I fell in love with you in stages (my whole life)

«And you understand now why they lost their minds and fought the wars And why I've spent my whole life trying to put it into words 'Cause you can hear it in the silence You can feel it on the way home You can see it with the lights out You are in love, true love»

Февраль 2027

— Ты же в курсе, что рано или поздно нам придётся выйти из этой комнаты? Одна часть Дамиано, та, которая готова прислушиваться к разуму, знает, что Вик реалистично смотрит на имеющуюся ситуацию. Они не могут вечно прятаться в её детской спальне. Другая его часть, та, которая всё ещё пристыжена воспоминанием о том, что произошло всего несколько минут назад и паникует при одной только мысли о том, чтобы столкнуться лицом к лицу с человеком за этой дверью, неспособна мыслить рационально. — Конечно я знаю! Но послушай, я придумал план. Мы подождём, пока твой папа пойдёт в ванную, а потом выскользнем отсюда. Это гениально! — он постукивает указательным пальцем по виску и нервно хихикает. Он уверен, что выглядит сейчас, как человек на грани невменяемости, расхаживая по комнате так, будто от этого зависит его жизнь, но на лице Вик рисуется такое веселье, что это заставляет его усомниться в её здравом уме. — Как повезло, что рядом со мной такой умный мужчина, — говорит она, пытаясь (безуспешно) подавить ухмылку. Виктория дразнит его, и он не может понять, почему не в состоянии разозлиться на неё сейчас так, как ему хотелось бы. Особенно когда она выглядит такой чертовски красивой, ослепительно улыбающаяся и смотрящая на него своими глазами цвета океана. Боже, он просто очарован. Как хорошо, что Вик не умеет читать его мысли; она, вероятно, насмехалась бы над тем, как банально они звучат. Дамиано бросает на неё косой взгляд, реакцию недовольства, какую оттачивал до совершенства годами, но это, должно быть, теряет свой эффект, потому что не отбивает желания Виктории приставать к нему дальше. — Кроме того, мне очень не хочется разочаровывать тебя, Дамиа, но он подписан на твой инстаграм. Я уверена, что он уже знает, как выглядит твоя задница. Он стреляет в неё испепеляющим взглядом. — Это не смешно. — О, я не согласна. Я нахожу свои шутки очень даже смешными, — отвечает Вик, и он закатывает глаза. Она встаёт с кровати и подходит к нему, чтобы обнять; её пальцы слегка гладят его затылок. Это ощущение всегда расслабляет его. Они остаются так на минуту, воцаряется приятная тишина, и Дамиано слишком близок к тому, чтобы забыть об ужасной ситуации, в которой сейчас оказался. Его руки нежно поглаживают её спину, и он точно знает, что на ней нет лифчика… Было бы так просто сейчас… — Ты делаешь из мухи слона, — шепчет Вик хриплым голосом, разрушая его воображаемое веселье. — Возьми себя в руки, потому что, если мы заставим его ждать ещё дольше, он действительно разозлится, — заявляет она, похлопывая его по плечу. Большую часть времени ему нравится её прямолинейность, но Дамиано не стал бы жаловаться, если бы Вик хотя бы изредка потакала его капризам. Он проводит рукой по волосам, вздыхая, прежде чем его взгляд наконец встречается с её взглядом. — Ты понимаешь, что я за всю свою жизнь не был смущён так, как сейчас? Виктория поднимает бровь в удивлении. — Ты буквально заснул, пока я сосала твой член на днях, а мой папа застал нас за скучным миссионерским сексом — ты серьёзно думаешь, что это то, за что тебе должно быть стыдно? Дамиано хмурится. — Как долго ты будешь вспоминать об этом! Ты же знаешь, что это не моя вина! Долгие перелёты в самолётах клонят меня в сон! — восклицает он в слабой попытке вновь оправдаться. Как бы ему ни не хотелось это признавать, Вик права. Может быть, он слишком остро реагирует (у Дамиано всегда была нездоровая склонность к драматизму); однако она всё ещё слишком спокойна для человека, чей отец застал её за сексом. — Ладно, может быть, я преувеличиваю, но зато я компенсирую твою беззаботность! Она хихикает, качая головой, и быстро целует его в губы. Вик поднимает на него глаза, и когда слова раздаются с её губ, его захлёстывает волна спокойствия: — Мне двадцать шесть лет, и мой отец не какой-то старомодный бумер, который будет обвинять тебя в том, что ты лишил меня девственности. Он знает, что корабль уплыл, — фыркает она. — Скорее всего, он рад тому, что здесь происходит. Я понятия не имею, почему, но он тебя любит. Она слегка гладит его по щеке, но как только он собирается усомниться в том, что всё ещё пользуется благосклонностью у её отца, Дамиано замечает ухмылку на женском лице; его судьба предрешена. — Папа, Дамиа ужинает с нами! — кричит она, а затем шепчет, быстро обращаясь к нему: — Я обещаю, что сделаю так, чтобы твои предстоящие страдания того стоили. Он чувствует, как кожа покрывается мурашками, когда губы Виктории на мгновение целуют мочку уха, а колени внезапно становятся слишком слабыми, когда она хватает его за руку и ведёт в гостиную. Дамиано не может ослушаться.

