the king's gambit.

Деревня клана Рёмен, с населением примерно тысяча восемьсот семьдесят восемь человек, полностью отрезана от остального мира. Она находится в глубинах леса Оникири, в полутора часах езды от Токио. В этом лесу расположен уединённый комплекс клана Рёмен, напоминающий древний дворец. Как только Мегуми и Сукуна прибывают в поместье, их разлучают. Безвольное тело Сукуны уносят на носилках в одном направлении, в то время как Мегуми сопровождает группа слуг в другую сторону. Все слуги — женщины-беты — одеты в серые хакама и белые косодэ, их длинные волосы свободно ниспадают на спину, доходя до верхней части бедер, с ровным пробором посередине. В волосах у каждой — серебряный гребень. Мегуми не может разглядеть подвеску, украшающую гребень, потому что слуги смотрят прямо перед собой, молча ведя его по длинным коридорам. Ему хочется спросить, куда его ведут. Хочется узнать, куда отнесли Сукуну. Но он молчит. Пока что просто наблюдает. Сёдзи, мимо которых они проходят, изображают историю клана. Каждое детализированное панно — часть большой истории. Мегуми погружается в яркие краски и причудливые мазки рисунков, пока не проходит мимо одной открытой сёдзи, нарушающей повествование. За ней — просторная традиционная ванная комната с выходом в маленький дзен-сад. Весь комплекс будто застыл во времени — по крайней мере, так кажется Мегуми. Одна из служанок приказывает ему помыться. — Сделай это как положено, — говорит она безэмоционально. Мегуми считает, что всегда моется «как положено», но не спорит. Он снимает одежду. На его рубашке и джинсах — засохшая кровь Сукуны, оставшаяся после их объятий. Скривившись, он небрежно складывает испачканную одежду и оставляет её на табурете перед деревянной кабинкой. Вода обжигающе горячая, но он не просит сделать её холоднее. Берет мыло ручной работы, намыливается с головы до ног и тщательно смывает грязь. Дважды промывает за ушами, подмышки и между ног. Моет волосы. Такая тщательность — не из-за слов служанки. Мегуми просто тянет время. Ему нужен хоть какой-то план действий. Во время поездки в поместье он был слишком взволнован из-за присутствия отца Сукуны, чтобы здраво мыслить. Даже несмотря на то, что Дайдзен — всего лишь обычный альфа, он далеко не безобиден. Это очень опасный человек. Ополоснувшись, Мегуми снова берет мыло — чтобы повторить процедуру и выиграть еще немного времени, — но вода внезапно отключается. Он тянется к крану, но дверь душевой распахивается, впуская холодный сквозняк. Дрожа, он резко оборачивается, готовый накричать на того, кто посмел вторгнуться в его личное пространство. — Эй!.. — Но его вытаскивают из кабинки две служанки. Женщины сильны и настойчивы. — Что вы делаете?! Они игнорируют его протесты и ведут вглубь ванной, где другие служанки уже ждут с аккуратно сложенной одеждой, серебряным подносом с инструментами для ухода и черной медицинской сумкой. В голове Мегуми звучит голос Годжо: «Что бы ни случилось дальше — не сопротивляйся. Не дерзи. Если будешь подчиняться, и тебе, и Сукуне будет проще». Скрывая смущение, Мегуми прикрывает пах, наблюдая, как женщины разворачивают ткань, доставая тонкую нижнюю рубашку и юкату. Никто из них не обращает внимания на его наготу. Они сосредоточены только на своей работе, и это слегка успокаивает его. Он позволяет служанкам вытереть его, а затем одеть. Сначала на него надевают нижнее белье, а затем — хрустящую белую юкату. Пока одна из женщин завязывает пояс, двое других крепко держат его руки, подстригая ему ногти. Сначала он думает, что они просто приводят его в порядок, но затем замечает, как еще одна служанка открывает медицинскую сумку и достает пустой флакон. Женщина становится на колени, собирает обрезанные ногти, аккуратно складывает их во флакон и убирает обратно в сумку. Прежде чем Мегуми успевает осознать, что происходит, он слышит очередной щелчок ножниц. Одна из служанок