break my bones, but act like my spine

в кабинке критически мало места для двоих парней, это даже возбуждает в какой-то степени. здесь пузырчатый воздух еще громче хлопается, отдаёт ритмичной бинауральной волной в ушах и заставляет жадно втягивать себя через приоткрытый рот. марголдин снова у стенки, снова прижат так, что двинуться в любую из сторон будет стоить либо ударом о белоснежный унитаз, либо дикой молниеобразной болью, разносящейся от того самого противного уязвимого нерва на сгибе локтя. лишь из-за этого (но скорее, из-за чего-то другого) он предпочитает остаться на месте и не оказывать лишнего сопротивления настойчивому порыву напротив. а абдрашитов напирает с упорством, с какой-то остервенелой злостью, изучает легкими холодными прикосновениями чужое тело, аккуратно приподнимая тёплый худак. кончики его пальцев ощущаются на перегретой коже аки ледяная влажность сгнившей рыбёхи, одно отличие: пахнет не так противно. в голове у обоих блаженная божественная пустота, сверкающие ворота рая. казалось бы, приоткрой немного, и получишь весь спектр недосягаемого ранее удовольствия. для них, нечеловечных выродков ада, это переполненный соком запретный плод, которого так необходимо хотя бы коснуться.  это не любовь, это что-то в тысячи раз больнее.        — андрей.. — ваня мягко, но настойчиво отстраняет от себя чужое лицо, обхватывая его ладонями. в чужих глазах темнота и безумие, в чужих зрачках тупое желание, в чужих радужках что-то страшное и необратимое. на подбородке блестит в неестественном неоновом свете слюна, и парень не может сдержать своего чертика педантичности: вытирает ее пальцем. оседлать демона похоти удаётся и желание похабно слизать ее с пальца отступает. андрей не отвечает. ощущение, что скажи он сейчас что-либо и вся эта атмосфера рухнет золотым вавилоном прямо под ноги запоздалым посетителям, которые не поскупятся растоптать его в мелкие порошок, а потом, не торопясь, занюхнуть его прямо за барной стойкой. он дышит тяжело и загнано, но ледяной взгляд не отводит. продолжает с замедленной лаской, будто в дешевом слоумо, пересчитывать ломкие рёбра, неправильно воткнутые в чужое тело. они ритмично пульсируют и прекрасно передают внутренние чувства, перебегая щекочущим электрическим током к самому мозгу. в какой-то удушающе молчаливый момент это становится больно и абдрашитов зарывается ладонью в чужие кудряшки, округляя глаза. они мягкие. правда, будто облачко. осознание того, что он мечтал это сделать с самой первой их встречи отзывается терпкой слюной (своей или чужой — неважно) на языке. они пушистые и в них удивительно приятно зарываться, обводить пальцами ломкие корни и потягивать слегка, чувствуя как парень напротив жмурится от точечной боли.        — можно я.. — невнятно шепчет ваня, неспешно опускаясь на колени и стягивая свои руки сначала к бёдрам, а потом ещё ниже. андрей от неожиданности делает крупный шаг назад, сам теперь упирается в стенку и отчего-то радуется такой эффективной преграде. умоляющий о чем-то марголдин на коленях смотрится волшебно и чарующе. он сразу становится таким маленьким, невинно-хорошеньким, ангелочком с демонскими ощутимыми рожками, спрятанными под волосами. его хочется задушить, оставить в таком положении навсегда и скрыто любоваться, в миллиардный раз воспроизводя тот момент, когда чужое сердце ещё билось в похотливом желании.        — можно я… — зачем-то повторяет он, громко сглатывая вязкую слюну, а затем трясущимися руками тянется к чужой прикрытой кофтой ширинке. абдрашитов расплывается в сладостной улыбке. теперь и он может почувствовать это пьянящее чувство власти, удобно расположившееся на плече и наблюдавшее за тем, как собеседник нервно облизывает губы в ожидании одобрения.        — чего ты хочешь, ванюш? — мягким шёпотом спрашивает парень, с непередаваемым кайфом погружая обе руки в чужую шевелюру. чувственный экстаз. он уже сейчас готов кончить от одного лишь вида перевозбужденного вани. тот только теряется в неуверенности, недовольно ёрзает по холодному плиточному полу (стараясь не задумываться о его не/чистоте) и ощутимо оттягивает пояс широких не по размеру джинсов вниз. хлипкие картонные стенки от мечущегося напряжения вот-вот готовы сложиться в красивой веер, а потом истлеть от живого краснобрюхого жара. андрей наслаждается с деспотичным желанием, сам подталкивает чужую белобрысую голову навстречу возбуждённому органу, буквально не даёт отвести взгляд, не даёт и вдохнуть нормально. неправильные рёбра разрывают изнутри грудную клетку, плещутся костной ядовитой жидкостью и плавят кожу, медленно стекая капелькой пота со лба.         — скажи это.        — можно я отсосу тебе?  краска со стены отходит красивыми пузырьками, облупливается, источая кишечную желчь, как живой организм, приглушенная музыка на фоне превращается в плачущий писк на экране монитора, свет мигает то красным, то желтым, то райским-благородным-недостижимым-прозрачным-очаровывающим оттенком белоснежного, мир растягивается в тонкую струнку вселенной и звучно лопается, отдавая скрипучей беспомощностью где-то за лопатками.        — нет.  ваня чувствует боль, когда его волосы сжимают сильнее обычного, чувствует тупую тоску, когда его затылок с силой прикладывают к стенке и чувствует мазутное разочарование, когда дверь кабинки с выраженной яростью захлопывается.