I fell in love with you in stages (my whole life)

«How could I wake up? How could I sleep? How could I be someone? All those crowds All the music would just fade out Not a sound If not for you, I wouldn't sing anymore If not for you, I couldn't get off this floor If not for you, hell would be knocking on my door If not for you»

10 дней спустя

Если бы ссоры были олимпийским видом спорта, Виктория и Дамиано стали бы золотыми медалистами. За почти десять лет дружбы у них было больше ссор, чем она может сосчитать, от относительно бессмысленных споров до действительно значительных конфликтов. Томас и Итан, мудрые примирители, время от времени пытались обучить их важности решения проблем с помощью мирных разговоров, рассматривая постоянные недопонимания их друзей как тревожный симптом смертельной болезни, которая может закончиться крахом группы. Вик раньше думала, что они слишком остро реагируют, судя́ о её отношениях с Дамиано по тем правилам, которые к ним неприменимы. Она и Дамиано были сотканы из одного материала, и между ними просто не существовало проблем, от которых они не могли бы оправиться. Они почти никогда не извинялись, потому что обоим было сложно говорить «прости меня». Вик не умела долго держать обиду, и, хотя Дамиано, безусловно, был склонен дуться, он обычно не мог сопротивляться заразительной бурной энергии своей лучшей подруги. Виктория отпускала одну из своих привычных наглых шуток, которые казались ему смешными, и вознаграждалась его громким, безудержным смехом; он крепко обнимал её, и всё возвращалось в норму. Они выражали раскаяние через свои действия — так было всегда. Однако на этот раз, к большому разочарованию Вик, всё оказалось не так просто. Дамиано прилетел в Лос-Анджелес ровно пять дней назад, и, хотя он не выглядит особенно сердитым или взволнованным (по крайней мере, по его обычным меркам), она почти уверена, что он пошёл на многое, чтобы не оставаться с ней наедине. Её последние сомнения в том, что это целенаправленное поведение, были рассеянны в тот момент, когда она предложила вместе сходить на игру НБА после того, как Итан и Томас отказались, а он внезапно оказался слишком истощён для такой утомительной деятельности. Дело в том, что Вик понятия не имеет, как понимать его нынешнее поведение. Она достаточно хорошо умеет разбираться во всех аспектах личности Дамиано после стольких лет, проведенных вместе, чтобы знать — он не из тех, кто будет уклоняться от неизбежной конфронтации. Что ей делать с этим внезапным, нехарактерным для него избеганием? Всё в порядке, и он просто ожидает, что она сделает первый шаг, приложит больше усилий для разговора? Она прекрасно знает, что Дамиано любит быть в центре внимания, особенно её внимания. Или он действительно не хочет с говорить? Что, если она была наивной, чересчур уверенной в их связи, а Итан и Томас были правы с самого начала? Что, если они пересекли линию невозврата, и теперь отрывочные ответы и безразличные светские беседы — это всё, что их ждёт? Леденящий душу страх сжимает сердце при одной мысли об этом. Монескин — её семья. Если эти парни когда-нибудь перестанут быть её настоящими друзьями и превратятся в коллег по работе, она не сможет справиться с разочарованием. Было бы слишком больно осознать, что они отдалились друг от друга. И отсутствие Дамиано в её жизни… Вик никогда бы не признала этого вслух, но она не может себе представить, что когда-нибудь смогла бы жить с навязчивой пустотой в душе, которую обязательно создаст неожиданное отсутствие Дамиано. Конечно, она сможет выжить без него. Она сможет вести нормальную жизнь; работать и добиваться успеха, улыбаться и находить поводы для радости. Но она никогда не смогла бы процветать без него. В уголке её души всегда будет маленькая дыра, напоминающая, что кто-то пропал; потерянная часть головоломки, которая делает её жизнь неполной. Вик действительно не хочет учиться жить без него. Она долго размышляла, когда (и самое главное, как) ей