I fell in love with you in stages (my whole life)

«How am I supposed to tell you I don't wanna see you with anyone but me? Nobody gets me like you How am I supposed to let you go? Only like myself when I'm with you Nobody gets me, you do»

Январь 2020

Дамиано никогда не любил дни рождения, особенно свои собственные. Он понятия не имеет, почему так много людей одержимы празднованием старения; этот «праздник» наполняет его меланхолией, заставляет задуматься обо всех своих неудачах и несбывшихся амбициях. Он склонен обдумывать свои провалы остальные 364 дня в году, но самооценка ухудшается ещё сильнее именно в этот день — когда всё вокруг напоминает о том, что время не безгранично, что часы тикают, призывая его поторопиться. Кроме того, у Дамиано всегда было странное предчувствие, что он умрёт молодым. Не в духе «мне настолько хуево, что рано или поздно я убью себя», а скорее «я не могу представить себя стариком». Он понимает, что такое убеждение, озвучь его вслух, напугало бы любого здравомыслящего человека, поэтому избегает подобных разговоров. Но в то же время подобная мысль вызывает необъяснимую тревогу у любого, кто уже начал пытаться оставить свой след в истории. Так что не удивительно, что Дамиано не из тех людей, которые устраивают вечеринки и суетятся из-за своего дня рождения. Обычно он просто приглашает друзей на ужин, задувает свечи на торте, который всегда печёт его мама, и проводит тихий вечер. Но в этом году он совершил ошибку, не предусмотрев наличие Виктории в своём плане. Они живут в Лондоне последние три месяца, набираясь вдохновения и потихоньку начиная писать новый альбом, а это значит, что он оказался полностью подвержен её праздничным инстинктам. У Вик всегда была нездоровая фиксация на днях рождения; а так как свой собственный она, к сожалению, может праздновать лишь раз в году, она взяла на себя ответственность за организацию дней рождений большинства своих друзей — чаще против их воли. Он мог отказывать ей в её желаниях в Риме, но сейчас, вне дома, Дамиано потерпел сокрушительное поражение. Он морально подготовился к тому грандиозному празднику, который, несомненно, устроит Вик. Он был готов веселиться ночь напролёт в каком-нибудь подвальном, слишком многолюдном клубе, который она выбрала несмотря на то, что все подобные места вызывают у него клаустрофобию. Дамиано был готов выпить любой алкоголь по завышенному прайсу вместе с ней, чтобы на следующий день вместе страдать от жуткой головной боли, облегчить которую не смог бы парацетамол. Он был готов даже присоединиться к ней на танцполе, хотя подобные развлечения презирает и чувствует себя ужасно нелепо танцующим в нетрезвом виде. И, самое важное, он был особенно готов утащить Вик с танцпола, отвести её в туалет и трахнуть у двери кабинки. На самом деле, это была единственная часть ночи, которая привлекала его. Они могли пропустить всё остальное, и ничего бы не поменялось. Однако дело в том, что его представления об этой ночи совсем не сошлись с реальностью. Дамиано ошибочно надеялся на то, что присутствовать будет только он, его товарищи по группе и почётный пятый участник Монескин — их личный помощник и его школьный лучший друг Лео. Он не учёл, что друзья Виктории приезжают в Лондон на его чертовы выходные. Дело не в том, что он не любит её подруг — в основном они отлично ладят. Есть Мартина, высокая великолепная блондинка, в которую он был влюблён ещё в старшей школе до тех пор, пока не осознал, что у него нет шансов, если он каким-то образом не состарится лет на десять; Фрэн, всегда весёлая и взбалмошная, которая когда-то очень давно встречалась с Томасом; Вирджиния, та, кого Дамиано любит больше всего, потому что у них похожее чувство юмора и она такая же циничная сука, как и он; а ещё есть Дженис. Он совсем не знает Дженис. В отличие от всех остальных, она не является подругой Вик со времён старшей школы; их дружба началась относительно недавно. Он смутно помнит, как басистка упоминала её пару раз за прошедший год, но Вик — воплощение общительности, она заводит новых друзей практически ежедневно. Дамиано просто не в состоянии уследить за бесконечно обновляющимся списком её социальных контактов, и он не может предположить, почему она так обожает знакомиться с новыми людьми. Для него контакты с незнакомцами — ненужная ноша. Единственное, что он, кажется, запомнил о Дженис — она творческий человек (художница?), и Вик действительно трепещет перед её талантом. Он не считал эту девушку достаточно важной, чтобы попытаться узнать о ней побольше. Теперь он понимает, что ужасно ошибался; потому что Дженис, очевидно, не просто подруга. Он наблюдает за ними со стороны через весь клуб, и может сказать, что взаимодействие Вик с ней сильно отличается по своей природе от взаимодействия с другими девушками. Дженис говорит с Викторией на гораздо более близком расстоянии, чем необходимо, постоянно наклоняется, чтобы прошептать что-то ей на ухо. Её рука скользит по пояснице Вик и задерживается там намного дольше, чем у любой подруги, вскоре оказываясь достаточно низко для того, чтобы коснуться её задницы. И что бесит ещё больше, так это то, что Вик наслаждается каждой секундой внимания шатенки; или, лучше сказать, купается в нём. Она кокетливо смеётся с каждой её шутки; она играет с длинными волосами Дженис, время от времени накручивая пряди на палец и заправляя ей за ухо; она невзначай проводит пальцами по её шее и плечам. И, как бы желая убедиться в том, что та поняла намёки, Вик начинает практически тереться о неё, притворяясь, что просто танцует. Не нужно быть гением, чтобы сложить два плюс два. В конце концов, он был на месте Дженис. Увиденное заставляет его кровь кипеть. Не то чтобы он не знал, что Вик встречается с другими людьми. У них договоренность — они встречаются в Лондоне без каких-либо условий, а в Риме каждый волен делать всё, что угодно. У Дамиано есть девушка в Италии, и, хотя они договорились