***

Оказалось, что функционировать во время ужина гораздо сложнее, когда ты на нервах. Он продолжает беспокойно жевать восхитительную карбонару, которую приготовил Алессандро, и ограничивается парой фраз только в том случае, если кто-то прямо задаёт ему вопрос, что, к его огромному сожалению, происходит практически каждую минуту. Отец Вик отчаянно пытается вовлечь его в разговор, заставить расслабиться, и хотя Дамиано, безусловно, ценит усилия, у него не получается. Он, конечно же, вежливо отвечает на все вопросы Алессандро о его семье и работе, но старается быть кратким и точным. Дамиа не хочет обижать мужчину, однако он абсолютно точно не в настроении для дружеской беседы. Не с его всё более нарастающим дискомфортом, когда они все вместе притворяются, будто не замечают слона в комнате. Дамиано не знает, сколько времени проходит — десять минут или два часа — когда начинает замечать признаки того, что терпение Виктории на исходе. Она барабанит ногтями по деревянному столу и тревожно быстро пьёт своё красное вино (особенно быстро для той, кто не является поклонницей красного вина). Ей явно надоедают неловкость и жалкие мужские попытки обойти нависший над их головами вопрос, а это может означать лишь одно: скоро она возьмёт дело в свои руки. — Дамиа, долго ты будешь изображать из себя напуганного щенка? Потому что, позволь сказать, вид непривлекательный, — в её голосе слышится желание бросить ему вызов, однако он не осмеливается перевести взгляд на Вик. Он делает слишком большой глоток сока, растягивая момент настолько, насколько это в человеческих силах, до тех пор, пока её глаза не останавливаются на Алессандро. Она прочищает горло и говорит как ни в чём не бывало: — Папа, как ты уже знаешь, мы с Дамиано занимаемся сексом. Пожалуйста, притворись, что ты никогда не заставал нас вместе, потому что он, по-видимому, слишком ханжа, чтобы жить с этим. Дамиано чуть не давится пастой от её речи, затем замирает на несколько секунд, крепко зажав вилку между губами. Как только он может снова двигаться, то кладёт столовое серебро и бросает на Викторию ошеломлённый взгляд. Он глубже вжимается в кресло, уверенный в том, что его щеки ужасно покраснели от пережитого сейчас смущения. Нахуй Вик за это; Дамиано Давид, который почти никогда не краснеет, теперь в шаге от сердечного приступа. Даже Алессандро, кажется, немного озадачен наглой вспышкой Виктории (хотя это не сюрприз; она не самый тактичный человек даже в лучшие дни, и это ещё мягко сказано). Его взгляд скользит туда-сюда между дочерью и шокированным парнем напротив него. Напряжение висит в воздухе, и Дамиано может сказать, что между ним и Вик теперь официально появляются невысказанные претензии; они бы начали ссориться в этот момент, если не присутствие её пожилого отца. Алессандро пару секунд изучает его лицо, вероятно, обдумывая следующие слова. Дамиа знает, что должен что-то сказать — однако он слишком труслив. Вместо этого он накалывает на вилку несколько макарон и делает вид, что собирается съесть их, надеясь, что это достаточно убедительное оправдание для его молчания. Он уверен, что любое сказанное им сейчас слово не сможет вычеркнуть его имя из чёрного списка Алессандро. Однако, несмотря ни на что, губы отца Вик в конце концов растягиваются в сочувствующей улыбке, и Дамиано чувствует, как каждый мускул в его теле расслабляется. Может быть, он всё-таки выберется из дома Де Анжелис живым. — Нет причин смущаться, Дамиано. Уверяю, я ничего не имею против вас из-за этого… Неудачного столкновения. В самом деле, это была моя ошибка, я должен был написать дочери, что приеду из командировки раньше, чем планировалось, — уверяет его папа Виктории. Он мысленно одëргивает себя, пытаясь придумать, что ответить, но слова застревают в горле. Смешно; почему он ведёт себя как четырнадцатилетний подросток в кабинете директора? Если он