Слово из шести букв

      Чем меньше времени оставалось до момента «икс», тем абсурднее становились отмазки. Премия… А стоит ли вообще так рвать из-за неё жопу?       Можно и растянуть удовольствие от предстоящей покупки ещё на несколько месяцев. Можно потерпеть ещё чуть-чуть. Можно! Если бы не тот факт, что периодически, чуть ли не облизывая витрину, возле мотосалона околачивался довольно мутный тип в чёрной косухе и бандане. И ведь вшивый ушлёпок на его байк засматривался. Точно, на его! Гэвин жопой чуял — и её же был готов рвать. Ведь был же?       Или всё ещё есть шанс слиться? Вон сколько кандидатур кругом, желающих занять его место!       Да тот же Андерсон со своим моющим пылесосом: кто знает, что Коннор вылизывает у него дома. Пыль? Собачью шерсть? Найденные под кроватью носки? Гэвин, так и быть, по доброте душевной отдал бы им выданный наряд. Про гадину, которой он чем-то успел насолить, правда, всё равно не забыл бы, но старику об этом знать незачем.       Или Коллинз! Гэвин догадывался, что тот всю жизнь спал и видел, когда подвернётся возможность внедриться куда-нибудь помимо холодильника или автомата с батончиками.       Увы, Гэвин сам себе безбожно врал. Положение было патовым. Никто в здравом уме не подпишется на такую авантюру. Никто, кроме него и…       — Детектив?       Слишком близко.       Жаркая, душная мысль полоснула раскалённым железом, едва Рид повернул голову к возникшему рядом Ричарду. Ричарду, чей голос приглушился до взволнованного шёпота. Или Гэвину только показалось?       Кажется, Ричард что-то спросил. Но, парализованный, Гэвин так и не смог дать внятного ответа. Лишь неопределенно дёрнул плечами, не в силах отвести взгляд от обнажённого участка кожи с тремя родинками и, чёрт возьми, белесой полоской шрама, до этого умело скрываемого высоким чёрным воротником. Зачем делать андроидов столь правдоподобными? Зачем уподоблять человеку вплоть до мелочей? Вплоть до ленточек вен, уходящих вниз под белую — белую? Какого хрена? — рубашку. Вплоть до дёрнувшегося кадыка, когда Ричард сглотнул подступающую — синтетическую, ненастоящую, помни об этом, Рид, помни — слюну. Как человек, который… нервничает?       Гэвин с горечью осознал: формируемые вопреки сердцу убеждения летели к чертям собачьим со скоростью падающего на землю метеорита. Напрочь сжигали всё вокруг и безжалостно сносили стену запретов, которую он выстроил ещё будучи подростком. И именно сейчас, в эту самую минуту воспоминания мощным потоком сбивали с ног. Срывали надёжно приклеенные пластыри с разбитого сердца.       И причиняли боль.       Даже пробежавшая по спине холодная дрожь не отвлекла от нахлынувших, как цунами, мучительных вспышек прошлого.       Первая искренняя улыбка новому знакомому. Облачко пара из желанных губ. Совместные тренировки по боксу и хриплые одинокие стоны, заглушаемые шумом обжигающего душа.       Едва уловимое нечаянное прикосновение к руке во время дружеской посиделки за Xbox — и Гэвина окончательно разбило, утопило в страхе быть отвергнутым… и в то же время сделало увереннее. Мягким шлейфом слабость окутывала тело предвкушающей истомой, подталкивала к окончательному шагу — закрыть глаза, проклиная свою робость, и прильнуть к мужским губам.       Секунда яркой, ослепительной эйфории, пронзительного, всепоглощающего счастья и… жёсткий толчок в грудь. Единственное, что въелось в память стальными спицами — дорогое сердцу лицо, обезображенное маской отвращения. Боль от внезапного хука слева Гэвин почти не ощутил. Лишь с какой-то обречённостью услышал хруст сломанного носа.       Остальное хотелось забыть, безжалостно выдрать из памяти жестокие слова и смех. Злой. Убивающий всё хорошее внутри.       «Уёбок, теперь мне от этого не отплеваться», — и сердце сковало металлическим коконом.       «Не хочу тебя больше видеть», — и кокон оброс стальными шипами.       «Ты мне не нужен», — и Гэвин окончательно запретил себе влюбляться. Зарёкся никогда больше не смотреть в сторону парней. Год за годом успешно убеждал себя, что интересуется исключительно женским полом, и одноразовые встречи с безотказными девицами ему нравятся. Ведь это не порицаемо, обыденно, правильно.       