об открытых отношениях, он почти не ищет другой компании, когда она рядом. И на самом деле он не ожидал, что Вик будет практиковать воздержание, когда он проводит время с Джорджией. Но он опрометчиво думал, что у них есть негласное правило не посвящать друг друга в детали их других отношений. По крайней мере, Дамиано выполняет свою часть сделки: он никогда не упоминает Джорджию в разговорах с Вик, если в этом нет необходимости. И уж точно он не приглашал её в Лондон, даже на свой день рождения, чтобы втирать их счастье в лицо Виктории, как она делает это сейчас, не заботясь о том, насколько использованным он себя из-за этого чувствует. Дамиано хочет ударить себя за то, что две недели назад придумал совершенно неубедительное оправдание, чтобы Джорджия не прилетала в Лондон. Виктории не помешало бы попробовать собственную подлость. Он отпивает ещё колы с ромом, сжимая стакан крепче, чем необходимо, и всё ещё делая мысленные сравнения между собой и Дженис, которые не приносят никакой пользы и в конце концов расстраивают ещё больше. (Почему Вик, кажется, смеётся гораздо больше рядом с ней? Она никогда не находила его забавным, хотя, объективно говоря, он может быть довольно весёлым в правильном настроении) Но тут рядом садится Томас. — Я думаю, у тебя немного неправильные представления о праздновании дня рождения. Именинники не должны сидеть в одиночестве и грустить, — полушутя говорит он, обнимая Дамиано за плечи. Неужели на его лице действительно настолько ярко отображены его настоящие эмоции, что даже Томас, печально известный своей невнимательностью, заметил это? Боже, в такие моменты он ненавидит своё всегда ужасно пристрастное выражение. — Я не грущу, я просто наслаждаюсь ромом, — отмахивается он от беспокойства гитариста, показательно поднимая свой бокал. — Наслаждаешься ромом или пялишься на Вик и её подружку, будто от них зависит твоя жизнь? — спрашивает Томас с поразительной наглостью, очень для него нехарактерной, и застаёт Дамиано врасплох настолько, что тот чуть не захлëбывается выпивкой. Какого хрена? — Чего? — он бормочет, вздрагивая от того, насколько неуверенно это прозвучало. Отличная работа, Томас точно поведется. — Думаешь, мы с Итаном тупицы, Дамиа? — спрашивает друг спокойным, размеренным тоном. Это простой вопрос, но ему требуется некоторое время, чтобы связать свои мысли воедино. Быть загнанным в угол вопросами Томаса об их отношениях с Вик точно не входило в его планы на сегодня. — Нет, конечно нет, Том. — Тогда почему ты и Винченцо продолжаете делать вид, будто мы не знаем, что вы трахаетесь? Мне жаль тебя расстраивать, но это не такой секрет, как вы думаете. Мы поняли это ещё пару месяцев назад, — его младший брат добивает его сегодня. Дамиано проводит рукой по волосам, тяжело вздыхая. Они с Вик искренне думали, что неплохо справляются с конспирацией перед парнями, держа свои отношения «с привилегиями» втайне. Но, как часто это бывает, они явно недооценили умственные способности двух других, менее темпераментных участников Монескин. Его рот пару раз беззвучно открывается, потому что он совершенно не знает, что именно сказать. — Каким образом? — бормочет он, пытаясь осмыслить откровение Томаса. — Мы живём в крошечной съëмной двухкомнатной квартире, которая не совсем звукоизолирована, — Томас отвечает как ни в чём не бывало, словно стараясь понять, остались ли у друга хоть какие-то мозги. — Оу… Прости, — извиняется он, чувствуя, как его захлёстывает волна смущения. Они думали, что вели себя достаточно осторожно и тихо, но оказалось, это снова было самонадеянностью. Дамиано может только надеяться, что они не доставили Тони и Эдгару слишком много неудобств. — Не волнуйся. Я крепко сплю, а Итан купил себе беруши, когда понял, что это станет повседневным явлением, — его голос сочится весельем, так что Дамиано выдыхает отпустившее его напряжение. Он рад, что Томас отнëсся к этому так. — Мне жаль, что мы не рассказали вам сразу… Мы просто не знали, как вы отреагируете, — он предпочитает сказать правду. Они с Вик боялись, что парни не будут довольны их переходом на сторону трахающихся время от времени друзей, учитывая, какое количество рок-групп распалось после таких авантюр. — Не то чтобы мы были в восторге, Дамиа. Вы двое — самые вспыльчивые люди, которых я знаю, и я не буду лгать: я боюсь, что всё, что между вами происходит, взорвётся у нас перед носом, — говорит Томас, делая глоток лимонной водки. — Но это было неизбежно. — Неизбежно? — спрашивает Дамиано, искренне недоумевая. Вот как, оказывается, их лучшие друзья воспринимали их дружбу все эти годы? Как дружбу двоих людей, которые рано или поздно поддадутся своим неконтролируемым желаниям? — О да! Ещё с тех пор, как мы начали репетировать в спальне Вик, когда были подростками. Ты не мог оторвать от неё взгляд, — Томас закатывает глаза в притворном раздражении. — Мы даже поспорили с Итаном. — Что? О нас? — он понятия не имеет, должен ли быть оскорблён или заинтересован. — Ага. На то, кто сделает первый шаг. Я поставил на тебя, а Итан на Вик. Пожалуйста, скажи хотя бы, что я выиграл, — слишком драматично умоляет он. Дамиано смотрит на него так же драматично. — Прости, Томми. Томас тихо матерится, и на мгновение между ними повисла тишина. Дамиа вертит бокал в руке, пытаясь сфокусироваться на чёрной жидкости в нём, а не на светловолосой сирене, которая намерена испортить ему настроение сегодня вечером ещё до того, как часы пробьют двенадцать. Голос Томаса вырывает его из мыслей. — Значит, то, что происходит между тобой и Вик?.. Дамиано может сказать, к чему он клонит ещё до того, как тот закончит предложение. — Просто секс. Мы трахаемся, когда у нас нет лучших вариантов, вот и всё, — обрывает он друга, быстро разъясняя, в чём дело. — Тем не менее, никто, кажется, не ищет лучших вариантов, — дразнит друг, очевидно саркастично, но у Дамиано нет контраргумента. Он ненавидит, что Томас может быть в чём-то прав.