пережил допрос, который однажды устроила ему мама Виктории, когда застала их в доме одних без её разрешения, он сможет пережить беседу с её отцом в двадцать восемь лет. Ему нужно просто набраться смелости, чтобы извиниться перед Алессандро, особенно учитывая, как хорошо этот мужчина относится к нему все эти годы. — Мы всё равно не должны были выбирать заниматься… Этим здесь, Сандро, мы не в старшей школе, и есть другие места, куда можно пойти. Простите, что вы стали свидетелем этого, — и снова, нахуй Викторию и её фантазию о том, чтобы вновь почувствовать себя подростком и трахнуться в своей детской спальне за спиной родителей, опасаясь быть пойманной. Она хочет его смерти. Отец Вик усмехается и отмахивается от беспокойства Дамиано, а она смотрит на него своим лучшим «я же тебе говорила» взглядом. Он кусает губы, пытаясь не дать ей понять, что его гнев рассеялся, но решимость рушится слишком быстро, как обычно это бывает; Дамиа почти слышит самодовольную победоносную речь, какую она декламирует у себя в голове, и его хмурый вид исчезает. Как только он начинает терять бдительность, жизнь делает очередное дерьмо. — Итак… Последнее, чего я хочу — это показаться любопытным стариком, ребята, но я должен спросить. Вы встречаетесь? — добродушно уточняет Алессандро, и этот, казалось бы, простой, предсказуемый вопрос ставит Дамиано в тупик. Они встречаются? Ни он, ни Вик не чувствовали необходимости навешивать ярлыки на свои отношения. После той ночи в его доме, где они признались друг другу в своих мыслях и чувствах, попытки окончательно прояснить ситуацию казались бессмысленными, может быть, даже пугающими. Они нашли друг друга, и впервые за все эти годы оказались на одной волне, открыто желая дать своей связи шанс развиться естественным образом, выходящим за рамки дружбы. Это единственное, что имело значение. Однако теперь Дамиано задаётся вопросом… Было бы так ужасно называть вещи своими именами? Они обычная пара. Она ночует в его квартире по крайней мере три раза в неделю, а когда нет, они общаются по фейстайму до тех пор, пока кто-нибудь из них не заснёт (обычно это всегда он). Дамиано готовит для неё, а Вик всегда обещает потом помыть посуду, но в конечном итоге откладывает это до тех пор, пока он не сдастся и не помоет её сам. У неё уже есть ящик в комоде, который она называет своим, а несколько дней назад Виктория оставила в его ванной свою зубную щётку — Дамиа сделал вид, что не заметил этого, но они оба знают, что заметил. Как долго они будут продолжать избегать признания того, что это настоящие отношения со всеми вытекающими отсюда обязанностями? — Папа, честно говоря, это не твоё дело, — голос Виктории немного ошеломляет его. Она явно пытается положить конец вопросам своего отца, и он может просто сесть сложа руки и позволить её самой разобраться с этим. Это был бы наиболее мудрый выбор; Дамиано должен обсудить статус их отношений наедине с ней, прежде чем делать какие-либо заявления перед её отцом. Вместо этого он решает поторопить события. — Мы встречаемся, Сандро. Это очень ново. Я имею в виду, знают только Томас и Итан, и то потому, что они сложили два плюс два. Но всё же мне жаль, что вам пришлось узнать это вот так. Алессандро кивает, вероятно, пытаясь осмыслить откровение парня. Это обнадёживающая реакция; однако затем глаза Дамиано скользят по лицу Вик — её молчаливый гнев обрушивается на него. Её взгляд суров, и он кусает себя за щёку, отводя взгляд в тщетной попытке избежать её неизбежного взрыва, за который он единственный в ответе. — Мне нужно в ванную, — объявляет Виктория, и трудно не заметить, как она стреляет в него убийственным взглядом, вскакивая со стула. Дамиа вздыхает, нервно проводя рукой по волосам. Когда они были чуть моложе и чуть неопытнее, он получал мазохистское наслаждение от ссор с Викторией. Было что-то освобождающее в знании того, что