I fell in love with you in stages (my whole life)

«This is the last time you tell me I've got it wrong This is the last time I say it's been you all along»

— Тебе сейчас лучше быть мёртвым, — говорит она, когда Дамиано открывает перед ней входную дверь. Он без рубашки, в одних черных спортивных штанах и с собранными в небрежный пучок волосами. Она ненавидит, что этот придурок выглядит хорошо, даже находясь один дома, когда должен выглядеть противоположно определению «красота». Это раздражает и отвлекает. Соберись, Вик. — Я тоже рад тебя видеть, Вик, — приветствует он, приглашая войти. Его тон игривый, словно её раздражение развлекает его. Ей безумно хочется стереть беззаботную улыбку с его лица. У него действительно хватает смелости вести себя так беззаботно после всего, что произошло лишь несколько часов назад? Сейчас час ночи, и единственная причина, по которой она стоит у него перед дверью заключается в том, что десять минут назад он прислал сообщение с просьбой приехать, добавив, что это срочно. При других нормальных обстоятельствах она сказала бы ему отъебаться после того, как он вел себя во время ужина, но, учитывая пристрастие Дамиано к алкоголю, её тревога за него взяла верх над гневом. Теперь становится ясно, что это очередной раз, когда Дамиано Давид просит внимания к своей персоне, и она чувствует себя очень глупо из-за того, что влюблена в него, как наивная дурочка. — Я пришла сюда, чтобы убедиться, что всё хорошо. Что ж, очевидно, что ты в полном порядке, так что мне нужно задерживаться здесь ни на минуту дольше, — говорит Виктория, сердито глядя на него, и уже почти поворачивается на каблуках, чтобы уйти. Однако он хватает её за руку, останавливая. — Подожди, Вик, пожалуйста! — просит он, умоляюще глядя, и она смиренно вздыхает. Такая слабачка. — Чего ты хочешь, Дамиано? Собираешься вывалить на меня ещё один из ваших с Миной великих планов? Что дальше? Она снимется у нас в клипе? Выйдет с нами на красную дорожку? Или ты мог бы… — Я был у Томаса, — он прерывает её гневную тираду. Её лицо искажается в замешательстве. Какое отношение к этому имеет Томас? — Чего? — Да, после ужина, — уточняет Дамиа, но это не делает картину более ясной. — Как Лави? — спрашивает она, вспоминая, что хотела позвонить невесте Томаса, но оказалась слишком занята собственной драмой, чтобы вспомнить об этом. Надо сделать это завтра. — Лучше не бывало, — небрежно отвечает он, и Вик совсем ничего не понимает. Утром Томас писал, что у неё была достаточно высокая температура. — Она так быстро поправилась после бронхита? — У неё никогда не было бронхита. Какого хрена? — Но Томас говорил… — Я знаю, что говорил Томас. Он солгал. Эти слова не сразу укладываются у неё в голове. Томас солгал им? Почему? Почему они не пришли на ужин? — Они вообще не планировали приходить на ужин, Вик. По крайней мере, Томас не планировал. Лавиния вообще об этом не знала, — продолжает говорить Дамиано, но теперь она просто пялится на него с озадаченным лицом и нахмуренными бровями. Она понятия не имеет, к чему он клонит. — Я не понимаю, — признаётся Вик. Ради благополучия Томаса она надеется, что тот имел очень весомые обстоятельства для того, чтобы бросить их и, по сути, вынудить её поужинать наедине с Дамиано и его претенциозной девушкой. — Ужин был предлогом. — Предлогом для чего? — По словам Томаса, я цитирую, он пытался заставить нас понять, что на самом деле мы хотим быть друг с другом, а не с Миной или Федерико. Она делает быстрые шаги вперёд, всё-таки заходя в квартиру. Её губы приоткрыты — очевидно, ей требуется время, чтобы сформировать связную мысль. Конечно, у Томаса есть некоторая тенденция вмешиваться в её личную жизнь, но до этого он никогда не нарушал границ настолько. Как он смеет пытаться управлять их жизнями? — Какого хрена? Кем он себя возомнил? — кипит Вик. Теперь её шок сменяется негодованием. — У меня была такая же первая реакция, — отвечает Дамиано с удивительным спокойствием, направляясь в гостиную и приглашая её присесть на диван. Вик следует за ним, немного