***

В какой-то момент он выходит покурить и видит их. Дамиано подносит сигарету к губам и закрывает ладонью пламя зажигалки от ветра, пытаясь поджечь её, когда его взгляд останавливается на светлом каре, с которым он слишком хорошо знаком. Виктория стоит спиной к стене, проводит руками по длинным каштановым волосам Дженис, пока они страстно целуются. Они находятся в паре метров от него, и хотя занятый ими угол достаточно уединенный, чтобы незнакомец не мог бросить лишний взгляд, он недостаточно затемнён, чтобы тот, кто внимательно наблюдает, не видел каждую деталь. Дамиано знает, что ему следует развернуться и уйти; он не имеет права быть свидетелем этого, и не похоже, что наблюдение за происходящим пойдёт на пользу его чувствам — он ощущает, как под кожей кипит гнев, а желудок бурлит от ревности. Но он, кажется, не в состоянии оторвать взгляда, слишком потрясенный увиденным. Дженис на мгновение отстраняется лишь для того, чтобы осыпать шею Вик лёгкими поцелуями. И в этот момент басистка замечает его присутствие. Их глаза встречаются; он узнает мерцание в её голубой радужке, несмотря на приглушенное освещение. А затем, как будто она не хотела, чтобы он хоть на секунду усомнился в её намерениях, Виктория ухмыляется. Она берёт руку Дженис и просовывает её под свою мини-юбку; из её горла вырывается стон. Сейчас он бесстыдно наблюдает, не в силах прекратить извращëнную игру, в которую играет с ним Вик. Она продолжает поддерживать зрительный контакт, преследуя свой оргазм, насмехаясь над ним, и когда губы девушек встречаются в очередном жгучем поцелуе, руки Дамиано сжимаются в самые крепкие кулаки, которые он когда-либо сжимал. Костяшки его пальцев белеют от напряжения. Она очевидно наслаждается своей жизнью, драматично округляя рот в прекрасную «о», но продолжает смотреть на него через плечо Дженис, как будто устраивает шоу, где он — единственный зритель. Только цель не в том, чтобы развлечь, конечно нет; она жестока, когда пытается подтолкнуть его к краю. Это было её целью с самого начала, ещё тогда, когда она приглашала сюда свою ёбаную подружку. Но Дамиано больше не хочет играть. Он бросает окурок на землю и давит его ботинком с излишней силой, поворачивается на каблуке и направляется обратно в клуб, полный решимости. Он может и он найдет себе кого-то лучше, чем Виктория, чтобы потрахаться этой ночью.