Не постыдно. В отличие от его первой искренней влюблённости…       И Гэвин отчаянно, до ярких всполохов под закрытыми веками боялся проходить через всё это снова. Боялся увидеть осуждение в любимых глазах.       — Вы ещё не переоделись, — Ричард, на удивление, не наседал. Всё так же продолжал терпеливо ждать. Казалось, ему самому стало неловко от ситуации, в которую они попали. Или Гэвин навыдумывал себе лишнего, и парится здесь только он один? Чёрт, и почему вчера он тупо завалился спать после нудной бумажной работы вместо того, чтобы разгрузиться на ринге?       Всё бесит! И Фаулер, навязавший триггерное дело, и клуб — этот так раздражал лишь при одной мысли о нём — и запавший в сердце байк, и тот самый вшивый ушлёпок, что собрался увести его из-под носа, чем не по-детски напрягал Гэвина. И Ричард! Особенно Ричард, из-за которого болезненные воспоминания накрыли с головой — и его, Гэвина, до хруста костей перекрутило и выплюнуло от осознания беспомощности перед собственными чувствами и страхами.       — Всё в порядке?       — Хуятке, — ощетинившись, Рид швырнул пустой стаканчик в ближайшую урну, моргнул, смахивая наваждение и неуместное восхищение, и оттолкнулся от стола. Пихнув в плечо Ричар… — ржавое ведро, торшер, жестянку, пластик! — Гэвин на форсированной скорости выбежал из кафетерия. Из опенспейса. Из департамента.       Никакая белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, никакое отсутствие грёбаных нашивок и замаскированный диод не должны сбивать с толку.       Невыносимо хотелось курить, затянуться до тлеющего фильтра и выдохнуть через приоткрытое пассажирское окно облако едкого дыма. И наблюдать, наблюдать за пролетающими мимо городскими такси, снующими между легковушками, а затем зажмурить глаза и под плавное покачивание автомобиля погрузиться в полудрёму.       Царившая в салоне тишина плотным слоем отчуждённости давила на плечи, впивалась когтями в кисти, отчего те подрагивали мелкой дрожью. Гэвин до онемения в пальцах вцепился в сиденье, сделал глубокий вдох и на выдохе медленно сосчитал до десяти, как говорилось в тренингах по управлению паникой, гневом и прочими говняными эмоциями. Помогало слабо. Видимо, тренинги оказались липовыми, и потраченные на них триста баксов ушли на улучшение финансового состояния недобросовестных мошенников.       Тревога жёсткой верёвкой туго оплетала шею. Хотелось переключиться на что-то спокойное, привычное, тёплое. То, что сопровождало Гэвина все предыдущие месяцы работы с Ричардом: на успокаивающий шелест тириумного насоса — едва уловимый, на грани тонкой нотки присутствия; на привычный синий мазок диода, который то и дело притягивал внимание Гэвина и тотчас выцветал до солнечного, когда Ричард застукивал его с поличным.       Сейчас Гэвин судорожно скользил взглядом по приборной панели, по чёрным брюкам, сидящим как влитые, по выключенному радио. И вновь неосознанно возвращался к Ричарду. Яркие пятна в полутьме салона были единственным, за что цеплялся взгляд — длинные аккуратные пальцы, сжимающие руль, белые манжеты, чётко очерченная линия подбородка и крепко сжатые в узкую полоску губы. Слишком крепко.       На месте замаскированного диода — тёмная крапинка родинки. Горит ли он уравновешенным синим? Или трепещет в такт человеческому сердцебиению взволнованным жёлтым? Гэвину позарез захотелось узнать.       — Жестянка?       Ричард промолчал. Лишь крепче стиснул кожаную оплётку руля, с идеальной точностью лавируя в плотном потоке. Ричард молчал и тогда, когда Гэвин нервно постукивал кончиками пальцев по приборной панели. И Ричард всё ещё молчал, когда машина плавно остановилась на одном из пустующих парковочных мест возле клуба. Он не произнёс ни слова, не бросил ни единого мимолётного взгляда в сторону Рида.       Грёбаная жестянка вздумала по-ублюдски его проигнорировать. Показательно и так, чёрт побери, не вовремя. И Гэвин с привычной ему девяностодевятипроцентной вероятностью мог побиться об заклад, что замаскированный под скином диод горит пофигистичным голубым.       — Объект уже должен быть в здании. Уведомляю вас, что система распознавания и идентификации лиц задействована не будет.       — Что? — Гэвин бросил на Ричарда быстрый и немного нервный взгляд.       Тот так и сидел с безэмоциональным таблом, уставившись сквозь лобовое стекло, будто его, Гэвина, не колбасило от напряжения на пассажирском сиденье. А без ярко переливающейся лампочки на виске, по которой Гэвин, признаться, и определял эмоции, Ричард тем более выглядел крипово. Что, на удивление, раздражало ещё сильнее.       Это что-то новенькое: обычно Ричард не гнушался использовать в работе все возможные примочки, которыми его под завязку напичкали в Киберлайф. Будь то излюбленный им режим реконструкции событий или не такой излюбленный Ридом способ взятия проб на анализ. Удобно? Да. Мерзко? Несомненно.       Хотя Ричард как-то пытался рассказать Гэвину о мудрёной системе автоматической очистки ротовой полости после каждой взятой пробы, но в то утро Гэвин демонстративно зевнул до хруста в челюсти и показательно прошлёпал в кафетерий, не забыв при этом посоветовать торшеру помыть рот с мылом. Во всех смыслах этой фразы.       Поэтому и возник весьма резонный вопрос. Даже два. Какого, собственно говоря, фига Ричард задался целью его так подставить? И пора ли начинать паниковать, или ситуация всё ещё под контролем?       — Не понял, это ты сейчас режим «мстительной паскуды» включил что ли?! — вспыхнул как фитиль Рид. Хотелось одновременно и расплескать агрессию на всех в радиусе двух метров — в данном случае, на обидчивый торшер, решивший повыебываться в самый последний момент — и унести отсюда прочь и ноги, и жопу, и надетые на неё по такому случаю чёрные Calvin Klein.       — Вы не открывали вложенный пакет.       Даже интонацию не соизволил сменить, жестянка хренова! Сидит тут, с равнодушием воспринимая всё то дерьмо, в которое Рид вляпался по самые уши. А ему, Гэвину, чё, нервничать за двоих, да? Не, это можно, конечно. Раз Ричард сам провоцирует: знает же, что Гэвин на дух не переносит, когда его игнорят, и всё равно, мразь, включил функцию обидчивой девчонки, которой не перезвонили после одноразовой горячей ночки, проведённой за изучением как минимум половины Камасутры.       Что было в другом маленьком пакетике, вложенном в пакет побольше, Рид даже не поинтересовался: выглядеть как гей он точно не собирался.       — Я твои кинки чесать не собираюсь, извращенец пластиковый! Не знаю и знать не хочу, что ты там откопал, — Рид развернулся к Ричарду, вперившись в него агрессивным взглядом. — Хотя стой, дай угадаю: ты дрочишь на проколотые соски и лакированную портупею на голую кожу. Угадал?!       По салону разнёсся неприятный скрип: Ричард с силой сжал кожаную оплётку руля.       — А может, стоило? — механический голос прозвучал слишком низко, даже озлобленно, по сравнению с привычным, и взгляд холодных стальных глаз резко пригвоздил Рида к сиденью.       — Что, пфек?! Ты совсем охренел, ублюдок? — захлебнувшись возмущением, Гэвин от неожиданности впечатался затылком в боковое стекло. — Фак!       — Сегодня в клубе тематическая вечеринка: вход не только в нижнем белье, но и в масках. Стоило, — акцент на этом слове не расслышал бы разве что глухой, — ознакомиться с дополнительными материалами тщательнее или хотя бы открыть пакет.       — Что в нём? — Рид недоверчиво прищурился, по инерции потирая ушибленный затылок.       — Всего лишь маска, детектив. Вы бы знали об этом, если бы не были таким… — Ричард внезапно замолчал, будто резко выдернутое из розетки радио, и отвёл взгляд в сторону.       И Риду в кои-то веки совсем не припекало вспылить по поводу очередного внезапного игнора. Подумаешь, может, Ричард отправляет отчёт в Киберлайф или в который раз перепроверяет заглючившую систему. Важное, между прочим, дело, нечего отвлекать всякими уточняющими вопросами, ответы на которые знать не так уж и хочется.       — Чёрт, грёбаный пакет остался в шкафчике, — для проформы похлопав себя по карманам джинсов, Гэвин вопросительно уставился на Ричарда.       — Он в багажнике.       — Ты?..       — Я предугадал такой вариант развития событий.       