ошеломлённая отсутствием его более яркой реакции, учитывая его вспыльчивый характер (к сожалению, она разделяет этот недостаток). Возможно, он уже устал от спора с Томасом и теперь не может поддержать её возмущение. — Я имею в виду, ты и я вместе… — она неловко смеётся. — Это вздор. Прошло почти три года с тех пор, как они перестали быть кем-то большим, чем друзья. Поцелуи тут и там — Вик признаёт их — но ничего более серьёзного. Им потребовалось много времени, чтобы погасить искру, вернуться к платонической дружбе, а теперь Томас почувствовал себя вправе усложнить ситуацию на ровном месте, и она очень злится на него. Почему бы ему не заняться своими делами? — Это не так. Как минимум, не для меня. Она не знает, сколько длится последовавшая после слов Дамиано тишина. Улыбка исчезает с её губ, и она садится на диван, пристально смотря на него, пытаясь понять, не очередная ли это шутка, ожидая, когда же он разразится смехом. Но он этого не делает. Выражение его лица серьёзно и не оставляет сомнений в том, что он не воспринимает легкомысленно сказанно. — Что? — бормочет она, коря себя за то, что звучит настолько шокировано. — Я пытался идти дальше, Вик, честно пытался. Но я так и не смог отпустить тебя. Это правда. Никогда не отпускал и, мне кажется, никогда не смогу… — признаётся он, и его медово-карие глаза вонзаются в неё с таким чувством, которое пугает её. Словно заряд электричества прошил тело ударом — Вик тут же отводит взгляд. Зачем он вновь пытается оживить чувства, на подавление которых ушло столько времени? Им наконец-то вновь было комфортно друг с другом, без того странного напряжения, клокочущего под поверхностью, а теперь он делает это снова: сбрасывает бомбу на их новообретённый мир. Почему он не может отпустить это? — Мы давно переросли те чувства, Дамиа. — Нет, мы притворились, что переросли, или я притворился. Я многие годы искал женщин, которые бы не напоминали мне о тебе, которые бы заставили меня забыть. И рано или поздно это всё заканчивалось неудачей. Я просто застрял. Я много лет отказывался признать, что никто для меня не сможет сравниться с тобой. — Значит, я виновата в твоём ужасном вкусе на партнерш? — она вскакивает с дивана, внезапно охваченная возмущением. Она должна посчитать романтичным то, как он сваливает на неё вину за десять лет ужасных выборов в своей жизни? — Нет, я… Я не это имел в виду, Вик. Почему ты всегда защищаешься? — протестует он, так же вставая с дивана, следуя её примеру. — Я просто… — он делает паузу, прикусывая нижнюю губу, как всегда, когда нервничает, и она может убедиться в том, что следующие его слова ни капли её не успокоят. — Ты всегда была не готова рискнуть, чтобы завязать со мной настоящие отношения. У меня не было другого выбора, кроме как пытаться сделать это с другими. Она не может не усмехнуться над его жалкой попыткой выставить себя влюблённой жертвой бессердечной женщины, которая просто заставляла его строить из себя прекрасного принца, спасающего девочек. Как будто они оба не знают, что в глубине души он просто никогда не считал её подходящей для роли принцессы. — Я всегда была второй женщиной в твоей жизни, Дамиано. Меня никогда не рассматривали как «серьёзную девушку». Ты берёг это для Джорджии или Мины, которые просто тешили твоё ёбаное эго так, как ты нуждался. — Никогда не казалось, что тебе было интересно быть в роли «серьёзной девушки», Вик. Ты не хотела этого! Ты всегда выглядела так, будто даже мысль о том, что ты могла бы стать моей девушкой была сумасшедшей, словно это ниже твоего достоинства. Каждый, блять, раз, когда я говорил об этом! — Дамиано говорит на повышенных тонах, злость исходит от него волнами. — Хорошо! Может мне было немного трудно воспринимать тебя всерьёз, когда ты вечно держал Джорджию на быстром наборе, ты так не думаешь? — отвечает она, срываясь на крик, и все сдерживаемые годами эмоции, которые до сих пор преследуют её подсознание, яростно вырываются из неё. Его безответственность приводит её в бешенство. Она потратила так много времени, ожидая, когда