***

Оказывается, Дамиано разучился флиртовать с незнакомками. Он уже достаточно долгое время не спал ни с кем, кроме Вик и Джорджии, и сегодня он окончательно убедился, что отношения на одну ночь перестали быть для него такими же естественными, как когда-то. Этим вечером он познакомился с симпатичной брюнеткой с карими глазами, большой грудью и бесконечными ногами — как раз в его вкусе. И судя по её похотливому взгляду и знойной ухмылке, она отвечала ему взаимностью. Дамиано настроился на заслуженное веселье, просто чтобы доказать себе, что может обойтись и без некой блондинки; он общался с девушкой в привычной манере с намёками «хочу-с-тобой-потрахаться» (должно признать, она была приятна в разговоре, с типичным для всех британцев сухим чувством юмора, которое он обожает). А потом, когда горячая незнакомка предложила поехать к ней, произошло что-то странное. Он отказался. Дамиано не понимает, почему отказался от возможности переспать без всякой причины. Дело абсолютно не в девушке; она была именно тем типажом женщин, которых бы несколько месяцев назад он трахнул, не задумываясь. А теперь он отверг такую девушку только для того, чтобы вернуться в съëмную квартиру и лежать на кровати в самом хмуром для именинника настроении. Вик, должно быть, испытывает сейчас третий оргазм за ночь со своей драгоценной художницей, а он не смог осуществить даже простейший план, чтобы отогнать свои навязчивые, собственнические мысли о ней. Дамиано действительно должен прийти в себя и перестать вести себя так, будто его член взял на себя какое-то обязательство перед Вик. Тем более, его чувства явно не взаимны. Внезапный звук звяканья ключей в замке прерывает его ежедневное «самоизбиение», и он инстинктивно приподнимается с постели в боевой готовности. Все, у кого есть ключи от квартиры: Лео и Томас (которые планировали поехать в какой-то сомнительный андеграундный бар в Брикстоне, а это значит, что они не вернутся до восхода солнца), Итан (последний раз Дамиано видел его с розоволосой девушкой, полностью в татуировках, и парнем, который выглядел как копия Кристиана Грея из Волмарта; они направлялись чëрт знает куда чтобы делать чëрт знает что), и… Вик. Он понимает, кто это, в тот самый момент, когда распахивается дверь спальни. Она входит с поразительной небрежностью, не обращая внимания на его присутствие; просто бросает сумочку на пол и начинает снимать кожаные сапоги, которые, судя по тому, как она корчится от боли, были жутко неудобными. Дамиано не уверен, сколько длится тишина. Напряжение повисает в воздухе, и спустя несколько мгновений он уже не может контролировать свой гнев. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, складывая руки на груди. — Что ты имеешь в виду? Я здесь живу, — невозмутимо отвечает Виктория, притворяясь, что не понимает, почему он не ожидал её прихода. — Я думал, ты останешься с Дженис, — возражает он. «Или тебе уже надоело трахать её?» — хочет выплюнуть Дамиано, но держит язык за зубами. Он не хочет давать Виктории повод думать, будто его волнует её сексуальная жизнь за пределами их спальни. Она пожимает плечами. — Она снимает комнату с Вирджи. Для меня там не много места, — Вик пренебрежительно поворачивается к нему спиной, и теперь её внимание сосредоточено на своём отражении в зеркале у комода. Она снимает массивные серьги. — Я мог быть тут не один. — Но ты всё-таки один? — отвечает Виктория насмешливым тоном, и он, несмотря на то, что не может видеть её лицо с этого ракурса, в состоянии представить, как высокомерно поднимаются уголки её губ. Изображение заставляет его кровь кипеть. — Что за дерьмо ты сегодня творила, Вик? — спрашивал он, хмурясь, но резкость в голосе выдаёт отсутствие хладнокровия. Кажется, её совершенно не смущает вопрос, и она просто стягивает блузку через голову, небрежно раздеваясь. Конечно, на ней нет лифчика. — Я не понимаю, о чём ты. Его и так небольшой запас терпения истощается, и с каждой секундой становится всё сложнее скрывать, как сильно она залезла ему под кожу — таковым было её намерение с самого начала. Он вскакивает с кровати и бросается к ней, хватая за руку и заставляя повернуться к себе. — Не строй из себя дуру. Теперь его глаза впиваются в её — светло-карий сливается с лазурью океана — но Виктория не смущается под этим взглядом. Вместо этого на её губах появляется та же самодовольная дразнящая улыбка. — Я подумала, ты оценишь хорошее шоу. Какого хуя? — Что заставило тебя так подумать? — То, что ты не ушёл сразу, как только увидел, что мы целуемся, — дерзко отвечает Вик и снова демонстративно отворачивается от него. — Я имею в виду, если тебе нравится вуайеризм, Дамиа, я могу повторить это с другой девушкой до конца. Или ты предпочитаешь смотреть на меня с парнем? Ты же знаешь, что это не имеет большого значения для… Её обнаглевшее предложение заставляет слететь его с катушек, и внезапно всё, что он видит — красное. Его рука движется вверх, чтобы схватить её за горло, не сжимая, а лишь показывая своё превосходство, а другая рука движется под её юбку. Когда Дамиа проводит костяшками пальцев по кружевному белью, Виктория задыхается, прерывая речь на полуслове. — Что ты там говорила? Нет ответа, и он наслаждается тишиной. — Я так и думал. Он грубо спускает её черные стринги и касается ладонью клитора. Два его пальца скользят внутрь уже влажного лона, и Вик настойчиво прижимается к нему, отчаянно нуждаясь в большем. Дамиано дразнит её, сжимая между пальцами один из сосков, тот, что с пирсингом. Она вздыхает от удовольствия. — Дамиа, пожалуйста, — её голос дрожит от нетерпения, когда его пальцы двигаются внутри. — Ты выглядишь так мило, когда умоляешь, Викто… Мы бы ладили намного лучше, если бы ты делала это чаще, — Дамиано кусает её за ухо, и она ругается себе под нос. Он мрачно усмехается над реакцией, потому что они оба знают, как сильно её заводит, когда он говорит с ней свысока (Вик никогда не признает этого в привычном состоянии). Дамиа подозревает, что у неё есть опасение, будто он начнёт думать о ней хуже, если они действительно признают это при свете дня, что, честно говоря, абсолютная чушь. В ней нет ничего покорного или уступчивого за пределах спальни, и он не хотел бы ничего другого. Вик невероятно дерзкая, самоуверенная и заносчивая, и он любит её благодаря этим чертам; не вопреки им. Тем не менее, нет ничего плохого в том, чтобы поиграть в эту силовую игру немного дольше, учитывая, как сильно они получают от этого удовольствия. — Нет ничего сексуальнее, чем девушка, которая знает своё место, — злобно шепчет Дамиано, утыкаясь в её шею, и эти слова заставляют