебя, если застанет со мной.       Как бы сильно Камисато ни желал, чтобы Тома ошибался, он всё же понимает, что возлюбленный прав. Здравый смысл всегда перевешивает чувства Аято, если он уверен, что немного терпения позволит ему добиться желаемого, и он отступает. — Я не буду долго ждать, — предупреждает он, улыбаясь.       Управляющий фыркает и исчезает, спеша исполнить пожелания ещё своего господина.       О да, теперь-то Аято не собирается ждать ни одной лишней секунды.

***

      Камисато сожалеет, что так и не получил разрешения провести традиционную церемонию, но довольствуется и тем, что имеет. В конце концов, он может оскорбить общество только чем-то одним — либо выбором, либо осквернением своей свадьбой традиций, и выбирает меньшее из зол. Покуда они будут считаться законными мужьями и он будет иметь право оповестить об этом всех, Аято согласен на что угодно.       Тома, по его мнению, выглядит очаровательно, пытаясь не показать смущения, когда встаёт к нему лицом и берёт за руки. — Ничего страшного, что я… э… не официально верю в Электро Архонта? — тихо спрашивает, стараясь не слишком заметно кинуть опасливый взгляд на стоящую слишком близко Яэ Мико.       Аято сжимает зубы, силясь не улыбнуться, и качает головой. — Если ты будешь молчать об этом, нет, — успокаивает он. — По крайней мере, для меня.       Камисато уверен, что со стороны они выглядят невероятно глупо. Впрочем, ни госпожи Яэ Мико, ни тем более Аяки он не стесняется. Ни одна из них не станет разглашать тех глупостей, что происходили на лишь наполовину разрешённой церемонии.       Впрочем, улыбка Томы стоила бы любого позора их имени. Его глаза, сверкают, точно трава, покрытая росой ранним утром, и Аято готов поклясться, что никого лучше уже не встретит за всю свою жизнь.       Он едва не произносит это вслух, когда наконец может пообещать возлюбленному верность. Нет, настолько сокровенные мысли следует раскрывать уже наедине, когда никто, кроме Томы, его не услышит.       Камисато чувствует, как дрожит его голос, но его возлюбленный выглядит от этого лишь счастливее. В конце концов, он обещает быть рядом с человеком, а не непоколебимым господином Аято Камисато.