он наконец поставит её на первое место, покажет, что готов бороться за неё, вместо того, чтобы бежать к своей драгоценной девушке каждый раз, когда понимал, что не может просто очаровать её красивыми словами и очаровательной улыбкой — Вик не хотела преуменьшать свою значимость, только чтобы не задевать его чувствительное эго. Но он ничего не сделал. Никогда не делал. — А как я должен был поступать? Ждать тебя вечно? Ты продолжала повторять, что это просто секс! — Это всё, что тогда могло быть между нами! Единственное более жалкое положение, чем сознательное нахождение в роли «любовницы» — это питание иллюзии на то, что мужчина сделает тебя кем-то более важным. — Всё, что тебе нужно было сделать, это попросить меня уйти от Джорджии, и я бы сделал это, — говорит он, звуча побеждённым, и она сейчас предпочитает смотреть в потолок, а не на него, лишь бы скрыть слёзы, которые вызвало его откровение. Слишком много для неё, слишком много лет боли, которые она считала прошлым. — Я не должна была просить тебя! — кричит Вик, однако голос дрожит, выдавая её волнение. — Я слишком уважаю себя для этого! — Я знаю, — отвечает он. Разочарование в его голосе, звучавшее минутами ранее, растворилось. — И сейчас я знаю, что было несправедливо с моей стороны возлагать на тебя эту ответственность. Я был трусом. Я был молод и неуверен. Я бы хотел вернуться назад и поступить по-другому, но я не могу, — впервые Дамиано признаёт свою долю вину в тех беспричинных страданиях, через которые они прошли вместе. — Всё, что я могу сделать, это взять свою жизнь под контроль сейчас, и, наконец, добиться того, чего я хочу. А ты нужна мне, Вик. Нет, нет, она не может сделать это снова. Она не может снова разочароваться в нём. Не может вернуться к своим старым вредным привычкам. — Дамиа… — Я расстался с Миной. Даже если ты действительно больше не хочешь попробовать со мной, мне надоело быть в отношениях, только чтобы не быть одному. Я могу быть один, могу пережить это, — он делает глубокий вдох, а затем продолжает. — Но я правда предпочёл бы, чтобы ты сказала мне, что это не обязательно. Несколько мгновений она молчит, обдумывая его слова. Это кажется сюрреалистичным — Дамиано перед ней, такой уязвимый, признаётся в своих чувствах после многих лет избегания их природы. Как бы ей не хотелось сейчас отбросить осторожность на ветер и оказаться в его объятиях, она не может вернуться к той истощающей вечной неопределённости, которой всегда были их отношения. Это убьёт её. — Мы вместе — это одна из тех вещей, которые в теории звучат лучше, чем на практике. Ты думаешь, что хочешь меня, Дамиа, но тебе просто нравится сама идея нас, идея меня. Она отворачивается от него, начиная ходить по деревянному паркету туда-сюда, не в силах преодолеть нервное напряжение. Но он берёт её за руку, заставляя остановиться. Вик неохотно оборачивается, однако предпочитает смотреть в ноги, вместо того, чтобы взглянуть ему в глаза. — Нет, Вик, это не так. Как ты можешь говорить такое? Я хочу тебя, настоящую тебя, со всеми недостатками и слабостями, со всеми твоими вредными привычками и раздражающими шутками. Я хочу тебя, когда ты заставляешь меня кипеть от гнева, я хочу тебя, когда ты бесишь меня своей безответственностью, я хочу тебя, даже когда ты назло указываешь на мои минусы и в итоге мы ссоримся, как идиоты. Я не хочу какую-то ёбаную идеализированную версию тебя, которую я создал у себя в голове! — Дамиано говорит уверенно, но ему не удаётся сдержать хрип в голосе. Наконец Виктория набирается смелости, чтобы поднять голову и встретиться с ним взглядом. Её руки дрожат, и она чувствует, как к горлу подступает ком. Воздух наполнен напряжением, душит её, и кажется слишком заманчивым уйти отсюда, избежать конфронтации, которая заставляет её старые шрамы кровоточить. — Но мы не совместимы! Мы оба помешаны на контроле, всплыльчивые и напористые. Как долго, ты думаешь, мы продержимся? Я потеряла счёт нашим ссорам в номерах отелей, в студиях, даже на чёртовых церемониях награждения! — Но мы всегда