подойти к нему и поговорить, пока на шестое утро пребывания Дамиано в Лос-Анджелесе Итан не принял решение за неё. Сейчас полдень, и вчера они наконец-то условились позавтракать только вчетвером впервые на американской земле, теперь, когда Дамиа, наконец, победил свой джетлаг и может засыпать и просыпаться в обычные часы. Всё пошло не по плану. Томас отказался вставать с кровати и ответил только на один из десяти звонков Вик, чтобы объявить, что он слишком устал, чтобы присоединиться, и они могут его не ждать. Ей хотелось бы больше удивиться, но Томас и утренние дела всегда были смертельными врагами. Было слишком оптимистично с их стороны надеяться, что он появится на завтрак. Остались только она, Дамиано и Итан. Итан, который, поняв, что Томас не присоединится, сначала предложил им отправиться в кафе, утверждая, что придёт позже, потому что ему необходимо сделать важный телефонный звонок. С самого начала для Вик это звучало как подозрительное оправдание, потому что она была уверена, что никто их людей, с кем Итан общается в Италии, не доступен в это время дня — но она, однако, промолчала. Виктория опасалась, что если сказать об этом, Дамиано тоже найдёт способ избежать того, что оказалось завтраком для них двоих. Итак, вот они, она и Дамиано, сидят друг напротив друга последние двадцать минут. В общей сложности они обменялись примерно десятью словами. Он притворяется, будто поглощён чтением меню, от чего Вик хочется закатить глаза и раздражённо фыркнуть. Дамиа один из тех людей, которые всегда заказывают одно и то же на завтрак, никогда не утруждаясь экспериментами с новыми блюдами. При нормальных обстоятельствах она бы посмеялась над ним по этому поводу. Но он словно специально строг с ней в последние дни, поэтому Вик считает, что лучше подавить своё желание пошутить. — Я думаю, что Итан бросил нас. Надо уже заказывать, я голодная, — выпаливает она наконец, нарушая тишину. Сейчас её желание не показывать своего нетерпения официально исчезло, побеждённое нервным, притворным, молчаливым поведением Дамиано. Он выглядит так, будто собирается протестовать, но затем отказывается от этой идеи, кладёт меню и сокрушëнно вздыхает. — Хорошо. Я возьму… — начинает он говорить официанту, который уже готов записать их заказ после того, как Вик жестом пригласила его подойти. — Зелёный салат и чашку чёрного чая со льдом, — вмешивается она, заканчивая фразу прежде, чем он успевает это сделать. Дамиано устремляет на неё удивленный взгляд, явно ошеломлëнный её вмешательством, но не возражает, что заставляет Вик игриво подмигнуть ему, победно ухмыляясь. — А я буду бананово-шоколадные оладьи и апельсиновый сок, — заключает она, и официант кивает, забирает меню и уходит. — Как ты узнала, что я собирался заказать? — спрашивает Дамиано, и Вик на секунду задаётся вопросом, серьёзно ли он. Она весело хихикает, когда понимает, что да, он серьёзен. — Ты заказывал одно и то же на завтрак во всех кафе, где мы ели последние три года, ты ведь помнишь об этом, верно? Дамиа качает головой, пытаясь показаться обиженным, но лёгкая улыбка, скользящая по его губам, выдаёт его. — Наверное, я слишком предсказуемый, да? — Это правда, но настоящий секрет в том, что я слишком хорошо тебя знаю, — отвечает Виктория с оттенком меланхолии в голосе. Её замечание кажется более серьёзным, чем она предполагала. Кратковременная игривость теперь ушла, и она внезапно чувствует всю тяжесть невысказанных ими слов. — Слушай… — говорят они одновременно, будто персонажи какого-то фильма, декламирующие сценарий, который приведёт к важной развязке, которую ждут зрители. Они оба смеются, и Вик снова замечает, как сильно переплетены их мысли. — Говори, — подсказывает Дамиано. — Нет, ты первый, — настаивает Вик. По правде говоря, она понятия не имеет, о чём он собирается заговорить, и внезапно чувствует себя заинтригованной и неуверенной в своей речи с извинениями. — Я джентельмен, дамы вперёд. Боже, она забыла, каким