beneath this silence (only you remain)

Тепло. Доносится лёгкий аромат чего-то приятного, такого до боли знакомого. Запах дома. Лицо ласкает нежная рука, а призрак мягких губ прикасается к его векам. — Доброе утро, сенсей, — едва шепчет кто-то ему на ухо, когда ловкие пальцы скользят со щек и любовно зарываются в его волосы. Теплый поцелуй касается его лба, и Сатору наконец распахивает глаза. Сквозь белую мягкую вуаль собственных пышных ресниц он видит перед собой Юджи, своего прекрасного, ненаглядного Юджи. — Привет, засоня, — уголки его глаз превращаются в милейшие полумесяцы, когда он хихикает, и сердце Сатору замирает где-то в груди, когда Итадори льнёт к нему ближе, заставляя ощутить до боли знакомый жар его тела. Сатору готов в этот же миг задохнуться от нахлынувшей радости. (Но ведь он сильнейший — ему нельзя настолько зависеть от другого человека). Но, несмотря на это, Сатору не может остановиться. Он безнадёжен. Откликаясь душой и телом на эти прикосновения, он не в силах не притянуть Юджи еще ближе, ещё теснее, зарываясь лицом в его шею, жадно вдыхая в легкие этот тонкий цветочно-цитрусовый аромат. Как же он слаб. Он бессилен, беспомощен, и теряет последние остатки разума от переполняющих его чувств, словно изголодавшийся зверь, он голоден ощущением тела Юджи напротив его собственного. Он до безумия хочет большего. Юджи, как и всегда, податлив. Он такой красивый, такой послушный, а кожа его гладкая и теплая, испускает манящий жар под языком и руками Сатору, и Годжо хочет поглотить его, выпить его досуха, наслаждаясь его тихими вздохами и прерывистым дыханием. — Пожалуйста, сенсей, я хочу почувствовать тебя, — Юджи захлёбывается стоном, перевернувшись на спину, и Сатору нависает над ним, блуждая ладонями по загорелой коже груди, рельефной и гладкой, за исключением шероховатых линий шрама посередине, там, где Сукуна когда-то вырвал из него сердце. — Сенсей, прошу, — он нуждающе хнычет, и Годжо рычит, наклоняясь вперёд, продолжая дразняще ласкать дырочку Итадори своим членом, пульсирующую, подрагивающую в предвкушении. Юджи крупно дрожит, затаив дыхание, когда Сатору слегка толкается, совсем на чуть-чуть, растягивая края головкой своего члена. Итадори, распростёртый под ним прямо сейчас, всё ещё достаточно влажный, растянутый и готовый ко всему, что Годжо может ему предложить. А тому уже не терпится погрузиться в него до упора. И он не желает медлить больше ни секунды. Подавшись вперёд, Сатору надрывно выдыхает от охватившего его трепета, когда тугое, почти болезненно-горячее ощущение внутри тела Юджи обхватывает его член, втягивает его глубже, не отпуская, будто именно там его законное место. (Будто они дополняют друг друга, как никто другой) Юджи задыхается и высоко стонет под ним, его голос срывается, и Годжо наклоняется, самозабвенно целуя его, проглатывая все сладкие звуки, что он издает. Их чувственные тела скользят прямо напротив друг друга, их движения синхронные и плавные, привычно подстраивающиеся под их собственный естественный ритм. Целомудренные поцелуи постепенно становятся все более настойчивыми, неистовыми, по мере того, как Сатору все быстрее и глубже проникает в его тугое и влажное нутро. Итадори откидывает назад голову, выгибаясь дугой, обнажая беззащитную шею, пока Сатору отчаянно двигает бедрами, ускоряя темп толчков, подводя их обоих всё ближе и ближе к пропасти наслаждения… — Сатору-сан, — отчаянно стонет Юджи ему на ухо, его дырочка сжимается, трепещет вокруг Годжо, заключая того в тиски, и Сатору стонет в ответ, погружаясь в него невероятно глубоко, пока его жаркие губы накрывают собой губы Итадори. Они оба не в силах перестать признаваться друг другу в любви. — Юджи, — выдыхает он рваный стон, продолжая блуждать вспотевшими ладонями по коже Юджи, собственнически прижимая его к себе, не желая отпускать, пока… …в один момент Юджи не исчезает, превращаясь в вихрь лепестков цветущей сакуры. Веки Сатору распахиваются. — Юджи, — зовет он и задыхается, всё ещё ошеломлённый, всё ещё не пришедший в себя от шока, потому что его оторвали от чего-то, что казалось таким реальным всего мгновение назад. Но Юджи здесь больше нет. Здесь нет никого. Вокруг него нет ничего, кроме темноты и гадкой тишины, омрачённой его собственным затрудненным дыханием. Медленно возвращаясь к реальности, он закрывает руками лицо, чтобы наконец осознать происходящее. Это был всего лишь сон.