миримся, — отвечает Дамиано, пытаясь парировать. — Как друзья! Нет никакой, блять, гарантии, что ты всё ещё захочешь быть со мной, когда я скажу что-то, что заденет твою гордость, как твоя девушка. Потому что я это сделаю, — восклицает Вик, злость выливается из каждой клетки её тела. Слёзы застилают глаза, и она так сильно ненавидит его за ту власть, которую он имеет над ней, за то, что каким-то образом каждый раз, когда он решает разрушить её жизнь пустыми обещаниями и смелыми заявлениями, она превращается в жалкую плачущую девочку. Он сокращает расстояние между ними и лёгким движением заключает её в объятия. Сначала она на мгновение напрягается, не желая отвечать взаимностью, стоит неподвижно, пока Дамиано пытается утешить её, однако скоро расслабляется в его руках. Слезы текут по её щекам и оказываются на обнаженной коже его ключицы. — Вик… Она фыркает. — Я не могу рисковать потерять тебя. В тот момент, когда слова слетают с её губ, она чувствует, будто груз сваливается с плеч. Выплеснуть вот так свой самый большой страх — страшно, но и освобождающе в то же время. Она никогда раньше не позволяла себе быть настолько уязвимой в чьём-то присутствии, вечно боясь, что её слабости в конечном счёте будут использованы против неё, особенно Дамиано, отношения с которым всегда были бессмысленной борьбой за господство, не оставляющей места жертвенности и уступкам, которые так необходимы для построения чего-то более прочного. Она годами прикрывалась интересами группы, тогда как на самом деле боялась лишь своего разбитого сердца, прыжка в неизвестность вместе с ним — и возможности разбиться, потерять восковые крылья растаявшими под солнцем. Оказывается, что Виктория, искательница острых ощущений, склонна к риску лишь тогда, когда ставки недостаточно высоки. — Ты не потеряешь меня, — пытается успокоить Дамиано, прижимая к себе ближе. Его голос звучит мягко, без тени напряжения. Виктория качает головой. — Ты не можешь обещать этого. Ты не можешь обещать, что не проснешься в одно утро и не решишь уйти от меня, — приглушенный ответ звучит ему в шею, когда она привычно обнимает его в ответ, отпуская контроль. — Вик, посмотри на меня, — он берёт её лицо в ладони. — Я знаю, что подводил тебя в прошлом, поверь мне, я знаю. И я сожалею об этом всё время. Но нет ничего, ничего, что могло бы вынудить меня уйти от тебя. Я буду с тобой, сколько ты захочешь. Как любовник, как друг, как участник группы, так, как ты захочешь, мне плевать. Всё, что меня волнует, это быть рядом с тобой. Я не могу ничего с этим поделать. Я не я без тебя. Её сердце сжимается от звука его слов. Тëплое, нечеткое ощущение распространяется по её телу от чистой любви и эмоций. За ними нет ни тени неуверенности или фальши; только чистая, неподдельная привязанность, которая связывает две души на всю жизнь. Та невидимая нить, которая связывала их всё время. — Из этого получилась бы адская песня, — шутит она, отвечая, всегда смущающаяся от эмоционально напряженных моментов. Дамиано слегка улыбается, и Вик может заметить блеск надежды в его глазах. — Возможно, когда-нибудь. Это зависит от концовки, — он вытирает слезы в уголках своих глаз, и теперь его лицо так близко, что Виктория может почувствовать чужое дыхание на своей коже. — Нет песни о любви, если у тебя нет девушки. В любом случае, до того как она успевает это обдумать, она уже скрещивает свои руки за его шеей и целует его в губы. Руки Дамиано опускаются к её бедрам, притягивая к себе даже ближе, чем она ожидала, и теперь они будто никогда не целовались: её пронзает неопреодолимая, беспрецедентная жажда его прикосновений на своём теле. Их языки сталкиваются в нарастающей страсти, однако, когда она стонет от удовольствия, он внезапно отстраняется. — Ты уверена? — спрашивает он хриплым от желания голосом, и хотя Виктория, безусловно, ценит эту заботу, но останавливаться не собирается. Неважно, что у неё ещё есть парень, с которым она не успела расстаться, и что они не обсудили в деталях, к какому решению пришли. Они подумают об этом позже. У них