утомительным он может быть. — Это тебе совсем не идёт, — возражает она, и её губы изгибаются в ленивой ухмылке. Дамиано отводит взгляд на несколько секунд, и она замечает в его глазах сомнения, с которыми он борется. Он кажется почти застенчивым, что резко контрастирует с его обычной самоуверенностью, почти граничащей с дерзостью. Дамиа проводит рукой по волосам, затем делает глубокий вдох, словно спотыкаясь в своих мыслях, не зная, как начать разговор, необходимость которого оба понимают. Он, наконец, сдаётся, открывая свои карты первым. — Прости за то, что я сказал тогда, Вик… Я имею в виду твои панические атаки. Я вышел за рамки. Ты знаешь, как это бывает, когда я злюсь… Я говорю то, чего не хочу говорить, и сразу сожалею об этом. Не то, чтобы это было оправданием, конечно, я всё ещё ёбаный мудак, но… — он замолкает, стараясь подобрать слова. Вик может сказать, что он движется по спирали. Это типичное поведение Дамиано, когда его мучает непреодолимое чувство вины. Он живёт в крайностях, где каждая эмоция, положительная или отрицательная, полностью поглощает его, не оставляя места для логики и разума. Если рядом нет того, кто мог бы помочь почувствовать землю под ногами, Дамиано может легко утонуть в неспокойных водах внутреннего хаоса. Более эгоистичная, мелочная часть её, та, которая всё ещё уязвлена его жестокими словами, требует от него большего, хочет насладиться чувством стыда, которое тяготит его после их конфронтации. Приятно видеть, что, в конце концов, ему не всё равно и он заботится о ней так же сильно, как и она о нём. Но другая её часть, которая обычно преобладает, когда дело касается Дамиано, побуждает её отпустить обиду, дать понять, что она уже давно простила его и нет необходимости проходить через муки извинений. Вик не получает удовольствия от его страданий, какими бы заслуженными они не были. Она смиренно вздыхает. Всё было бы легче, а её достоинство осталось бы куда более нетронутым, если бы её решимость не рушилась так быстро при виде его скорбного выражения лица. — Дамиа… — пытается вмешаться Вик. Он поднимает руку, показывая, что ещё не закончил. — Нет, дай мне сказать. Я не хочу, чтобы ты когда-либо считала себя обузой, Вик. Не для группы и уж точно не для меня. Чёрт, без тебя этой группы бы не существовало! — восклицает он с неопровержимой убеждённостью. — Ты взяла трёх неуверенных в себе подростков и превратила их в рок-звёзд! Ты заставила нас поверить в свою мечту, — теперь его глаза впиваются в её; светло-карие сливаются с лазурью океана, и грусть, пронизывающая взгляд Дамиано всего несколько мгновений назад, сменяется вновь обретённой уверенностью. Виктория совершенно застигнута врасплох и внезапно обнаруживает, что не может придумать достойный ответ на признание Дамиа; всё, что она может сейчас сделать, это смотреть на него, слегка приоткрыв рот. Она изо всех сил старается рационально обработать его слова, слишком ошеломлённая этим порывом честности от человека, печально известного тем, что он не признаёт своих ошибок. А теперь он признаёт свою вину и делает что-то вроде самоанализа о том, что обязан ей своей карьерой? Это кажется сюрреалистичным. — Дело в тебе. Я не могу поставить себе в заслугу твою тяжелую работу, — наконец возражает Вик, потому что это правда. Возможно, она и была движущей силой их первых важных решений, но это не значит, что успех, последовавший за ними, можно приписать только ей. Дамиано барабанит ногтями по столу, но молчит. Он нащупывает пачку сигарет в джинсах, в тщетной попытке отвлечься, как всегда делает, когда разговор берёт над ним верх. Дамиа поджигает сигарету и вдыхает дым, который, кажется, достигает своей цели и заметно помогает ему расслабиться. Вик ненавидит курение, и хотела бы, чтобы её друзья отказались от этой вредной привычки, но прямо сейчас ей на мгновение приходит в голову закурить самой, если это успокоит её нервы. — Я когда-нибудь говорил тебе, что заставило меня позвонить тебе в тот