Вик с криком кончить прямо на его пальцах. Она прижата между его телом и комодом, и ему требуется всего минута, чтобы полюбоваться зрелищем; Вик, тяжело дышащая, едва стоит на дрожащих ногах. Её лицо немного покраснело, как всегда бывает после первого оргазма. Она — ненормально чудесное видение. Теперь он болезненно возбуждён, поэтому не теряет времени, чтобы раздеться, задрать её короткую юбку и войти в неё сзади, крепко схватив за талию. Вик задыхается от внезапного растяжения — его быстрый и грубый ритм не оставляет ей выбора, поэтому она в изнеможении закрывает глаза. Он недовольно качает головой: рука Дамиано тянется к её подбородку, поднимая его. — Нет-нет, детка. Ты будешь смотреть в зеркало, пока я трахаю тебя, — командует он и она подчиняется. Теперь ярко-голубые глаза прикованы к их отражению, и их взгляды встречаются. — Посмотри, какая ты на самом деле, Вик. Он толкается в неё сильнее, едва замечая, как несколько продуктов для макияжа падают с комода на пол. Дамиано убеждён, что не существует более завораживающей музыки, чем громкие, безудержные стоны Виктории, когда установленный им карательный ритм замедляется, сводя её с ума, заставляя потеряться в безудержной похоти. Он погружается внутрь неё по самое основание, а затем… Останавливается. Вик раздраженно фыркает. — Какого хуя? — она оглядывается, чтобы сердито посмотреть на него, явно расстроенная, что ей отказали в новой кульминации, к которой она так преданно стремилась. Виктория двигает бедрами, отчаянно пытаясь получить хоть какое-то трение, облегчение, но этого едва хватает; она никуда не денется без его помощи. Ей повезло, что он такой внимательный. — Скажи, что никто не трахает тебя так, как я. Вик молчит, кусая нижнюю губу, упрямая, как обычно, цепляясь за последние, едва оставшиеся клочки достоинства с поразительной настойчивостью, хотя это уже бессмысленно. Она зашла слишком далеко, чтобы сдаться — прижатая к нему так близко, в его руках. Ох, он не возражает, он ожидал этого. Её сопротивление сделает возможную капитуляцию ещё более приятной для него. Эта игра не была бы и вполовину такой заманчивой, если бы Дамиано не приходилось работать над её подчинением. Его глубоко укоренившиеся хищнические инстинкты не удовлетворились бы простой добычей. Вик получает шлепок по заднице и несколько медленных неглубоких толчков. Её дыхание шумно прерывается, но она всё ещё предпочитает молчать. Он вздыхает с чересчур драматичным раздражением и заботливо убирает её мокрые от пота волосы с затылка. Дамиано оставляет пару поцелуев, а затем кусает её обнаженную, влажную кожу, которая тут же краснеет. Здесь определённо появятся синяки наутро; Вик будет отчаянно нуждаться в косметике, чтобы скрыть их. Как жаль, что её тональная основа лежит разбитой на полу. Может быть, Дженис окажется щедрой подругой и одолжит ей свою. — Я могу ждать всю ночь, Вик, — подначивает он. Его голос звучит на целую октаву ниже, соблазнительный и насмешливый в то же время. Она негодующе вздыхает, впиваясь пальцами в дерево комода. Но трудно воспринимать всерьёз девушку, которая всё ещё старается трахнуть себя на его члене, будучи почти обездвиженной. — Скажи это, — он приказывает вновь, прижимая ладонь к её клитору, чтобы дать ей дополнительную мотивацию, и чувствует каждый мышечный спазм в ответ. — Никто не трахает меня так, как ты, — говорит она наконец, и он теряется в этом, срывается с катушек. Он вбивается в её разгоряченное лоно сильнее, его руки блуждают по идеально округлым бёдрам и в безумии ласкают груди. — В следующий раз нам стоит заснять, как ты признаёшься в этом, ты так не думаешь? — стонет он, сжимая её задницу так сильно, что Вик скулит от боли. Она выкрикивает его имя, когда вновь кончает, и Дамиано не нужно много времени, чтобы последовать за ней. Его зрение на мгновение становится мутным и он дрожит, когда изливается в неё, медленно спускаясь с ослепительной высоты. Вик всё ещё напряжена, когда он собирается вырваться из её жара. Его сперма стекает по внутренней стороне её бедёр, пачкая бельё и юбку. Он продолжает целовать девичью спину, и она заметно расслабляется, тая в его руках. Ему хочется отнести Викторию в постель и положить этому конец, но он не может. Они ещё не закончили. Он снова проводит рукой между её ног, смачивая пальцы смесью их выделений, и вводит один из них обратно в неё. Дамиано чувствует, как она напрягается из-за его движений. Каждый её нерв на пределе. — Что ты делаешь? — спрашивает Вик, поражённая бесспорным перевозбуждением. — Как ты думаешь, что я делаю? — отвечает он самым угрожающим тоном, продолжая двигаться в ней быстрее. — Это слишком. Я не могу… — хнычет она, дрожа, но не просит остановиться. Вик не хочет, чтобы он останавливался. Его большой палец прикасается к её клитору, настойчиво потирая, и слёзы безудержно наворачиваются на глаза Виктории. Он почти снова становится твёрдым от того, как она сейчас выглядит. — Мы оба знаем, что это просто вопрос времени.. — Мне больно, — теперь она настолько чувствительна, что он не сомневается. Однако Дамиано знает о ней кое-что, чего не знает никто — в глубине души Виктория не только согласна на боль, но и нуждается в ней, чтобы действительно удовлетвориться; независимо от того, причиняет она её или испытывает. Вик задыхается от рыданий, но, глядя на её лицо, он может сказать, что гримаса боли превращается в новый наплыв похоти. Она сокрушается перед ним, когда достигает своего третьего оргазма, сжимая его пальцы внутри. Её тело дрожит в его железной хватке, его руки — единственное, что ещё удерживает её на ногах. Он сам чуть не потерял сознание, когда увидел отражение Виктории в зеркале: почти не дышащую, с раскрасневшимися щеками и заплаканными глазами. Дамиано опьянён ощущением успеха, текущим по его венам, как художник, сияющий от гордости за своё творение. — Хорошая девочка, — бормочет он, целуя её в висок. Дамиано предлагает Вик свои пальцы, и она ласкает их, слизывая смесь смазки и спермы. — Давай помоемся, а? — предлагает, и она бессильно кивает. Он видит, насколько она измотана, поэтому наклоняется и поднимает её на руки. Виктория обнимает его за шею и почти отключается за те секунды, которые им требуются, чтобы добраться до ванной. — Не засыпай на мне, — дразнит Дамиано, осторожно опуская её и избавляя от грязной одежды. Она полностью податлива, пока он моет ей волосы. Вик кладёт свою голову на его плечо и массирует крошечной рукой мужскую спину маленькими круговыми движениями. Это странно успокаивает. Тропический душ льётся на них. Напряжение покидает их тела. Он хочет остаться таким навсегда.