в этом мире есть один человек, который видел его худшее и смог остаться; который не убежит в тот момент, когда он сорвётся и скажет что-либо отвратительно неприятное, а сможет укусить в ответ и дать почувствовать вкус его собственных слов. Бесстрастность Итана по отношению к истерикам Дамиано могла довести его до отчаяния, а Томас слишком мягкосердечный, чтобы возразить, и он заставляет его чувствовать себя виноватым только от одной мысли о том, что возможно выплеснуть своё плохое настроение на гитариста. Но Вик была стойкой. Вик могла отдать то, что получала от него в процессе их ссор. Сейчас ему двадцать восемь. Они больше не вспыльчивые подростки, а Виктория теперь не только его коллега и лучшая подруга. Она женщина, которую он любит, та, в кого он был влюблён много лет и теперь, наконец, добился её. Он не хочет ссориться с ней ради азарта, не хочет, чтобы они стали одной из тех неприятных пар, которые так глубоко увязли в своих нездоровых отношениях, что не могут признать их таковыми. У подобных любовных историй никогда не бывает счастливого конца, и он не хочет (не может) себе представить, что он и Виктория могут попасть в эту категорию. Дамиано не в состоянии вернуться к жизни без неё. Он чувствует на себя тяжесть взгляда Алессандро, который, конечно, улавливает сохраняющееся в комнате напряжение. — Не хочу вмешиваться, но я уверен, что она придёт в себя, — мужчина пытается утешить его, несмотря на то, что не имеет ни малейшего представления о настоящей причине раздражения Вик. Тем не менее, Дамиано ценит усилия. — Я надеюсь, что это так, — честно отвечает он. — Сомневаюсь, что для тебя это имеет какое-то значение, но я болею за тебя, Дамиа. Я всегда надеялся, что вы с моей дочерью в конце концов найдёте дорогу друг к другу, — в глазах Алессандро мелькает то, что можно интерпретировать только как счастье, и Дамиано чертовски тронут внезапными эмоциями, пронизывающими слова мужчины. Этот искренний вотум доверия от отца Виктории умудряется успокоить тот настойчивый голос, до сих пор преследующий его подсознание, который говорит, что он недостаточно хорош для Вик, что у него слишком много скелетов в шкафу, чтобы когда-либо быть в состоянии предложить ей безмятежность и безусловное счастье, которых она заслуживает больше, чем кто-либо. Если её папа считает его достойным своего благословения, может быть, Дамиано сможет заставить себя поверить, что всех его усилий будет достаточно, даже если её жизнь с ним никогда не будет сплошь солнечным светом; в конце концов, для цветения необходимы и проливные дожди. Он помнит, как впервые сблизился с Алессандро. Это было через пару месяцев после смерти мамы Вик. Дамиано перепутал время, назначенное для репетиции, и в результате приехал домой к Виктории на два часа раньше, застав там только её отца. Он понятия не имел, что правильно делать или говорить; он не видел этого человека с похорон его жены, и, в конце концов, Дамиа был лишь семнадцатилетним мальчиком без какого-либо опыта, когда дело доходило до горя. Но Алессандро сразу же успокоил его, пригласив сесть в гостиной и посмотреть идущий матч «Ромы». Они возбуждённо обсуждали его в течение долгого времени даже когда Вик, Томас и Итан наконец появились. Когда Дамиано собрался уходить той ночью, Алессандро подошёл к нему и сказал, что он может приходить посмотреть с ним футбольные матчи, когда захочет, если будет поблизости. Таким образом, каждый раз, когда его собственный отец работал, а Якопо был занят, Дамиано покупал свою любимую пиццу и посещал дом Де Анжелис. Виктория всегда притворялась, что её раздражает, насколько они бывают поглощены игрой, ныла о том, что они наслаждаются обществом друг друга больше, чем её, но он знал, что втайне она ценит эту новообретённую дружбу между ними больше, чем когда-либо показывала. — Это значит больше, чем вы можете себе представить.