день? Когда я сказал тебе, что хочу сделать карьеру в музыке? — спрашивает Дамиано, возвращая её в реальность. Вик какое-то время колеблется. Она помнит тот телефонный звонок. Они не общались несколько месяцев, прежде чем вновь столкнулись. Когда она последний раз слышала о Дамиано, тот всё ещё, к большому её разочарованию, был предан баскетболу. Осознав это, Виктория (неохотно) отказалась воображать, что он когда-либо переключит своё внимание на музыку, независимо от того, что она была уверена — это путь, по которому ему следует идти, предпочтительно рядом с ней. Она была так удивлена, когда он первый пошёл навстречу, и так стремилась открыть для себя этот новый мир возможностей, что никогда не задумывалась, почему он вообще решил позвонить ей. Она пожимает плечами. — Я не знаю. Думаю, нет. Лицо Дамиано смягчается, и Виктория узнаёт ностальгическую улыбку, играющую в уголках его губ. — В моей ленте в Инстаграме попалось видео, где ты исполняешь на бас-гитаре смехотворно переигранный кавер на Arctic Monkeys. Я тогда только что бросил баскетбол и был так, мать его, потерян в этой жизни, Вик… Я не понимал, чего я хочу. И вдруг попалась ты, такая захваченная тем, что делаешь. Я вспомнил, как был увлечён музыкой. Я никогда не был так увлечëн чем-либо в своей жизни, — он делает паузу, затягивается сигаретой и продолжает. — А потом я ещё вспомнил, как ты верила в мой потенциал даже несмотря на то, что я был тупым спортсменом, который думал, что весь мир вращается вокруг баскетбола, — Дамиа усмехается. — Возможно, я бы никогда даже не подумал о возможности стать певцом, не говоря уже обо всём этом, Викто, — он машет рукой, словно охватывая весь их успех, который привёл к этому разговору здесь, в Лос-Анджелесе. Дамиано отводит от неё взгляд и кажется потерянным в воспоминаниях о простых временах их юности. Её сердце пропускает удар при звуке его слов, при восхищении и уважении, которые она чувствует от него. Чистое, нефильтрованное признание Дамиано похоже на долгожданное платоническое любовное письмо, которого она никогда не смела ожидать; потому что да, она знает, что, несмотря на их ссоры и препирания, Дамиа глубоко ценит её. Ей не нужно слышать, как он произносит это вслух. Но он такой перед ней, искреннее и уязвимее, чем когда-либо позволяет себе казаться, вызывает слезы радости на её глазах. Но Вик не будет плакать. Вик ненавидит плакать перед людьми. — Ты уверен, что не болен? Где мой придурошный друг? Что ты с ним сделал? — отшучивается она предательски дрожащим голосом. Глаза Дамиано теперь прикованы к её глазам, и Виктория может сказать, что он видит её насквозь, однако будет притворяться, будто не замечает, как она тронута его словами. Он знает её и знает, как ей неудобно проявлять эмоции на публике. — Он вернётся примерно через пять минут и будет настаивать на том, что этого разговора никогда не происходило, так что тебе лучше наслаждаться моей более скромной версией, пока это возможно, — Дамиано шутит, поднимая бровь и одаривая её одной из своих фирменных хитрых улыбок. Она могла бы перейти на более беззаботные темы для разговора. Дамиа, вероятно, согласится, и ей сойдёт с рук, если она не откроет ему свою душу, как это только что сделал он. Так было бы легче; задушевные разговоры не самая сильная сторона Виктории. В конечном итоге она всегда чувствует себя слишком уязвимой, словно открывается слишком много и становится подверженной опасности в отсутствии своей идеально сконструированной брони, которая предназначена для того, чтобы держать даже самых близких людей на расстоянии вытянутой руки. Они похожи в этом аспекте — она и Дамиано. Они оба проповедуют тому, что «действия говорят громче всего», хотя на самом деле просто боятся открыто выражать себя словами, слишком опасаясь веса, который они несут. Но сегодня Дамиано преодолел свой страх, и Вик чувствует желание последовать его примеру. — Я бы тоже не справилась без тебя. Ты не дал мне сломаться после смерти