есть всё время мира. Вик прижимается к нему ближе — взгляд темнеет от уверенности в своих действиях, и она снова беспорядочно целует его, стараясь выразить дикую потребность в нём. Судя по всему, Дамиано понимает посыл; он тянет женскую блузку наверх, и Вик помогает снять её. Его губы быстро находят её снова, и теперь она распускает его волосы, уже прелестно отросшие. Они оказываются у кровати, которая находится всего в паре метров от гостиной в открытом лофте Дамиано, и тот толкает Викторию на матрас. Он одним движением спускает с женских бедер чёрные джинсы вместе со стрингами. Дамиано снимает собственные спортивки и теперь нависает над ней, глядя на неё с неразборчивым выражением лица. — Что такое? Ты ведёшь себя странно, — говорит Вик, хихикая. Его пальцы скользят по её подбородку и нежно оглаживают изгиб челюсти. — Я просто… Я думал, что никогда больше не увижу тебя здесь… Такой, — шепчет он, и она оказывается застигнутой врасплох этими чистыми эмоциями. У них был секс больше раз, чем Вик может сосчитать, но сейчас, кажется, первый из них, когда это выглядит большим, чем простое взаимное желание. Или, по крайней мере, первый раз, когда кто-то из них достаточно уязвим для признания, что это не просто взаимное желание. Холодный страх, но и тёплое обожание сжимают её сердце при осознании этого. Она надеется, что все остатки морозной длинной зимы, так часто прерывающей их связь, наконец-то исчезнут, а приход лета растопит напряжение. — Ну, если ты не сделаешь что-то в ближайшее время, я не задержусь здесь надолго, — Виктория дразнит его, ухмыляясь, и Дамиано улавливает намёк — на его лице расцветает улыбка. — Я люблю, когда ты пытаешься быть грозной, — отвечает он, немедленно подчиняясь. Дамиа целует её сладко, слишком сладко для его стандартов. Его поцелуи всегда были потрясающими: прекрасная смесь неосторожности, похоти и стремительности; но они никогда не были такими, как сейчас — мягкими и нежными. Она не знает, как реагировать на это. Привычным было чувствовать, как он борется с ней за господство, как слегка кусает её губы, словно предъявляя своё безукоризненное право на это. Но Вик не привыкла к медленному танцу их языков, который ведёт Дамиано, не ожидала, что эти поцелуи когда-то покажут ей любовь, а не похоть. Его руки ласкают женскую кожу почти благоговейно, будто он боготворит её. Вик не двигается, не уверена, как сейчас нужно; она чувствует себя потерянно без обыкновенной грубости в его желании, без душащей, жестокой страсти, которая почти всегда была характеристикой их секса. Она сопротивляется своему желанию спровоцировать его, когда вместо болезненных прикосновений он даёт ей нечто другое. Вик заставляет свои руки скользить по его спине, подавляя нужду впиться пальцами в кожу, и позволяет своему разуму расслабиться и привыкнуть к его темпу, когда Дамиа почти целомудренно касается губами сначала её шеи, а затем ключиц. Он едва кусает мягкую кожу её грудей, тут же нежно посасывая, на что Вик громко вздыхает — всё сложнее становится добровольно следовать его спокойному темпу, без торопливости и жесткости. Язык Дамиано спускается по её животу ниже, ласкает пупок, его руки наконец раздвигают её колени. Мужские губы целуют внутреннюю поверхность бёдер, и, как бы Вик не наслаждалась этой прелюдией, она хочет получить больше, чем сладкую медленную пытку. — Дамиа, пожалуйста, — ноет она, отчаянно желая чего-то — чего угодно — лишь бы ослабить давление меж своих ног, и теперь ей кажется, что она вот-вот получит это. Он смотрит на неё глазами, полными похоти, наклоняется и касается ртом её клитора. Дамиано медленно облизывает его, ласкает влажным языком, и девичья рука по привычке ложится на его голову, пытаясь прижать ближе, жадно желая ещё. Виктория издаёт стон, тянет его за волосы чуть сильнее, благодарная, что теперь они достаточно отросли для этого, и он, кажется, доволен таким поощрением. Дамиано с большей решимостью сосёт её клитор, в ответ она изгибается на кровати навстречу. Но он останавливается. — Ты не двигаешься. Ты берёшь