____________

Сколько времени прошло? Годжо не уверен. Он ни в чем здесь не уверен, кроме того факта, что его телефон всё ещё заряжен на пятьдесят два процента. Он меняет положение тела, потягиваясь конечностями, от чего скелеты снова громко зашумели вокруг него. Их глазницы всё ещё навязчиво сияют неприятным красным. Он смеется, но тут же морщится в отвращении от того, каким печальным и сломленным сейчас звучит. Чувствуя нарастающую тревогу, он закидывает руки за голову и скатывается на бок, пока в его голове роем жужащих пчёл одна за одной проносятся бесцельные мысли. Он лежит так еще немного, пока волна жара и желания не прошибает его тело, вспоминая сон, что видел будто наяву совсем недавно. Сатору судорожно сглатывает. Юджи… Он смутно осознает, что не должен этого делать. Первопричина, по которой он оказался в Тюремном Царстве, заключалась как раз таки в том, что однажды его сердце, год тому назад, замерло в один роковой день. Ему не хотелось бы, чтобы кто-либо знал, к чему по итогу его это привело. И тем более не хотел, чтобы его минутную слабость когда-либо использовали против него. (Интересно, что сделала бы сущность, вселившаяся в труп его бывшего лучшего друга, если бы заглянула в это измерение смерти и отчаяния, и обнаружила Сатору, стремящегося доставить себе удовольствие. Посмеялись бы над ним? Поглумились? Освободили?) «Я не должен», — говорит он себе снова. Я не должен. Но он устал от этой пустоты, от того, что он — живой труп, находящийся в вечной неопределенности. Здесь ему отказано во всем. Он может позволить себе несколько мимолетных мгновений блаженства. Наплевав на всё, он снова берёт в руки телефон, чтобы получить доступ к тому, что позволено только ему, Годжо Сатору, когда-либо узреть, независимо от времени и обстоятельств. Он вводит пароль от скрытой папки, и перед ним открываются самые сокровенные файлы — здесь только фотографии, потому что Юджи всё ещё смущается снимать видео, но они и не нужны, когда Сатору помнит каждый вздох и стон, вырвавшийся изо рта Юджи, помнит каждое отчаянное выражение его лица в ярких, интимных деталях, вырезанных глубоко в его памяти и навсегда сохраненных в архивах его Шести глаз. Несмотря на то, что он всё помнит, ему хотелось бы поскорее увидеть это снова, чтобы напомнить друг другу о той связи, которую они делят на двоих. Он открывает первое фото и с тоской смотрит на раскрасневшееся, нуждающееся лицо Итадори — как же прекрасно он смотрится в таком виде, думает Годжо, увеличивая изображение на области гладкой груди Юджи, и задерживая свой взгляд на набухшем блестящем соске, с ярким ореолом свежих укусов вокруг. Он почти ощущает этот чувствительный бугорок у себя во рту, а так же слышит, как Юджи прирывисто дышит, когда Сатору облизывает его нежную кожу, и в этот момент его член заинтересованно дергается. На жалкую долю секунды он хочет пойти наперекор своим желаниям, поскольку только похоть всегда брала верх над его логикой и разумом. Но он снова смотрит на фотографии лица Итадори — там есть ещё множество других, и все они по-своему непристойные, и, к черту всё, решает Сатору. Лишь на несколько недолгих минут, он просто хочет почувствовать хоть что-то в этой пустоте. Приблизив изображение и сфокусировав взгляд на полуприкрытых, полных вожделения глазах Юджи, Сатору откидывается на спину и опускает руку под брюки. Он морщится от первого же прикосновения, в основном от холода собственных пальцев. Но вскоре они согреваются, и он проводит пальцами по члену, слегка обхватывая себя ладонью и представляя, что на самом деле это рука Юджи, ласкающая его. Он перелистывает к следующему фото, и его щеки моментально вспыхивают красным при виде головы Итадори между его собственных ног. Это совершено непристойно, и он чувствует, как быстро начинает твердеть член в его руке. Отголоски приятных воспоминаний от губ Итадори, плотно обхвативших его плоть, и его взгляда, словно у невинной лани, когда он послушно заглатывал член своего сенсея, посылают по телу Сатору волну раскалённого, растекающегося по венам, возбуждения. Боже, чего бы он только не отдал за то, чтобы Юджи оказался здесь, чтобы взял его в рот прямо сейчас. Он бы обвил рукой его за шею, пока Юджи был бы, как и всегда, жаден до него, всегда желая угодить Сатору, доставить ему немыслимое удовольствие, и услышать его удовлетворенное бормотание и похвалу за то, насколько хорошо у него получается, используя отсутствие у себя рвотного рефлекса на максимум. Потерявшись в своих фантазиях, Сатору усиливает хватку и стонет, доводя себя до перевозбуждения, медленными, томными движениями, представляя, что это горячее скольжение рта Юджи. Эта мысль заставляет его прерывисто выдохнуть, когда внутри него начинает плестись клубок удовольствия, скольжение его руки теперь стало гораздо свободнее благодаря выделяющейся смазке. Он гладит себя быстрее, свободной рукой перелистывая всю галерею интимных фотографий. Он испытывает и жар, и желание, и вину и стыд — дикий коктейль из эмоций в одном большом флаконе. Чувство собственничества моментально вспыхивает в его груди; на экране телефона видны его большие ладони, они на коже Юджи, на мягкой, теплой и такой податливой. Его пальцы, длинные, ловкие и неумолимые, проникающие во влажный жар рта Итадори. И Сатору начинает казаться, что он окончательно сходит с ума, глядя на непролитые слезы на ресницах Юджи и на то, как его язык обвивается вокруг подушечек его пальцев. На следующей фотографии эти самые пальцы уже глубоко, по самые костяшки, находятся внутри дырочки Юджи, её края широко растянуты вокруг и всё выглядит так, словно пальцы Сатору засасывает внутрь. За двумя пальцами последовал и третий, а кожа вокруг промежности, а также его бёдра, покрылись влажным блеском смазки, и Сатору застонал, представив, как он размазывает ее по своему члену, как входит в эту тугую, влажную теплоту до упора и слышит отчаянный скулеж Юджи, когда прижимается головкой к его простате. Картинки перед глазами рисуют долгую, страстную ночь между ними, и Годжо увеличивает скорость движения своей руки, поглаживая себя всё жёстче и жёстче. Он вспоминает всё это — как трахает Итадори сзади, в миссионерской позе, на полу; лицо Юджи посреди стона, посреди хрипа, посреди крика, со слезами, бегущими по его лицу, когда он красиво изгибается на шелковых простынях и тянет свои объятия к Сатору — он навсегда запечатлел всё это в памяти, и ничто не сможет отнять у него эти воспоминания. Пропади оно пропадом это Тюремное Царство. Перед глазами появляется лицо Юджи на самом пике своего наслаждения, ритм его руки сбивается, и тело Годжо тут же сносит волной экстаза, накатывая на него и затягивая в оглушительный оргазм. Перед глазами растекается белая пелена, когда он кончает в собственную руку и зажмуривает глаза, низкий, сдавленный стон срывается с его губ, когда он делает последние несколько движений. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Когда он снова открывает глаза, а гул наслаждения в теле постепенно утихает, на него накатывает жестокая реальность — фантазия рассеялась, и рядом больше нет его мальчика, с волосами цвета вишни, смотрящего на него с обожанием. Есть только темнота. Он старается выровнять дыхание, внутри него беспорядок, такой же как и вокруг, особенно между пальцами, а так же на чьём-то черепе, и он морщится, беззвучно извиняясь перед тем неизвестным, сгинувшем в этой мрачной темноте. «Ну вот, ты и сделал это», — сухо мысленно подытоживает он, «Стоило ли оно того?» Он вновь переводит взгляд на экран телефона — а там по-прежнему те самые пятьдесят два процента. Он вздыхает, рассеянно взмахивая рукой в воздухе, чтобы избавиться от собственной спермы, как вдруг Тюремное Царство сотрясается, воздух становится тяжелым на мгновение, а затем всё возвращается на круги своя. На первый взгляд никакой разницы нет, за исключением того, что его ладонь снова становится сухой, глаза его удивлённо распахиваются, когда жидкость, прилипшая к его коже, внезапно исчезает. Он вздрагивает, когда его разморённое тело внезапно выходит из послеоргазменного состояния, будто он и не получал колоссального удовольствия минуту назад. — Время здесь действительно не идёт… — пробормотал он под нос, всё ещё глядя на собственную ладонь, — Вот тебе и попытка хоть что-то почувствовать. Он убирает телефон в карман и откидывается назад, запрокинув голову, рассеянно глядя в бесконечное пространство над собой. Он снова думает о Юджи, о Нанами, Нобаре и Мегуми, о своих любимых десертах. В эту минуту слабости он позволяет себе представить, что бы он сделал, если бы ему удалось отсюда сбежать. После всего, что произошло сегодня… После каждой невинной жизни, что он забрал собственными руками… «Первое, что я бы сделал, это пошел бы искать тебя, Юджи», — горько усмехается он про себя. В уголках его глаз собирается незнакомая влага, и он быстро моргает, слишком упрямый и гордый, чтобы позволить себе испытывать жалость или погрязнуть в печали даже здесь, в обители вечного одиночества. Он размышляет обо всём том драгоценном, что ему удалось сохранить в телефоне. Он никогда не был столь сентиментальным раньше, но эти воспоминания, возможно, могли бы спасти его. И всё же, несмотря на все милые или горячие фото и видео о двух месяцах их домашнего блаженства, есть одна фотография, которой Сатору дорожит больше всего. Это фото он использует в качестве обоев для своего телефона, ноутбука, а также планшета. Эту же фотографию он хранит и в бумажнике, надёжно припрятав ее за собственным удостоверением личности. Она уже слегка помялась в правом верхнем углу от того, как часто он достает ее, чтобы посмотреть. И сейчас он снова вынимает её, и его лицо смягчается, когда его встречает улыбка Юджи. Мягкая, очаровательная, такая яркая и милая, что даже скелеты столпились вокруг него, чтобы рассмотреть поближе. — Красивый, не правда ли? — гордится Сатору, поднимая фотографию чуть выше для своих спутников. Он замолкает, осознавая, что, возможно, уже сошел с ума, обсуждая такое с останками других узников, которые, как и он, были заперты здесь и ждали вечности. (А возможно, он и сам уже мертв, превратившись в груду никому неизвестных костей.) — Вы все — замечательная компания, знаете ли. Даже если вы…ну, вы понимаете, о чем я, — пожимает он плечами, оглядывая окружающие его полые глазницы, клацающие зубы и ребра. Он поворачивается к скелету, который ранее был покрыт его собственным семенем, и склоняет голову в знак извинения. — Особенно ты…извини за беспорядок. Но теперь, по крайней мере, его уже нет! Он широко улыбается, но, не услышав ответа, вздыхает. — Я знаю, что вы все предпочли смерть пустоте, — произносит он уже тише, и глаза скелетов снова начинают светиться красным, — Но, я не могу. Я хочу вернуться к нему. Он смотрит на фотографию Юджи снова. «Почему?» — будто спрашивают скелеты, «Разве ты не хочешь облегчить себе жизнь и присоединиться к нам?» «Разве ты не хочешь стать свободным?» — Почему? — раздумывает Сатору, наклонив голову. «Потому что я — Годжо Сатору, самый сильный маг в этом мире, и я нужен ему, чтобы поддерживать равновесие.» «Потому что снаружи назревает нечто ужасное, и я должен быть там, чтобы уничтожить это, пока не стало слишком поздно.» «Потому что что-то завладело телом этого человека, и будь я проклят, если позволю своим ученикам пострадать из-за событий годичной давности.» Размышления продолжаются до тех пор, пока Сатору не приходит к окончательному ответу — подлинному, искреннему и правдивому. — Потому что кое-кто ждёт меня, и…- говорит он едва слышно, бросая последний взгляд на фотографию Юджи, прежде чем аккуратно убрать ее обратно в бумажник, -…это человек, которого я люблю. Признание, сорвавшееся с его губ, рассекает тишину и пронзает его прямо в сердце. Он грустно улыбается. «Мне жаль, что нам никогда не удавалось поговорить об этом как следует, пока мы были вместе.» «Когда я выберусь отсюда, я признаюсь тебе как полагается, Юджи. Я обещаю.» «А пока береги себя.» «Я скучаю по тебе.» «Я люблю тебя.» «Ещё увидимся.»