моей мамы, — неуверенно произносит она. Виктория редко вспоминает о месяцах после смерти её мамы. Она не из тех людей, которые зацикливаются на неприятных чувствах, а этот период её жизни полон ими; бессмысленный гнев, сковывающая печаль, удушающая тревога. Группа стала маяком в море тёмных эмоций, которые угрожали захлестнуть её. И Дамиано, всегда Дамиано и его обнадёживающее присутствие, удерживающее её от утопления, даже если приливной волной был собственный разум Виктории. — Ты сделала это сама, Вик. Ты самый стойкий человек, которого я когда-либо встречал. — Нет, нет, я не смогла бы… Тогда появилась группа, которая давала мне цель. Что-то, что отвлекало меня от тоски по маме. И ты воспринимал каждую мою вспышку спокойно… — она делает глубокий вздох, стараясь успокоиться. — И дальше, когда мы пошли на Х-фактор, моё упорство хоть и убедило вас принять участие, это правда, но также ты и твой талант помогли Монескин и положили начало нашей карьере. — Это не… — пытается возразить Дамиано, но Вик прерывает его на полуслове. — Не отрицай этого, мы оба знаем, что это правда. Мы втроём тогда были слишком неопытны, ниже среднего уровня музыкантов. Но ты уже был звездой. Ты мог бы легко оставить нас и уйти в соло, этого от тебя ждали все, но ты остался. Ты не ушёл. Воспоминания о первых днях после окончания Х-фактора начинают вспыхивать в её памяти. Журналисты беззастенчиво относились к Дамиано как к сольному исполнителю, спрашивая, что он собирается делать дальше, как будто Монескин уже в прошлом, группа умерла и похоронена; словно они признавали смехотворным даже предположение о том, что харизматичный певец, у ног которого весь мир, решит остаться с группой, охотно разделяя внимание. Но Дамиано доказал ошибочность их мнения своим непоколебимым намерением добиться успеха в составе группы, а не в одиночку. — Я бы никогда не оставил вас, — констатирует он как ни в чём не бывало с запечатлённой на лице уверенностью, и Вик верит ему. Действительно верит, потому что Дамиа может быть столь же несовершенным, как все они, но он никогда не лгал ей, даже когда это, вероятно, было бы ему очень удобно. — Я знаю. — Действительно? — возражает он, и этот вопрос звучит почти как обвинение. Дамиано прижимает её к земле своим напряжëнным, острым взглядом, и Вик может сказать, что он не согласен с её полуправдой, которая является показателем отсутствия полного доверия, о котором они когда-то условились. Виктории нужно время, чтобы сформулировать ответ. Она не знает как выразить ему свою тревогу, чтобы это не прозвучало так, будто она ставит под сомнение его преданность и словно оскорбляет его. — Во мне есть часть иррационального страха, что однажды кто-то или что-то разорвёт Монескин. Что однажды один из вас поймёт, что больше не хочет этого, что захочет уйти. — И этот кто-то — я? — она видит, как на короткое мгновение в его глазах вспыхивает боль, когда он понимает её слова как отсутствие веры в его убеждения, и тогда чувство вины поражает её, как неожиданный гром. Вик пытается придумать ответ, который сделает неизбежный удар менее болезненным, но она никогда не была хороша в приукрашивании реальности. — Обычно да, — признаётся она, а затем добавляет. — Иногда мне снится кошмар, что Итан бросает нас, чтобы переехать в Латинскую Америку со своей новой горячей женой, — шутит Вик, чтобы снять напряжение. Дамиано усмехается. — В последнее время он тревожно много говорит о том, что живёт там, так что твои опасения обоснованы. Вик кивает, смеясь, и на некоторое время воцаряется тишина. Она не может не задаться вопросом, обратит ли он внимание на первую часть предложения или сделает вид, что никогда этого не слышал. — Я никуда не уйду, Вик. Я знаю, что говорю это не так часто, как следовало бы, потому что я не умею выражать свои чувства, но я люблю вас. Вы моя семья. Я никогда бы не смог сделать это один. Вик закатывает глаза. «Я никогда бы не смог сделать это один», — она слышала, как он