только то, что я тебе даю, — предостерегает он. Взгляд Дамиано пронзает; Вик только кивает, возбуждённая за гранью воображения, потому что грëбанная силовая игра — это то, что заводит её до крайности. Неважно, командует ли он или подчиняется, она любит обе его стороны. Важно, чтобы роли были чётко определены. Большие руки Дамиано, удерживая её на месте, впиваются в женские бёдра с достаточной силой, чтобы позже на коже остались синяки, и он вновь прижимается губами к её клитору. Её рука так сильно сжимает ткань простыни, что костяшки белеют от напряжения. Виктория чувствует, как напрягается тело, сжимаясь сильнее вокруг его языка, который безжалостно трахает её, проникая глубже и глубже. Её зрение на мгновение становится мутным, когда она кончает, повторяя его имя в смутном от удовольствия восторге. Дамиано поднимается на колени — его губы блестят от её смазки. Вик нетерпеливо притягивает его к себе для грязного, неряшливого поцелуя, упиваясь тем беспорядком, который она из него сделала. Она не прерывается, когда касается его сквозь нижнее бельё (жестоко, что оно всё ещё на нём) и в спешке стягивает как можно ниже. Единственная цель теперь — получить его член внутри себя. — Ты слишком хорош в том, чтобы лизать, Дамиа. Это всё, что должен делать твой рот, — говорит Вик самым знойным тоном, шире раздвигая ноги. Она чувствует его твердость на своей коже, когда прижимается к нему, и издаёт тяжкий стон. — И как бы я тогда пел? — Дамиано пытается отвечать насмешливо, не вполне справляясь с этим в данных обстоятельствах. Вик оказывается сверху и озорно ухмыляется. — Ты бы не пел. К чёрту группу, это важнее. Она опускается на него одним быстрым движение, скуля от того, как идеально он растягивает её. Дамиано грубо обхватывает её талию, когда она начинает двигаться вниз и вверх по его члену. — Блять, — рычит Дамиа, зажмурив глаза. Его рот приоткрыт, дыхание стало неровным, и он выглядит так горячо, что ей так и хочется спросить, можно ли в следующий раз сфотографировать его таким, непримиримым в своём разврате. Вик трахает себя на нём всё более грубо и целенаправленно, издаёт ещё один пронзительный стон, когда его влажный твёрдый член касается клитора, и Дамиано вздрагивает. Его пальцы стремятся вниз, желая помочь ей, приблизить её к оргазму скорее, но она шлёпает их со всей решимостью, на которую способна и отрицательно качает головой. — Я хочу кончить только от твоего члена, — шепчет Виктория уверенно, и он в ответ разочарованно стонет, протягивая руки к её груди, собираясь, очевидно, принять их в виде утешительного приза; однако его снова разочаровывают. Теперь она главная и он должен научиться себя вести. — Я говорила, что ты можешь трогать мои сиськи? — Вик огрызается, замечая, как он всё ещё жадно смотрит на её голую грудь. Она игнорирует его. Её руки исследуют его шею, скользят по татуировкам, пока не останавливаются на пирсинге соска. Она зажимает чувствительную кожу между большим и указательным пальцами, подло потягивая за металлическую штангу. Дамиано жалобно скулит, и этот звук — музыка для её ушей. Она продолжает ласкать его и сильнее седлать бёдрами, задавая карающий ритм. Виктория наклоняется, целуется томно и звучно, и, когда отрывается, он выглядит таким растрёпанным, потерянным, чистым в искренней похоти, что возбуждает в ней животное желание, о существовании которого она не подозревала. — Вик, я собираюсь… — он замолкает, слишком ошеломлённый; глаза закрыты, а щёки бесстыдно краснеют. Вик замечает слезу, сбегающую по его щеке, и всё, о чем может сейчас думать — это она сделала его таким, она произвела на него такой эффект; сила, которую она имеет в этот момент, опьяняет лучше, чем любой наркотик. Она седлает его член всё жëстче и жëстче, полная решимости наблюдать, как он сокрушится под её взглядом. И наконец добивается желаемого. Дамиано кончает с громким стоном; всё его тело подрагивает, когда он полностью наполняет её своей спермой. Виктория не останавливается, продолжая покачиваться на его чувствительном члене ещё несколько