***

— И что это, блять, было? — огрызается Вик, едва они садятся в машину Дамиано, припаркованную у дома Де Анжелис. Он надеялся, что они хотя бы доберутся до его квартиры, прежде чем она набросится на него; это было чересчур оптимистично. Они ушли в спешке, бормоча какие-то невнятные объяснения про то, что Итан и Томас ждут их в студии, что (в их защиту) было скорее полуправдой, чем полной ложью. У Монескин на сегодня действительно запланирована репетиция, просто до неё осталось ещё два часа. Дамиа вдруг задаётся вопросом, понял ли Алессандро, что они солгали ему в лицо, и был ли он слишком вежлив для того, чтобы уличить их в этом. — Конкретизируй это, — отвечает он уклончиво и старается изобразить свою самую очаровательную, самую дерзкую улыбку с ямочками на щеках, которую Вик обожает. Это не производит желаемого эффекта. Вик скрещивает руки на груди и отрывает от него взгляд, предпочитая смотреть в окно. Он вздыхает — всё-таки стоило попробовать. — Не строй из себя дурака. Почему ты сказал моему отцу, что мы вместе, даже не обсудив это со мной? — Это просто казалось правильным, Вик. Разве ты всегда не поощряешь меня быть более спонтанным? Я последовал твоему совету, — отвечает он, чувствуя, как скрываемое раздражение начинает всплывать в голосе. Последнее, чего Дамиано сейчас хочет — это заразиться её злостью и начать полноценную ссору, поэтому он достаёт из кармана пиджака сигарету и прикладывает ту к губам, надеясь, что это хоть немного снимет его напряжение. Вик недовольно фыркает в ответ. — Ага, как будто ты хоть раз в жизни сделал что-то только потому, что я это предложила, — он готовится возразить, но Виктория поднимает руку, показывая, что ещё не закончила. Несколько секунд она смотрит вверх, рассматривая потолок машины, раздраженно покачивая коленом, но храня молчание. Когда, наконец, Вик говорит, злость в её голосе меняется чем-то другим; чем-то, чего он не может точно определить. — Мне не нужно, чтобы ты говорил моему отцу то, что он, по твоему мнению, хотел услышать. Тебе не нужно лгать ради меня только из-за того, что у тебя есть эта твоя неконтролируемая потребность спасти положение. Её слова требуют времени для усвоения. Он затягивается сигаретой, выпуская дым, нахмурив брови. Дамиа ищет в её глазах подсказку, объяснение только что сказанному, которое поможет развеять замешательство, затуманившее его разум после этих слов; он не находит этого. — Лгать? Думаешь, я лгал там? О нас? Виктория пожимает плечами. — А разве нет? Я имею в виду, если нам чертовски хорошо вместе, это не значит, что мы должны быть в отношениях. Он издаёт смешок от странной смеси шока, недоверия и разочарования. Дамиано судорожно вздыхает, и на секунду думает, что она может уловить боль, которая вспыхивает в нём при звуке её слов, слов, которые небрежно пронзают его прямо в сердце. Вик прикусывает нижнюю губу, словно в раздумьях, стоит ли сказать что-то ещё, но в итоге отказывается от этого. Она вновь отводит взгляд, и пять лет назад это стало бы последней каплей, прежде чем он потерял контроль, предпочтя нападение уязвимости. Потому что тот Дамиано сделал бы всё, чтобы скрыть свою боль, не показаться слабым, лишь бы Виктория не осознала власть, которой обладает над ним; даже если бы это означало, что его гнев ранит её. Но Дамиано больше не тот человек. Он сможет жить, если Вик отвергнет его, и сможет справиться с разбитым сердцем, не используя вечно обозлённый фасад своей брони. Ему просто необходимо подтверждение, что это действительно её намерение. И он больше не будет жалеть, если раскроет ей свои настоящие эмоции — теперь он проигнорирует навязчивый голос в своей голове, который вечно предостерегает его от смелых поступков, проигнорирует испуганные, пессимистичные мысли, которые кричат ему, что Вик растопчет его сердце так же, как делала это в прошлом. Это стоит риска. Она стоит риска. — Я люблю тебя. Всегда любил, и всегда буду любить, — он улыбается, но неуверенно, нервно. Её лицо смягчается. — Я не могу определить точно, когда это произошло или даже почему это произошло, почему я влюбился в единственную девушку, в которую не должен был. Но я влюбился. И