повторяет эту фразу последние четыре года, с тех пор, как люди начали доказывать, будто бы ему было лучше без группы. Она восхищается тем, как человек, столь самодовольный, как он, готов преуменьшать собственный талант, чтобы опровергать слухи, угрожающие имиджу группы; но Виктория не хочет, чтобы он продолжал говорить это, когда они наедине, только для того, чтобы успокоить её. — Ты врун. Мы оба знаем, что ты смог бы. — Нет. Это твои амбиции привели нас сюда, Викто. И я не пытаюсь скромничать, я осознаю, что очень талантлив! Но на самом деле я не гожусь для жизни знаменитости. Я не публичный человек. Я презираю всё, что приходит с популярностью и что не связано с музыкой, и я ненавижу себя за то, что не получаю от этого большого удовольствия, так как иначе я звучу как неблагодарный ублюдок. Так оно и есть, наверное. Эта жизнь терпима только с вами. И с тобой, потому что ты действительно получаешь от этого удовольствие. Ты могла бы одержать победу над кем угодно. Ты могла бы выжить в этой индустрии в одиночку гораздо легче, чем я. Она крутит кольца на пальцах, сосредоточившись на том, как позолоченный материал блестит на полуденном солнце. Тишина затягивается, и Вик поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Трогательно слышать эти слова от человека, который известен строгим отношением к людям, и она изо всех сил пытается воспринять их, не как лесть, потому что они не являются точным отображением реальности. Есть крутая Вик, которую все, конечно же, любят; та, которая показывает свою жизнь в соцсетях как завидную вечеринку; та, кто настолько уверена в себе, что выходит топлес на сцену и позирует обнаженной на фотографиях; та, кто всегда непринужденно раздаёт интервью; та, кто умеет фальшиво улыбаться и уклоняться от неприятностей. Но есть Вик, которую мало кто видит. Вик, которая подвергается негативным комментариям, которая временами устаёт бороться с окружающим её сексизмом, которая даже сейчас, когда она должна наслаждаться жизнью, страдает от парализующих панических атак, которые имеют над её телом и разумом больше контроля, чем она сама. — Я скучаю по работе из-за того, что у меня проблемы с головой, Дамиа, — она вздыхает. Навязчивый профессионализм всё ещё мешает ей полностью простить себя за все те случаи, когда она не могла прийти на интервью только потому, что была неспособна даже нормально дышать. — Человек, которого ты описываешь, не я. Честно говоря, я бы не стала винить тебя, если бы тебе правда надоело так часто прикрывать моё отсутствие. Дамиано бросает на неё свирепый взгляд, как всегда, когда не одобряет сказанное. — Вик, это не проблема. Я просто раздул это до предела, потому что был зол. Перестань говорить о себе пренебрежительно. Она вдруг вспоминает, что взбесило Дамиано той ночью и как началась их ссора. Он был увлечён проблемами Джорджии во время важного для группы события, которое спровоцировало несвоевременную вспышку Вик. Когда она оглядывается назад, то понимает, что это было неразумно — позволить своей неприязни к этой женщине затуманить свой разум и перейти грань. И за это она должна извиниться. — У тебя было полное право разозлиться. Твои отношения с Джорджией не моё дело. Я не имею права вмешиваться в твою личную жизнь. — Имеешь, ты моя лучшая подруга. — Тем не менее, я была не в духе, и мне очень жаль. Я не хотела обесценивать её болезнь. Я знаю, что она плохо себя чувствует. Ни для кого не секрет, что между Викторией и Джорджией нет взаимных симпатий, но она не может не сочувствовать её проблемам с психическим здоровьем. Они могут по-разному переживать это — Вик воспринимает стремление девушки поделиться со всем миром своими недомоганиями как скрытую виктимизацию — но, в конце концов, она не должна критиковать чьи-либо способы справления с проблемами. — Да, но я не должен позволять тому, что происходит дома, влиять на группу. — Мы люди, иногда это неизбежно, — она успокаивает его, слегка сжимая его руку. Дамиано