***

Когда Дамиано открывает глаза, первые проблески дневного света просачиваются через шторы, освещая лицо девушки, спящей рядом. Её светлые волосы рассыпаны по подушке, словно продолжение солнечных лучей, а ладонь собственнически лежит на его груди, удерживая рядом с собой, даже когда они спят. Она выглядит такой умиротворённой; выражение чистого блаженства запечатлено на её лице,и он не может сдержать странное тёплое ощущение, распространяющее по телу при виде её такой. Его взгляд скользит вниз к её рту, затем к обнажённой шее, покрытой укусами — результатом их страстных занятий любовью прошлой ночью. Дамиано хочет остановить время, чтобы именно этот образ стал последним, запечатлевшемся в его сознании. Он тянется к своему телефону, забытому на тумбочке, и фотографирует её. Она, вероятно, устроит ему ад, если когда-нибудь увидит это, по какой-то причине убеждённая, что выглядит ужасно, когда спит, но… — Перестань фотографировать меня, пока я притворяюсь спящей, маньяк, — бормочет Вик. Её голос недовольный и охрипший, как обычно бывает по утрам, когда она только просыпается. Он закатывает глаза, но откладывает телефон обратно. — Ничего не смог поделать. Ты выглядела слишком мило, — он пожимает плечами, игриво улыбаясь, понимая, что она находит это прилагательное очень неприятным. — Я бы предпочла, чтобы ты сказал «горячо», но ты никогда не был хорош в комплиментах. Я сделаю вид, что не слышала этого, — дразнится Виктория, глядя прямо на него. Её пленительные голубые глаза — первое, что привлекло его внимание много лет назад, когда они впервые встретились. Он привык к ним, к той глубине, которую они прячут от посторонних. Но бывают такие моменты, когда от их выразительности у него всё же перехватывает дыхание, особенно когда они полностью сосредоточены на нём. — Ты права, я гораздо лучше в действиях, — шутит он и наклоняется, чтобы прикоснуться губами к её губам в нежном поцелуе. Когда Дамиано отстраняется, она озорно ухмыляется. — С днём рождения, — говорит Вик, и прежде чем он понимает, что происходит, её рука обхватывает его член. Он решает, что это может легко стать лучшим днём рождения, который у него когда-либо был, даже если сейчас всего семь утра.