____________

Где-то в Токийской колонии Итадори Юджи смотрит на свой телефон. Недавно его заряд упал на уровень пяти процентов, теперь уже — двух, и скоро батарея разрядится полностью. После этого он превратится в кусок бесполезного металла, но он никогда не сможет заставить себя выбросить его, ведь внутри хранится всё то, что ему так дорого. Он упрямо разблокирует свой экран и последний раз смотрит на обои. Его и Годжо-сенсея фотография. Годжо-сенсей… На глаза снова наворачиваются слёзы, но Итадори сердито вытирает их, а из его рта вырывается печальный сдавленный всхлип, когда заряд падает до одного процента. Не успевает он осознать, что делает, как его пальцы уже отчаянно скользят по экрану — нет никакого смысла пытаться это сделать, но он, несмотря ни на что, набирает последнее сообщение и нажимает «отправить», всем сердцем желая получить ответ. (Он его не получит.) — Итадори, пойдём, — зовет его Мегуми, и Юджи кивает. Он поднимается с земли. Кладёт свой телефон обратно в карман и понимает, что он, скорее всего, больше никогда не включится. — Что ты делал? — спрашивает Мегуми, брови его сходятся вместе, выдавая его беспокойство. — Ничего, — отвечает Юджи, его голос глухой и опустошенный. — Совсем ничего.

____________

Сатору-сан, я скучаю по тебе. (Сообщение не доставлено) Я люблю тебя. Мне жаль, что я так и не сказал тебе об этом. Но лучше поздно, чем никогда, верно? (Сообщение не доставлено) Мне пора идти, но я надеюсь, что у тебя всё хорошо. (Сообщение не доставлено) Ещё увидимся. (Сообщение не доставлено.)