откидывается на спинку стула и смотрит вверх. Они молчат несколько секунд, прежде чем он снова говорит. — Она пошла к психиатру и теперь снова пьёт антидепрессанты, — заявляет он, и Вик чувствует, сколько боли и вины он старается спрятать за этими словами — таков результат необоснованной опеки, которую он, по ощущениям, взял на себя уже очень давно. — Вероятно, это к лучшему… Я имею в виду, если это единственное рабочее решение… — она делает паузу, проводя рукой по волосам, прежде чем продолжить. — Когда я была подростком, я отказывалась принимать противотревожные лекарства только из-за стигматизации их обществом, и это привело только к тому, что я не могла жить полной жизнью, — Вик вспоминает собственный опыт, пытаясь утешить его, но выражение лица Дамиано показывает, что попытка не удалась. — Я знаю. Просто… — он замолкает, прикусывая нижнюю губу. — Она была так счастлива пару лет назад, Вик. Она переехала в Рим, и у нас получилось создать баланс, рутину, которая удовлетворяла нас обоих. Она была спокойна. А потом произошло Евровидение и всё последующее безумие, и её мир перевернулся вместе с моим. Я всегда скучаю, и я вижу, как моё отсутствие сказывается на ней. Я ей нужен, чертовски нужен, и, несмотря на серьёзные обещания, которые я ей дал, я всегда терплю неудачу, — его голос дрожит, и он закрывает глаза, стараясь успокоиться. Дамиа нервно треплет волосы, и Вик может только сочувствовать тому разочарованию, которое он испытывает вследствие осознания своего бессилия перед страданиями любимого человека. Она слишком привыкла к этому ощущению, которое давит на неё каждый раз, когда она находится рядом с ним; каждый раз, когда она видит, как он ненавидит себя за ситуацию, находящуюся вне его контроля. Виктория снова и снова прокручивает в голове слова, которые собирается сказать. Она должна выбрать их тщательно, потому что не может себе позволить быть резкой прямо сейчас; не тогда, когда она знает, что Дамиано на грани от того, чтобы сломаться перед ней. Но сложно придумать правильное сочетание слов, которое не вынудит его накричать на неё, или, что ещё хуже, замолчать и снова отдалиться, и при этом не будет ощущаться как вопиющая ложь, предназначенная для его успокоения. Это сложно, так как всё, что она хочет сказать, заключается в том, что его убеждённость играть в очаровательного принца, который готов броситься в огонь, чтобы спасти даму из беды, проблематична и создаёт только нездоровые отношения. Она хочет сказать, что Джорджия — взрослая женщина, вполне способная позаботиться о себе, и тот факт, что его заставили чувствовать себя ответственным за её здоровье — полный пиздец. Она хочет сказать, что он был бы идиотом, если бы отказался от мечты, к которой шёл годами, ради романа, который едва ли будет длиться вечно. Но Виктория знает Дамиано, как свои пять пальцев, и знает, что он не готов слушать всё это. Не тогда, когда он только что набрался смелости, чтобы наконец-то довериться ей после месяцев игнорирования этой темы, несмотря на то, что она лежала под поверхностью каждого их взаимодействия. Поэтому она выбирает более дипломатичный ответ, стараясь не показаться озлобленной. — Дамиано, каждую минуту вне работы ты проводишь с ней. Ты делаешь всё, что в твоих силах, чтобы поддержать её. «Даже если это означает оттолкнуть всех остальных», — хочет добавить Вик, вспоминая все те разы, когда она напрасно надеялась, что он появится хотя бы на одной из множества запланированных дружеских посиделок, однако вновь и вновь получала одно и то же сообщение: «извините, я не приду». Но она не может заставить себя обременять его ещё одной виной. — Мне так не кажется, — всё, что он отвечает ей, полный разочарования в голосе. Беспокойство за него внезапно сменяется необъяснимым гневом. Кто этот мужчина, сидящий перед ней, полный унизительного чувства вины, которого он не должен испытывать? — Это потому, что у тебя комплекс спасателя, Дамиа! Ты пожертвуешь всеми своими мечтами и