***

Они лежат на боку лицом друг к другу, их глаза закрыты. Дамиа затягивается сигаретой и ждёт, когда Вик начнёт жаловаться на дым, запах которого, несомненно, ощутим, но она молчит. Вместо этого Виктория тянется к его лицу. Её ладонь ласково поглаживает его едва отросшую щетину. В этот момент царит безмятежность, чувство, которое редко появляется в его отношениях с Вик — чаще всего они полны суматохи, эмоциональных американских горок. Обыкновенно это либо возбуждает в нём волнение, либо сводит с ума от злости. Могло ли быть иначе? Могли бы ли они иметь больше подобных моментов при других обстоятельствах? Могли бы ли стать друг другу убежищем от хаоса, который существует снаружи, или их столкновение всегда есть причина этого хаоса? — О чём ты думаешь? — её голос вырывает Дамиано из размышлений. Он улыбается ей. — Ни о чём, — слыша это, Вик закатывает глаза и приподнимается с кровати. — Ой, да ты врун! Ты всегда делаешь одно и то же, когда отключаешься и думаешь о своём. Прям как сейчас, — утверждает она совершенно серьёзно, словно такое его поведение — предмет её тщательного изучения. — Я думаю, мне нужно уйти, ты слишком хорошо меня знаешь, — дразнит Дамиано, смеясь. Вик тянется к нему, чтобы поправить за ухо прядь его длинных каштановых волос. — Слишком поздно, — шепчет она, и он солидарен. Даже если этот раз вдруг станет последним, когда они разговаривают, потребуются годы, чтобы кто-то другой узнал его так, как Виктория. И всё же это будет тяжело. Потому что она не только обладает знаниями о нём, которые приходят со временем — она понимает его так, как нельзя научить или объяснить. Просто понимает. Лучше, чем кто-либо другой в мире, Вик чувствует его, будто их души сотканы из одного материала. Тогда почему им так трудно обрести покой друг с другом? Почему всегда кажется, будто между ними бушует война с короткими перемириями? Словно над их головами висит постоянный невысказанный вопрос — «кто побеждает?» Кто достаточно уязвим, чтобы первым показать ахилесову пяту? Почему всегда должен быть победитель и проигравший, хотя они не ведут счёт? Почему они не могут подписать договор, гарантирующий прекращение военных действий? — Ты когда-нибудь думала о том, что это… — Дамиано указывает пальцами на себя и неё. — Ну, такое наше поведение, ненормально? — спрашивает он, и, не ожидая ответа, продолжает: — Иногда я задаюсь вопросом, пробуждаешь ты во мне лучшее или худшее. Когда у нас всё хорошо, я самый счастливый человек в мире. Я как будто парю в небе и не боюсь разбиться. Нет никого, кто мог бы заставить меня смеяться так, как ты, или вывести меня из себя так же сильно, как ты. Теперь её взгляд устремлён на него, и он вдыхает сигаретный дым, прежде чем продолжить. — Но когда мы ссоримся, я превращаюсь в человека, которого я ненавижу, Вик. Типа того, кто вчера чуть не трахнул случайную девушку просто назло тебе, а потом кипел здесь от ревности. Ты знаешь, что я никогда не считал себя ревнивым? — Дамиано издаёт сухой смешок. — По крайней мере, макияжный секс великолепен, — смеётся Виктория. — Я не шучу, — говорит он, и она смиренно вздыхает. — Что ты хочешь от меня услышать, Дамиа? Это причина, по которой мы не подходим друг другу. Потому что у нас нет золотой середины, мы вечно уходим в крайности. Мы можем переносить друг друга только в малых дозах. — Может, проблема не в нас, а в обстоятельствах, — он возражает, и теперь Вик смотрит на него растерянно. — Что ты имеешь в виду? Он прикусывает губу, колеблясь несколько секунд. Дамиано понятия не имеет, как она воспримет его предложение. — Этот случайный секс, «друзья с привилегиями», называй как хочешь, я об этом. Я не могу так, Вик… — он делает паузу, затем добавляет. — По крайней мере, не с тобой. (Он отказывается задумываться над тем, почему ему удавалось поддерживать открытые отношения с Джорджией на протяжении двух лет без каких-либо осложнений; однако он сходит с ума после пары месяцев подобной ситуации с Вик). Она сидит на постели, глядя на него с озадаченным выражением лица. — Значит, ты хочешь остановиться? — бормочет Виктория, и он задаётся вопросом, показался ли ему оттенок разочарования в её голосе. — Нет! — быстро отвечает он, в тоне сквозит отчаяние. Дамиа присоединяется и тоже садится. Его взгляд скользит по его облупившемуся лаку для ногтей. Внезапно его охватывает дикое желание вновь поковырять их, однако вместо этого он делает ещё одну затяжку сигареты. — Я имею в виду… — он замолкает, стараясь скрыть лёгкое смущение, — Может, всё было бы лучше, если бы у нас были настоящие отношения, а не это ёбаное промежуточное состояние. Дамиано не уверен, как долго длится последовавшая за его словами тишина. Выражение её лица непроницаемо, и это заставляет нервничать. Она действительно обдумывает его предложение или просто пытается придумать наименее болезненный способ отшить? Или, может быть, она вот-вот рассмеётся ему в лицо. Возможности безграничны, но большинство сценариев явно не в его пользу. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Проспись, — холодно отвечает Виктория, глядя прямо ему в глаза. Её гнев (?) обрушивается на него, как несущийся поезд, потому что он приготовился к множеству реакций, но не к этой. Вик вскакивает с кровати и поспешно направляется к шкафу, роясь в нём, как сумасшедшая, пока не находит пару трусов. Она быстро надевает их, всё ещё повернувшись к нему спиной, и Дамиано настолько ошеломлён, что ему требуется смехотворно много времени, чтобы заставить свои конечности шевелиться. Он поспешно поднимается с кровати, надевая валяющееся на полу нижнее бельё, прежде чем рвануться к Виктории. Дамиа подходит и хватает её за предплечья, заставляя повернуться и посмотреть ему в лицо. — Я не отношусь легкомысленно к тому, что только что сказал. Я серьёзно, — старается успокоить её, направляя в эти слова всё мужество, на которое сейчас способен. Она фыркает. — И я серьёзно говорю, что ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Дамиано скрещивает руки на груди. Первоначальный шок перерастает в раздражение. — Почему ты ведёшь себя так, будто я сумасшедший? Я предложил тебе отношения, а не блядский прыжок со скалы. — Прыжок со скалы может быть менее безрассудным. Он вздрагивает от её ответа и по привычке смотрит себе в пол, ломаясь под острым взглядом Вик. Сейчас он молчит и изо всех сил старается сохранять самообладание, чтобы не дать понять, как сильно её слова жалят его, как сильно её снисходительно отвержение даже одной идеи стать его девушкой причиняет ему боль. Дамиано проводит свободной от сигареты рукой по своим длинным каштановым волосам и делает глубокий вдох, стараясь успокоиться, потому что понимает — единственный способ продолжить этот диалог — борьба с желанием уязвить её. Он сокращает расстояние между ними и прижимается к ней, не давая уйти. — Всё, о чём я прошу тебя, это о прыжке веры, — тихо шепчет ей в лоб. — Дамиано… — Давай попробуем, Вик, — умоляет он. Она отрицательно качает головой, освобождаясь из его хватки. — Мы не можем. — Да, блять, можем! Это наша жизнь! Дай шанс узнать нам, во что это может превратиться! — восклицает Дамиано в отчаянии, в этот момент слишком эмоциональный, чтобы контролировать свой тон. Виктория, кажется, даже не считает этот разговор достойным своего безраздельного внимания; она лишь бросает на него невозмутимый взгляд, когда надевает джинсы. — Это безответственность. Мы должны ставить группу на первое место. — И почему ты так уверена, что наши отношения — это плохо для группы? А если всё получится? Группа в течение многих лет была самым непреодолимым препятствием между ними, по крайней мере, они всегда так говорили. Но что, если их ошибка заключалась в том, что они с самого начала убедили себя, будто их потенциальные романтические отношения не в интересах их творчества? Конечно, подобные истории обычно считаются провалом для рок-групп, но с каких пор они основываются на общепринятых ожиданиях? Когда-то участие в Х-факторе тоже казалось смехотворным. Вик усмехается, явно не разделяя его мысли. — Перестань фантазировать, Дамиано. Тебе только что исполнилось двадцать один, мне и двадцати нет. Получится? Что, мы теперь собираемся пожениться и жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас? Это не ёбаный ромком. — Это возможно, — настаивает он. Виктория надевает свитер, обычно размеренно, будто они болтают о погоде, а не о будущем их отношений. Её показное равнодушие доводит его до отчаяния. — Я не рискую будущим группы из-за возможности успешных отношений с тобой. Ты нас видел? Сценарий «долго и счастливо» точно не про нас. — Я знаю, Вик, — признаёт он, и может сказать, что застаёт её врасплох, потому что безумно поспешные сборы останавливаются, и её глаза впиваются в него. — Но разница между тобой и мной в том, что несмотря на наши маленькие шансы, я бы всё равно рискнул, — уныло отвечает Дамиано, потому что уже может сказать, что потерпел поражение. Виктория приняла решение, и он ничего не может сказать или сделать, чтобы заставить её передумать. — Мне нужно идти, — заканчивает она, надевая сапожки. Её голос теперь лишён эмоций; едва заметная печаль, на секунду промелькнувшая в голубых глазах, теперь исчезла, замаскированная острой решимостью, которая пронзает Дамиано, как самый острый из ножей. Он замирает на месте, наблюдая, как она уходит; снова убегает, оставляя его наедине с внутренним кровотечением, за которое несёт ответственность. Двадцать первый день рождения должен был быть весёлым.