как бы я не старался двигаться дальше, убеждать себя, что смогу найти кого-то другого, кто заставит меня забыть о тебе, это было невозможно. Никто не сравнится с тобой, Вик, не для меня, — он подносит руку к её щеке и гладит ту большим пальцем. — Я потерял слишком много времени, убегая от своих чувств, надеясь, что они исчезнут. Я больше этого не делаю. Всё, чего я хочу, это быть с тобой, как твой мужчина, если ты захочешь. Потому что я всегда хотел этого. Слёзы наполняют его глаза, и, прежде чем Дамиано успевает вытереть их, она впивается в его губы своими. В этом поцелуе нет ничего нежного — он грубый, глубокий и ошеломляющий, но это самое говорящее подтверждение, которого он мог когда-либо желать, даже если Вик не сказала ни слова. Его рука скользит по её длинным светлым волосам, а её руки обнимают его шею. Только когда она слегка отстраняется и их носы соприкасаются, Дамиа понимает, что полностью плачет; слёзы текут по его лицу. Вик смеётся искренним, громким смехом, способным согреть даже самую холодную комнату. — Ты такой плакса, — восклицает она, нежно утирая пальцами слёзы с его щек. Дамиано слишком драматично вздыхает, притворяясь обиженным. — Я компенсирую твоё хладнокровие. Виктория игриво бьёт его в плечо. — Может быть, но называть меня бессердечной, когда ты предлагаешь отношения, совсем, знаешь ли, не сексуально! — её глаза лукаво блестят, и Дамиано дарит ей свою искреннюю ухмылку. — Ты такая лгунья! — Дерзкий кусок… — он наклоняется к ней прежде, чем она успевает закончить предложение, и быстро душит новым поцелуем. Боже, Дамиа никогда не устанет от этого; от привилегии просто чувствовать её губы на своих без всякой причины, не беспокоясь о том, что это будет означать в будущем. Вик хихикает, и, когда он отстраняется, то смотрит на неё со всем фальшивым раздражением, на которое способен. — Смеяться над мужчиной, когда он целует тебя, это тоже невежливо. Возможно, мне придётся уйти от тебя, если ты снова так ранишь моё эго. Она вскидывает руки, сдаваясь, и кричит (почти пищит от искреннего удовольствия): — Нет, нет, пожалуйста, я буду хорошей, клянусь! — насмешливо умоляет, и он смиренно вздыхает. На мгновение между ними воцаряется приятная тишина, и Виктория пользуется этим, чтобы провести ладонью по его тёмно-каштановым кудрям, которые теперь почти достигают плеч. Дамиано хочет их подстричь, но всё ещё не решается на такую подлость, потому что знает, как сильно Вик любит его длинные волосы. Она нежно поглаживает его затылок, и когда он смотрит на неё, её глаза говорят о многом. Редко можно увидеть Вик такой, без привычной брони из бдительности. Он понимает; всю свою жизнь она должна была быть сильной, потому что не могла позволить, чтобы эту уязвимость принимали за слабость. Дамиа счастлив, что он один из немногих людей, которым она достаточно доверяет, чтобы показать эту свою сторону. — Я не знала, что ты так думаешь… Правда не знала, — признаётся Вик, чей голос теперь полон и нежности, и бесспорной искренности. Он не может понять, как она могла недооценить глубину его чувств. Дамиано не слишком хорош в словах, если только перед ним не лежит бумага, чтобы можно было спрятаться за умной рифмой; но он сделал всё, что в его силах, чтобы доказать Виктории свою взвешенную решимость. Теперь он не будет просить её совершить прыжок веры только для краткосрочного прилива адреналина. Он здесь надолго. — Викто, я попросил тебя прийти той ночью ко мне домой, готовый практически умолять тебя дать нам шанс. Я расстался с Миной ещё до того, как заговорил с тобой, потому что знал, что не смогу быть с другой женщиной; как только понял, что всё ещё люблю тебя, независимо от того, взаимно это или нет. И я сделал всё это, прекрасно осознавая, что почти все шансы против меня. Это просто не имело значения. В конце концов, я решил рискнуть, потому что даже малейшая возможность быть с тобой стоила риска. Вот как сильно я люблю тебя. Его глаза, всё ещё мокрые от слёз, теперь с новой силой вглядываются в Вик, и он может заметить, какое впечатление произвела на неё его речь. Дамиано видит, что она борется с эмоциями, хочет сказать что-то, но колеблется, чего