Вроде и не мешало бы поблагодарить Ричарда за спасённую в который раз задницу или на крайняк извиниться за грубость. Но Гэвин выбрал самый правильный вариант из двух — третий: молча вышел из машины и поплёлся к багажнику. Забрав наконец пакет, он подошёл к клубу.       Признаться честно, Рид ожидал увидеть типичный гей-клуб с навешанными на него, как на трансвестита во время парада, вывесками. Морально весь день готовился к предстоящему внедрению, имея в арсенале трусы, механическую паскуду — как оказалось, ещё и мстительную. А теперь в скудный список добавилась маска.       На деле же перед ним возвышалось вполне аккуратное неприметное здание, лаконично украшенное одной-единственной вывеской. Без окон, без бьющей по ушам музыки, без предающихся оргии парочек снаружи. Без всего этого напрягающего дерьма. Да и название безобидное, вполне приличное — «Иллюзия». Он-то настраивался чуть ли не на гей-порно, в котором — с лёгкой руки Фаулера — придётся принять участие. И вроде бы теперь Гэвин должен был испытать облегчение, что зря весь день сидел многострадальной задницей на пороховой бочке, если бы не одно «но».       Именно этой задницей он чувствовал, что все грёбаные цветочки — бордовые, триггерные, с пушистыми, почти плюшевыми длинными стебельками — впереди. Достаточно лишь переступить порог этого злачного места.       Под светом вывески Ричард казался белым, как снежная шапка, пятном: он неподвижно стоял сбоку, и это положение позволяло Гэвину искоса, беспалевно — как ему казалось — смотреть. Изучать.       В белой рубашке с чуть закатанными рукавами, в чёрном дениме, безупречно сидящем на узких бёдрах, без диода — Ричард выглядел идеально. Он казался до жути человечным и — слово крутилось на кончике языка, ускользало в самый последний момент, а затем, когда попытки облачить внутренний балаган из эмоций в слова, казалось, нещадно провалились, Гэвина ошарашило — свободным! Живым!       И таким недосягаемым.       С каким-то не сформированным до конца то ли восхищением, то ли страхом, тянущимся мощными корнями из прошлого, Гэвин ощутил себя на распутье. Дышать стало тяжело, влажный воздух с взвесью мелких капелек окутывал напрягшееся тело, проникал холодным влажным языком за воротник рубашки, оставляя мокрый след на напряжённой спине. Лёгкое дуновение ветра отозвалось ознобом, и капелька пота скатилась к пояснице.       — Как только пройдём охрану, разделимся, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Я постараюсь занять удобную точку обзора у барной стойки, за тобой — зал и другие помещения. Идём! — Гэвин повёл плечами, сбрасывая налипшую слабость, и наконец открыто посмотрел на Ричарда.       Злиться, беситься, строить из себя черти кого внезапно расхотелось. Впереди — лишь задание и безнадёжные попытки совладать со своими эмоциями и… желаниями. Не Ричарда вина, что прошлое напомнило о себе именно сегодня, и не ему расхлёбывать всю ту кашу, что сейчас варится в голове у Гэвина.       Но вместо ответа до Рида донёсся слабый вздох.       Замерев безмолвной статуей, Ричард сосредоточенно изучал невзрачное здание. Гэвин сказал бы — слишком сосредоточенно. Что интересного можно найти в банальной вывеске с куцыми огоньками по краям? Ни-че-го. Но Ричард отчего-то тянул. Чем только нервировал ещё больше. Всё! Поздно отступать, дёргаться, искать желающих побывать в его, Рида, шкуре, поздно вспоминать случившееся в шестнадцать лет, позд…       — Да, идёмте, — напряжённый, категоричный тон совсем не сочетался с тем, что увидел Гэвин. Ричард улыбнулся столь искренне, будто собирался войти в кондитерскую за тириумным леденцом на палочке, а не в рассадник сбыта красного льда. Но глаза… глаза выдавали волнение. О предстоящем деле? Или за него, Гэвина?       — Всё идёт по плану, детектив.       — План говно, — фыркнул Рид, толком даже не осознав, было ли это первой попыткой возобновить общение или банальной фразой, которые пачками предлагает система социального подлизывания для лучшей интеграции в коллектив.       С озвученным фактом Ричард почему-то не спорил. Хотя в душе именно на это Гэвин и надеялся — что железобетонная уверенность Ричарда накроет с головой и его. А получилось с точностью до наоборот: накрыло кое-чем другим — липким, мерзким одиночеством.       И желанием… чего-то большего.