***

Когда он появляется в студии, Томас, Итан и Вик уже там. Он не видел Викторию уже около десяти часов с тех пор, как она вылетела из их квартиры, не объяснив ни куда направляется, ни когда планирует вернуться, и после примерно двадцати пропущенных он понял, что она, очевидно, не хочет быть найденной. Её взгляд на мгновение останавливается на нём, но затем вновь опускается на бас. Дамиано не удивлён; это её стандартное поведение после их ссор — Вик прекрасно знает, что для него нет ничего хуже игнорирования. Это не имеет значения. У неё не будет другого выбора, кроме как скоро признать его присутствие. — У меня есть лирика, которой нам не хватало, — объявляет он, перекрикивая музыку. Кажется, это привлекает всеобщее внимание, потому что мелодия их инструментов резко обрывается, и на нём сосредотачиваются три пары глаз. Он не спешит уточнять, потому что все они знают, о чём речь. Это текст для убийственного инструментала, над которым ребята работали в течение последнего месяца; инструментала, который, по мнению Дамиано, является величайшим из тех, что они когда-либо сочиняли. У него был творческий блок последние недели, потому что, по-видимому, невозможно было придумать правильный набор слов, который оправдал бы эту прекрасную музыку. До сегодняшнего дня. Он подходит к микрофонной стойке и прочищает горло. — Начните с самого начала, — инструктирует он, кивая Томасу, и вскоре его гитарный рифф эхом разносится по студии. Когда он начинает петь, то чувствует внезапное освобождение. Дамиано полагает, что, как бы кощунственно не звучало, для него это сродни религиозному ритуалу, словно рассказ о своих самых тёмных мыслях священнику. Только он не ищет отпущения грехов. Он понимает, что ему не за что извиняться.

«I wanna be the first man you look at tonight I wanna be stuck in your head and make you go wild I wanna drive you 'till the morning light, then I wanna leave you alone in the middle of the night I wanna be a good man and see you smile And I wanna swim between your thighs I wanna fuck you 'till you scream and cry I wanna hold you in my arms tonight For your love I'll do whatever you want…»

Когда музыка замолкает, Томас уже обнимает его. Энтузиазм исходит от него волнами. — Наконец-то, братан! Эти строчки просто офигительны! — восклицает друг, и Дамиано слегка улыбается ему. — Он прав, Дамиа. Они очень обнажённые, но полные нежности, сексуальные, но не вульгарные. Они действительно отражают отчаяние и тоску, которые сопровождают похоть, — подтверждает Итан, всегда красноречивый в своих обзорах, даже если обычно они представляют собой ничто иное, как бесстыдную похвалу. Итан всегда был самым большим поклонником его лирики. — Я понимаю, Эдгар. Это лучший текст, который я когда-либо писал! — дразнится он, используя свою коронную фразу. — Именно! — отвечает Итан, присоединяясь к шутке, и смех парней разносится эхом по репетиционной. Чтобы симфония была завершена, не хватает только смеха одного человека. Дамиано бросает взгляд в сторону Виктории, уверенный в том, что сообразил на лице свою самую высокомерную ухмылку. — Так, каков твой вердикт, Викто? Ты ужасно тихая, — заманивает он, желая получить от неё реакцию. — Я всегда могу что-то изменить, если тебе это не нравится, — предлагает Дамиано. Его слова невинны для стороннего наблюдателя, однако тон насмешлив. Она кладёт бас и отвечает ему самой лицемерной улыбкой, которую он когда-либо видел. — Не нужно ничего менять. Текст великолепен. — Я знал, что ты оценишь хорошую песню о любви, — подстрекает он, и, несмотря на то, что его глаза прикованы к басистке, Дамиа ощущает, как взгляды двух его друзей скользят туда-сюда между ним и Вик. Напряжение ощутимо повисает в воздухе. — Если ты думаешь, что эта песня о любви, Дамиа, тебе следует серьёзно пересмотреть своё определение любви, — возражает она с приводящим в бешенство спокойствием, а затем переключает своё внимание на Томаса и Итана, демонстрируя совершенную беззаботность и крайний профессионализм, от которых гнев закипает у него под кожей. — Нам нужно проиграть ещё раз. Надо переставить мост, и есть ещё кое-что, чего я пока не могу понять, что мне не нравится. Её слова кажутся пощëчиной, и Дамиано вдруг понимает, в чём истинный смысл фразы «от любви до ненависти один шаг». В этот момент его горькая ненависть к Виктории преобладает над его любовью. Он ненавидит её отстранëнное, слишком наплевательское отношение. Он ненавидит, что ей удаётся держать фасад ледяной королевы, в то время как он становится перед ней слабым беспорядком эмоций, которые берут над ним верх. Он ненавидит, что никогда не сможет причинить ей ту боль, какую причиняет она ему, слишком бесчувственная, чтобы его удары действительно ранили её. Он ненавидит, что она не нуждается в нём так, как он, и он никогда не будет на вершине списка её приоритетов. Он ненавидит, что зависит от неё, как от тяжелого наркотика, в то время как она совершенно довольна тем, что время от времени развлекается с ним, употребляя лишь для удовольствия. Но самое важное — он ненавидит, что вообще не может её ненавидеть.