желаниями и сделаешь выбор в пользу другого человека, если тебе покажется, что он слабее! Ты делал то же самое с группой, когда мы были моложе. Ты взял на себя роль отца, который выступает в защиту своих детей, хотя был лишь на год старше нас, — сейчас она почти кричит и рада, что окружающие их не понимают. Вик становится всё труднее сопротивляться желанию вскочить со своего места, схватить Дамиано за плечи и не отпускать, пока ей не удастся вбить в него хоть какой-то смысл, пока он не поймёт, как сильно вредит себе, пытаясь изображать из себя героя. — Это другое. Джорджия… Джорджия прошла через многое в своей жизни, Вик. Я не могу просто позволить ей самой преодолевать все эти трудности, она бы не справилась. Она полагается на меня. Она доверяет мне заботу о себе, — бормочет он, повторяя речь, которую Виктория уже выучила наизусть: бедняжка Джорджия страдает, и только Дамиано может ей помочь. — Ты не должен заботиться о ней. Разве ты не понимаешь, насколько это, блять, неадекватно? Она взрослая! Одно дело — помочь близкому, когда он переживает трудный период, другое дело — вести себя так, будто его благополучие полностью зависит от тебя, — в её тоне преобладает горькое разочарование при виде его, такого измученного стрессом и ненавистью к себе, полностью несправедливыми эмоциями. — Ты не понимаешь, — и вот чем всегда заканчиваются их разговоры о Джорджии. Потому что, по словам Дамиано, она слишком эгоистична и слишком незрела, чтобы по-настоящему «понять» его преданность и безусловную любовь, которая движет его действиями. — Чего? Чего я не понимаю, Дамиа? — подстрекает Вик и несколько мгновений не слышит ответа. — Того, что не все такие стойкие и самостоятельные, как ты. Ты всегда совершенно ясно давала понять, что тебе не нужна ничья помощь, — отвечает он, и Виктория задаётся немым вопросом, вообразила ли она себе тень горечи в его голосе. — Ты говоришь так, будто это что-то плохое. Будто в глубине души ты обижен на меня за то, что я не нуждаюсь в тебе так сильно, как ты хочешь. — Нет. Я восхищаюсь тобой за это. Но Джо не ты. И она любит меня. Она так сильно меня любит, она терпела так много моего дерьма, пожертвовала столькими вещами, чтобы быть со мной. Меньшее, что я могу сделать, это быть рядом с ней, поддерживать её, как она поддерживала меня все эти годы. Злость Вик при звуке его слов начинает трансформироваться в нечто другое. Внезапно вокруг неё рушится реальность, и она сталкивается с неоспоримой правдой — правдой, с которой ей уже давно следовало смириться. — Ты любишь её, — заявляет она невозмутимо и игнорирует то, как эти слова пронзают её, словно самый острый нож. Вик делает самое непроницаемое лицо, надеясь, что он не заметит, как это сокрушает её. Она не имеет права сетовать на то, что её лучший друг всё-таки любит свою девушку. Между ними повисает очередная тишина. Глаза Дамиано на мгновение опускаются, его взгляд останавливается на чем-то неопределённом. Кажется, он собирается с мыслями, не зная, что сказать. — Я очень о ней забочусь, — всё, что он отвечает, и Вик теряет дар речи. Что? Почему он делает это различие только сейчас? Она собирается указать, что забота о ком-то и любовь к нему — две совершенно разные вещи, и только одна из них является достаточно веской причиной для продолжения отношений, но к столику подходит официант, и их разговор обрывается. Когда он заканчивает передавать им заказ и уходит, Виктория может сказать, что шансы на то, что Дамиано уточнит свой ответ, ничтожно малы. Момент упущен, и он нашёл идеальный случай, чтобы не давать ей (и, возможно, себе) объяснения, которые вынудили бы его столкнуться с жестокой правдой. Им предстоит пройти долгий путь, чтобы преодолеть все сдерживаемые между ними чувства, но по крайней мере сегодня Вик чувствует себя к нему ближе, чем чувствовала в течение нескольких месяцев, и это всё, что имеет значение. У них полно времени на отдых. Никто из них не собирается уезжать в ближайшее время.