никогда не делает, если только не чувствует себя слишком неуверенно. — Я просто… — Виктория делает паузу, — У меня сложилось впечатление, что ты не хотел торопиться, вот и всё. Он изо всех сил старается не показать своего разочарования по поводу её тусклого ответа. Дамиа не хочет заставлять Викторию следовать его темпу; теоретически он совершенно согласен с тем, что она ещё не совсем готова сказать «я люблю тебя». Он может ждать и будет ждать. Вот почему он избегал всех этих громких заявлений, когда просил её совершить прыжок в неизвестность ранее. Дамиано уже тогда знал, что любит её — но боялся, что она убежит от него в тот же момент, как услышит эти слова. — Я боялся, что если я скажу это слишком рано, то ты сбежишь, Вик. Ты всегда думала, что из наших отношений не выйдет ничего хорошего. — Это не… — пытается возразить она, однако Дамиа останавливает её, желая закончить. Ему не нужно, чтобы Виктория врала, чтобы успокоить его. — Не отрицай этого. Мы оба знаем, что это правда, и я это понимаю. Ты всегда в первую очередь заботилась о группе, она всегда была для тебя на первом месте, и я это уважаю. Но я не ты. Я эгоист, и несмотря на то, что я сделал бы всё, чтобы мы добились успеха, несмотря на то, что я обожаю Томаса и Итана так же сильно, как своего родного брата, за последние два месяца я понял, что если бы стоял выбор между нашими отношениями и группой, я бы выбрал нас. — Дамиа… — Я устал медлить, Вик. Я медлил пятнадцать лет. Я хочу настоящих отношений и всего, что с ними связано. И я хочу перестать прятаться. Я хочу, чтобы мир знал, что мы любим друг друга, — признаётся он, не в состоянии остановить все эти выливающиеся мысли, которые он обдумывал много месяцев. — Дамиа, — пытается вмешаться Вик, но он вновь перебивает её, слишком настроенный на то, чтобы закончить свою речь сейчас, когда только набрался смелости сделать это. — Я знаю, ты хочешь сказать, что боишься, будто наши отношения слишком новы, чтобы подвергаться давлению общественности. Ты не хочешь, чтобы вездесущие папарацци караулили у моего дома, ожидая возможности сделать нашу «эксклюзивную» фотографию. И я знаю, что ты не любишь, когда публика становится одержима отношениями знаменитостей. Но мы уже видели кучу людей, которые годами обсуждали наши отношения. Насколько хуже будет рассказать правду? — Дамиано… — Ничего не изменится, я обещаю тебе, — успокаивает он, пытаясь подавить сразу все возможные страхи, возникшие у Вик. — Мы не будем постить фото после секса в соцсетях или что там ещё делают. Я знаю, что ты не переносишь все эти отношения на публику. И мы, как всегда, откажемся говорить о нашей личной жизни на интервью. И, конечно же, мы сначала должны будем обсудить это с Эдгаром и Тони, я не хочу, чтобы они чувствовали себя ошеломлёнными… — Ты можешь просто заткнуться на секунду? — раздраженный тон Вик заставляет его прервать свой словесный понос. Он ждёт, что она заговорит об абсолютной невозможности реализации его плана; но вместо этого она только вздыхает и начинает рыться в сумке в поисках чего-то. Виктория вытаскивает свой фирменный кошелёк с леопардовым принтом (который она купила в разгар своей одержимости этим принтом около десяти лет назад во время их тура Il ballo dela vita и теперь отказывается сменить, несмотря на то, что он изношен) и достаёт из него небольшую бумагу, которую Дамиано сначала не может распознать. — Что это? — недоумевает он, когда Вик протягивает это ему. Но затем он переворачивает листок, и его сердце невольно начинает биться чуть быстрее при осознании. — Первый полароид, на котором мы вдвоём. Семнадцатый год, Копенгаген, во время нашей первой поездки как группы. Мне подарили эту камеру на шестнадцатилетие, но через пару месяцев умерла мама, и, как ты помнишь, я не особо хотела тогда снимать… — уточняет Вик. Он не упускает из виду, как она останавливается на долю секунды, когда упоминает о смерти своей мамы, и продолжает только после того, как переводит дух. — Я взяла камеру с собой в Данию, потому что подумала, что будет хорошо начать использовать её, и после нашего первого выступления… — Твоя тётя сказала, что мы очаровательно смотримся вместе и