Письма и дневники

Дни в поместье текли неспешно. Михаил давно свыкся с деревенским укладом и даже не особо бунтовал, когда Степан требовал ранних подъёмов и поездок с проверками. По мягкости характера, хозяин из него выходил так себе. Михаил это понимал и даже не пытался вести себя строже. Он уже принял решение нанять толкового управляющего и теперь просто отбывал время до его приезда. Ночное приключение боле не повторялось, и Михаил совсем уж было поверил, что оно причудилось ему в ночи. Молодой человек принял навязанные условия местного общества и оставил всякие попытки завести общение с кем-то из соседей. Лай собак и громкий стук заставили отвлечься от бумаг. - Михаил Михайлович, к вам это, гости изволили пожаловать, - от волнения Степан растерял привычную степенность. – Дозволите ли? - Отчего ж нет? Проси. Михаил откинулся в кресле, гадая, кто мог нарушить его невольное уединение. - Желаю здравствовать, Михаил Михайлович, - сдержанно улыбаясь, проговорил мужчина, протягивая для пожатия руку. - И вам не хворать, уважаемый доктор, - не скрывая удивления, поднялся навстречу гостю Михаил. – Не ожидал вас с визитом, Павел Алексеевич. Что привело? - Да вот, навещал Настасью Петровну, соседку вашу, решил и к вам наведаться, узнать, как вы устроились, и надолго ли. Матушка-то ваша не особо была общительна, круг имела весьма узкий. Вам, поди, непривычно тут в одиночестве, - осторожно заметил гость. - Что ж мы стоим, Павел Алексеевич, присаживайтесь. Не угодно ли чаю? – радушно предложил Михаил, с интересом слушая подробности о жизни матушки и уходя от ответа. - Не откажусь, не откажусь. Доктор уселся в мягкое кресло, принимая из рук Степана горячий напиток. - Павел Алексеевич, мне так и не дали свидетельства о смерти матушки, сказали – отправлено на дознание. Не знаете ли, в чём дело? - Не дали? – даже не пытаясь казаться удивлённым, протянул гость. – Странное дело. Михаил сделал вид, что задумался, незаметно наблюдая за доктором. Павел Алексеевич спокойно помешивал чай, потом отставил чашку, бросил быстрый взгляд на хозяина дома и, будто решившись, заговорил. - Знаете, Михаил Михайлович, матушка ваша не пользовалась особой любовью местного общества. Её, прямо скажем, недолюбливали. Михаил весь превратился в слух и старался даже дышать тише, чтобы не сбить доктора с мысли. -Была она натурой властной и весьма практической. Со многими соседями имела споры и финансовые тяжбы. Молодой мужчина не смог сдержать возглас удивления. - Да-да, не делайте такой удивлённый вид, молодой человек. Матушка ваша прибирала к рукам долговые расписки и, выбрав самый неудобный момент, появлялась, чтобы стребовать по обязательствам. Сами понимаете, за это любовью не одаривают. - И что же, - прокашлявшись, хрипло спросил Михаил, - многие ли уже вернули долги? - Хотите стребовать оставшееся? – прищурившись, колко уставился на него доктор. Михаил неопределённо пожал плечами. О долговых расписках он не знал и никаких бумаг у матушки не находил. Ни расписок, ни векселей. Зато это вполне объясняло поведение соседей. Кому захочется видеть своего кредитора, особенно после того, как уже восполнился надеждой, что требовать возврата некому. - Я ещё не решил, что с этим делать, - Михаил постарался придать голосу как можно более уверенный тон. Доктор понятливо кивнул. - Но вы не затягивайте, а то знаете ли, за сроком давности… Михаил не дал ему договорить: - Уверен, матушка позаботилась о том, чтобы наша семья ни в чём не потеряла. Доктор опять кивнул. Но на этот раз выглядел уже не таким уверенным. Он быстро свернул разговор и поторопился откланяться. Михаил погрузился в раздумья. Вероятно, стоило бы всё-таки внимательнее отнестись к матушкиным документам и просмотреть бумаги ещё раз. Он не представлял, что станет делать с этими закладными, если вдруг их обнаружит, но убедиться в их наличии или отсутствии всё же стоило. Не прошло и пары часов, как взволнованный Степан вновь вошёл в кабинет и торопливо доложил о прибывшем госте. - Желаю здравствовать, Михаил Михайлович, - елейно проговорил Василий Петрович, проходя в кабинет и, не дожидаясь приглашения, устроился на диване. - Доброго здоровья, Василий Петрович, - молодой человек не стал вставать. Раз уж его родственник пренебрегает манерами, то и ему не к месту тревожиться. - Степан, распорядись об обеде. Вы же не откажетесь разделить со мной