мгновений, пока второй оргазм за ночь не одолеет её и она не рухнет на него, измученная. Она утыкается носом в его шею, его объятия встречают её. Он поглаживает её длинные светлые волосы, пока Вик ещё спускается с вершины своего удовольствия. Затем она поднимает голову. Её взгляд встречается с его взглядом, и в его шоколадно-карих глазах столько нежности, что она чуть не плачет. Дамиано осторожно убирает взмокшую чёлку со лба, чтобы невинно поцеловать; слишком невинно для того человека, чей член всё ещё погружен в неё по самое основание. Женские губы расплываются в улыбке от этой двойственности. Она поднимается и падает на кровать, полностью обессиленная. Дамиа обнимает её за плечи, и она в ответ укладывается на его грудь, слушая ещё быстрое биение его сердца. Посткоитальные объятия не их привычка; они оба всегда находили эту концепцию бессмысленной. Но сегодня всё как-то странно. — Я хочу остаться здесь навсегда, — шепчет он, словно озвучивая её мысли. Дамиано смотрит в потолок, рассеянно поглаживая её руку, и вид профиля его лица настолько захватывающий, что сердце невольно сжимается. Обычно Вик не особо зацикливается на внешности, но Дамиа настолько беззаботно прекрасен, что она вдруг приходит к выводу, что он — самый красивый человек, которого она когда-либо видела. Боже, помоги, она звучит как влюблённый подросток, пускающий слюни на свою любовь. — Мы не можем, нам придётся пойти в душ в какой-то момент, Дамиа, — дразнится она, толкая его в плечо, отказываясь озвучивать всю свою сентиментальность. Кто-то должен принести сюда отчужденную, стереотипную мужскую энергию. — Ты знаешь, что я имею в виду, — говорит Дамиано, и она понимает, что он немного смущён, как бы ни старался это скрыть. Вик без предупреждения садится на его бёдра, и, когда их взгляды встречаются, её подозрения подтверждаются. — Ты краснеешь! Ты такая неженка! — воркует она полусерьёзно-полунасмешливо, заливаясь смехом, а он просто отводит взгляд, заливаясь ещё более глубоким румянцем. — Замолчи, — ворчит Дамиано недовольным тоном, но Виктория знает, что он наслаждается их взаимными подшучиваниями так же сильно, как она сама, даже если не признаёт этого вслух. Всегда было и будет. — Ты самый милый, когда смущаешься! Дамиано слишком драматично вздыхает, притворяясь обиженным. — Значит, ты не находишь меня милым в девяносто девяти процентах случаев, когда я веду себя как заносчивый придурок? Боюсь, мы обречены. — Тебе не о чем волноваться. Я находила тебя милым, даже когда ты был самовлюбленным четырнадцатилеткой в спортивной куртке и футболке-поло, который действовал мне не нервы. Я слишком далеко зашла, — успокаивает его Вик, но затем осознание того, насколько ошибочным было озвучивать это искреннее признание, поражает её, и она хихикает. — И я только сейчас поняла, как жутко это звучит вне контекста. Дамиано усмехается и тянется к её светлым волосам, чтобы заправить одну из прядей за ухо. Он задерживается у её щеки, нежно поглаживая мягкую кожу. — Ну, к счастью, у меня есть контекст, — шепчет он и ни капли не шутит. Его слова пронизаны эмоциями. Существует близость, которая выходит далеко за рамки секса. Есть много людей, которые знают, что ей нравится в постели или как выглядит её лицо, когда она кончает — и признаться в этом не стыдно — Вик уверена, что это относится и к Дамиано. Но есть очень, очень мало людей, которые знают, например, что она ест наггетсы из Мака без соусов; что больше всего её раздражают медленные водители и за восемь лет она накопила двузначные суммы штрафов за превышение скорости; или что её любимый диснеевский мультфильм — «Русалочка», так как девятилетняя Виктория впервые испытала би-панику, когда ей было трудно решить, кто привлекательнее — Ариэль или принц Эрик. Между ними воцаряется тишина, такая уютная тишина, какая бывает, когда два человека идеально понимают друг друг и не нуждаются в продолжении разговора. И в первый раз Вик, ненавидящая тишину и потратившая всю жизнь на избавление от неё, наслаждается ею. Оказывается, тишина может быть громкой.