заставила нас позировать для фото, — Дамиано заканчивает фразу, всё ещё с благоговением рассматривая полароид в своих руках, который кажется крошечной капсулой времени. Они выглядят так молодо. Он не может поверить, что они когда-то были такими молодыми. Дамиа знает, что подростки могут не иметь идеальной внешности (и это абсолютная правда судя по тому, каким был он: на нём полосатый свитер разных оттенков бежевого, его кудрявые волосы выглядят совершенно неуправляемыми, и он в периоде своей жалкой, абсолютно неудачной попытки отрастить усы), но семнадцатилетняя Вик завораживает его так же, как в его воспоминаниях. Её очень длинные светлые волнистые волосы идеально спадают на плечи, она замечательно улыбается, и даже большая коричневая шляпа-федора (теперь совершенно вышедшая из моды) только придаёт ей очарования. Он помнит ту ночь. Он помнит ещё чуждое им чувство возбуждения и дикой радости, пронизывающее тело после выступления перед толпой, которая впервые состояла не только из одноклассников и членов семьи; тем более заграницей. Он помнит, как впервые после смерти её мамы услышал безудержный, заразительный смех Виктории. Он помнит, как Вик убедила своих «трёх любимых мальчиков», как она их называла, улизнуть из дома своей бабушки после полуночи, потому что настаивала на том, что им просто необходимо отпраздновать своё первое официальное выступление. Тогда они сидели на скамейке в каком-то абсолютно безлюдном парке, и, дрожа от скандинавского холода, пили ледяное пиво. Он также помнит, как после ухода Томаса и Итана они с Вик беспорядочно целовались, а затем притворились, что этого никогда не было. — С тех пор я ношу это фото с собой, — голос Виктории оживляет недолгую тишину. — После всего, что было, я так и не смогла заставить себя вытащить его. — Больше десяти лет? — Больше десяти лет, — утвердительно повторяет она, глядя на него. — Никогда больше не смей намекать, что я не люблю тебя так же сильно, как ты меня, Дамиа. Потому что это самое абсурдное, самонадеянное предположение, которое ты когда-либо делал. Ты — мой, — говорит Вик с решительным, непоколебимым лицом. Он нежно берёт её за руку и поглаживает мягкую фарфоровую кожу, любуясь красотой Виктории под светом, настойчиво струящемся из окон машины. Ему нужно ущипнуть себя, чтобы убедиться, что всё это — не сон; но даже если так, то это сон, от которого ему не хочется просыпаться. — Значит, ты всё-таки тосковала по мне все эти годы. Приятно знать, — дразнит её в меру, понимая, что его слова не совсем соответствуют дрожи в голосе. Он ведёт безнадежную битву, пытаясь сейчас отшутиться, однако всё ещё застенчиво боится погрузиться в счастье, странное и неведомое. — Ты меня бесишь, — отвечает Вик, корча своё фальшиво-взбешëнное выражение лица и игриво толкая его в плечо; однако потом продолжает беспорядочно целовать его в губы. — Это часть моего обаяния, — хвастается Дамиано, демонстрируя самодовольную ухмылку. Она только закатывает глаза в ответ. — Меньше хвастовства, больше вождения, — командует Вик, улыбаясь, и он слушается, вставляя ключ в замок зажигания. Дамиа думал, что никогда не испытает чувства настоящего счастья; долгое время он был убеждён, что с его синапсами мозга что-то не в порядке, и это всегда мешает. От природы Дамиано тревожный человек: ему никогда полностью не удавалось реализовать принцип жизни «настоящим моментом». Он прирождённый мыслитель и в глубине души законченный пессимист, всегда ожидающий момента, когда что-то пойдёт наперекосяк, вместо того, чтобы наслаждаться удачей и хорошим случаем. Конечно, случались моменты, когда он был близок к пониманию, что такое настоящее счастье: когда он взял в руки первый альбом Монескин; когда группа выиграла Сан-Ремо; когда они заняли первое место на Евровидении; в день годовщины своей трезвости. Но, оглядываясь назад, все эти бесспорно великие мгновения меркнут по сравнению с тем чистым, нефильтрованным чувством блаженства, которое теперь охватывает его. Потому что, нежно сжимая её руку, Дамиано понимает две вещи. Во-первых, он никогда и никого не любил так, как Викторию; во-вторых, он проведёт остаток жизни в ужасе, если потеряет её.