трапезу? – обратился Михаил к гостю. - Отнюдь! – радостно потёр ладони мужчина. – С превеликим удовольствием. Пока Степан накрывал на стол, сидели в тишине, только звон серебра и звяканье посуды отвлекало от зудящих на языке вопросов. - Итак, чем обязан? – на правах хозяина начал разговор Михаил. Приняв стопку водки у Степана, Василий Петрович опрокинул её в себя, быстро закусил предложенным огурчиком и вздохнул: - Ну как же, Михаил Михайлович? Поинтересоваться приехал, по-свойски. Как обстоят дела ваши, надолго ли ещё намерены задержаться? Михаил растерянно моргнул. Это его так ненавязчиво пытаются выпроводить? Второй внезапный гость за один день после почти месяца тишины и тот же вопрос. - А кому есть дело до моего тут пребывания? – не удержался и вспылил молодой человек. – Разве я мешаю кому-то? Кроме того, это мой дом, я вообще могу никуда не уезжать. И докладываться о своих намерениях никому не обязан. Василий Петрович переменился в лице и побагровел. - Да как ты смеешь?! Мальчишка! Я, по-родственному забочусь о тебе. А ты! Неблагодарный! - И в чём же проявляется ваша забота? – вкрадчиво уточнил Михаил. - Уезжать тебе надо, - взяв себя в руки, спокойнее продолжил мужчина. - Не место молодому в такой глуши. А поместье продай лучше, вместе со всеми землями. Пусть и за бесценок, зато какой груз с молодых плеч скинешь. Я тебе и покупателя уж сыскал. Поражённый подобным заявлением, Михаил молчал. Не то, чтобы он не думал о такой возможности. И даже рассматривал Василия Петровича в качестве покупателя, но никак не ожидал эдакой прыти от родственника. Мужчина же, вероятно, приняв молчание за согласие, продолжал: - Вернёшься в Петербург, заживёшь привычной жизнью, Бог даст, оженишься. А это место оставь старикам и покойникам с их тайнами. Матушки твоей как не стало, так словно солнечный свет потерялся в тучах. Её тут очень любили. Почитай с неделю траур держали по её кончине. Михаил слушал своего гостя, и мир словно раздваивался у него перед глазами. Только что доктор рассказывал о долговых расписках и нелюбви соседей, а сейчас родственник упоённо повествовал о прямо противоположном. И если сердце его болело, и хотело верить,что матушка была хорошим человеком и её любили, то разум, анализируя происходящее вокруг, склонялся к версии доктора. - И что же никто не зашёл высказать мне соболезнования, - осторожно спросил Михаил, пытаясь взять себя в руки и вернуться к разговору. - Так на тебя озлились. Плохим сыном ты был своей матушке. Не поддерживал её и не уважал, как должно. Михаил сглотнул образовавшийся в горле неприятный ком и отвёл взгляд. Он сам чувствовал за собой вину, но как не хотелось, не мог поверить в такую солидарность и высокий моральный облик соседей. - Что ж, не могу спорить и оправдываться. Надежд матушкиных я действительно не оправдал. Поэтому и приехал. Хочу хоть так вернуть ей сыновнее уважение. Судя по звуку, Василий Петрович подавился воздухом. Он громко прокашлялся и, быстро пробурчав благодарности за обед откланялся. - Степан, мы больше никого не принимаем, - крикнул в открытые двери Михаил и поднялся к себе. Он налил в стакан вина, подкинул в камин поленьев и устроился в кресле. Долго бездумно смотрел в огонь, потом раскрыл матушкин дневник и принялся за чтение. «21 августа Это совсем не то, что девушки пишут в своём дневнике, но я не хочу забывать. Не имею права. Никогда. Погромы в городе продолжались несколько дней. Жизнь моей семьи в одно мгновение превратилась в кошмар. Отец ожесточился и стал совершенно чужим. Братья неотрывно следовали за ним, не слушая никаких увещеваний матери, тем самым всё больше отравляя свои души. Седьмого августа в город вошли войскаи на следующий же день по продолжающей бесчинствовать толпе открыли огонь. Отец погиб в числе первых, ввергнув нашу семью в пучину отчаяния. Начались аресты. Люди испуганно затаились. Разумеется, никто не думал, что случившееся на площади останется безнаказанным. Братья знали, что за ними придут, и не собирались прятаться. Матушка умоляла их уехать, но они в один голос заявили, что готовы ответить за содеянное. За ними пришли рано утром, не позволив даже собраться. В тот же день, вместе с другими зачинщиками бунта под конвоем военно-рабочего батальона, их отправили в Кронштадт.» «23 августа Сегодня ночью он пришёл ко мне. Пробрался в сад и по дикому винограду залез в окно. Господь, прости меня. Я так мечтала о нашей встрече и так боялась её. Боялась вновь увидеть в его глазах дьявольский огонь, погубивший отца, но то, что я увидела, оказалось намного ужаснее. Я знала, что его не арестовали и надеялась, что он давно уехал, скрылся. Но он пришёл попрощаться. Попрощаться, прежде чем отправиться в Кронштадт с повинной. Его глаза горели непоколебимой решимостью и покорностью судьбе. Он сказал, что недостойно прятаться, когда его друзья принимают наказание за него. Я не хотела его отпускать, просто не могла отпустить его на верную смерть, но разве может слабая женщина остановить мужчину, который принял решение и считает его единственно верным. Эту ночь я прожила в его объятиях. Единственную ночь, подаренную нам судьбой. Он ушёл до первых петухов, оставив меня горевать о несбывшемся счастье.» «3 сентября Петербург Как только пришли первые известия от родни, мы с матушкой отправились в Петербург. Матушка в отчаянии. Прошение о помиловании не принимают, сколько бы мы не пытались задействовать связей. И сегодня стало понятно почему никто, даже из самых близких, не рискнул брать на себя труд. Мы опоздали. Приговор уже огласили. Теперь остаётся только ждать и надеяться на чудо.» Михаил перевернул страницу и обнаружил прикрепленную к листу дневника вырезку из газеты «Санкт-Петербургские ведомости», которая гласила: «Назначенная государем особая военно-судная комиссия, немедля принялась за расследование и назначила наказания по мере участия их в бесчинствах. Виновные в беспорядках были разделены судом на 5 разрядов. Преступники первого разряда, изобличенные в смертоубийстве, были приговорены к наказанию кнутом и ссылке в каторжную работу. Остальные виновные приговорены к наказанию шпицрутенами и розгами, к отдаче в арестантские роты и отсылке на службу в сибирский отдельный корпус и в резервные войска. Всего было осуждено более трёх тысяч человек, и только одна четвёртая осужденных не была подвергнута телесному наказанию. Поздней осенью приговоры суда были приведены в исполнение. Телесные наказания производилось с такой жестокостью, что около семи процентов наказанных шпицрутенами умерли на месте экзекуции.» Михаил перевернул вырезку. В верхнем уголке подчерком матушки было отмечено «28 сентября 1835 год». - Вероятно опубликовали к годовщине, дабы напомнить и устрашить на будущее, если кому-то вдруг захочется подняться против власти, - пробормотал он себе под нос. «28 сентября 1831 года Кронштадт Несмотря на все наши молитвы, чуда не случилось. Я была там и собственными глазами видела, как бесчеловечно выглядит «справедливое» наказание. Павел не перенёс и пятидесяти ударов. Пётр продержался дольше, но глядя на матушку, я понимала, что лучше бы Господь забрал его сразу. Я видела её глаза, когда она смотрела, как умирают её сыновья. Казалось, она приняла наказание вместе с ними, разделяя и забирая их боль. Его имени не огласили, и я тайком плакала от счастья, надеясь, что его наказание смягчили и отправили в резервные войска.» «1 октября Петербург Холодный дождь не переставая стучит по крышам, вместе с нами оплакивая безвременную потерю. Матушка отказывается от еды, почти не выходит из своей комнаты и беспрерывно плачет. Она сильно похудела и выглядит измождённой. Доктор, с которым она согласилась поговорить, никаких недугов у неё не обнаружил, заверив, что всему виной пережитое горе. В тайне от матушки, я написала Григорию Алексеевичу, надеясь узнать хоть что-то о моём любимом, но ответа так и не получила.» «1 декабря Почти неделя, как мы вернулись домой. Вот и кончилась моя жизнь. Матушка за моей спиной сговорилась с господином Подвойским, который ещё в Петербурге, несмотря на скандал вокруг нашей фамилии, обратился ко мне с предложением, и теперь спешно готовит свадьбу. Я умоляла её не торопиться, до окончания траура по отцу и братьям ещё с полгода. Разумеется, никто меня не слушает. Прощай, мой любимый, даже если свидимся когда-нибудь, вместе нам уже не быть.» На этом повествование матушки обрывалось. Михаил неподвижно сидел перед прогоревшим камином. По щеке скатилась непрошенная слеза. Он смахнул пальцами влагу и отложил дневник. Описанная матушкой история, за исключением некоторых деталей,не была для него секретом. Он с детства слышал о печальных событиях, но только сейчас они проникли в его сердце настолько глубоко и ощущались теперь слишком болезненно.