подстригает ему волосы, в то время как другая приближается с деревянной палочкой и длинным ватным тампоном. После того, как у него берут пробу слюны, Мегуми по глупости думает, что осмотр закончен. Но это лишь верхушка айсберга. Служанки перемещают его из комнаты в комнату. Невидимые стражники бесшумно раздвигают сёдзи, пропуская их. Все происходит быстро, без единой потерянной секунды. Он едва успевает мельком заметить сдержанное убранство помещений: масляные картины, доспехи самураев, статуи, расписные веера. В каждой комнате, кажется, есть своя тема, но у него нет ни времени, ни возможности вникнуть в детали. Когда они попадают в более просторное помещение, Мегуми окутывает облако фиолетового дыма с травяным ароматом. Подняв глаза, он видит пожилую омегу, возлежащую на подушках с длинной деревянной курительной трубкой в руке. Её седые волосы, идеально прямые и настолько длинные, что спадают ниже щиколоток. На ней красное кимоно из шелка с изображением маленького сине-оранжевого они на правой стороне груди. Перед ней стоят три небольших прозрачных сосуда с незнакомыми травами. Мегуми предполагает, что именно ими она набивает свою трубку. По обе стороны от старейшины молча стоят служанки, склонив головы. Их пять с каждой стороны, все одеты одинаково, с такими же гребнями в волосах. Полное отсутствие индивидуальности среди них пугает. Мегуми заставляют встать на колени в центре комнаты перед возвышением, где восседает старейшина. Дым настолько густой, что он едва различает картины на стенах и прочие детали интерьера. Его сознание затуманивается под воздействием странного дыма, мышцы расслабляются, а веки тяжелеют. — Как тебя зовут? — спрашивает старейшина, её мутные глаза пронзают насквозь. — Фушигуро Мегуми. — Сколько лет? — Двадцать четыре. — На два года младше Сукуна-сама, — бормочет она про себя. — Ты учился в университете с теневым наследником, не так ли? Откуда они это уже знают? Возможно, им было известно давно. Мегуми кивает: — Мы были в одной программе. Так мы и познакомились… Ему нужен был старшекурсник для совместного проекта, и Юджи оказался единственным, кто согласился помочь. Даже после того, как Юджи окончил университет и вернулся в Токио, они продолжали общаться. Честно говоря, Мегуми стремился взять как можно больше курсов за семестр, чтобы выпуститься быстрее, как это сделал Юджи. Он не пытался «прочувствовать» студенческую жизнь — вместо этого полностью погрузился в учёбу и работу. Рассказы Юджи о Токио заставили его стремиться к большему. К тому же он сам хотел поскорее уехать из своего города и начать всё заново. Старейшина продолжает курить, не отрывая от него взгляда. — Ты подружился с теневым наследником, чтобы приблизиться к Сукуна-сама? — Нет… я даже не знал о Сукуне до недавнего времени… Служанки бросают на него осуждающие взгляды, когда он произносит имя без титула. — Сукуна-сама, — поправляется он. — Амбиции — не порок, — говорит старейшина. — Если бы ты пробрался сюда хитростью, я сочла бы тебя интересным. Она задумчиво постукивает трубкой по губам. — Сколько у тебя было сексуальных партнёров? Мегуми сглатывает: — Только… Сукуна-сама… — Значит, до него ты был девственником? — скептически переспрашивает она. — Да. — Чем занимаются твои родители? Вопросы, кажется, не следуют какой-либо логике. Вопросы варьируются от нейтральных до крайне неудобных. Как ни странно, говорить о родителях для него куда болезненнее, чем обсуждать свою сексуальную жизнь. Возможно, потому что никакой особой «сексуальной жизни» у него и не было. Но вот неловкость при разговоре о родителях — или их отсутствии — у него имелась в избытке. — Мой отец умер вскоре после моего рождения, — отвечает Мегуми правдиво, хотя и неохотно. — Я не знаю, что случилось с моей матерью. Меня воспитала мачеха. — Где она сейчас? — Она умерла от рака шесть лет назад. — Остались ли у тебя родные? — Есть сводная сестра. Почему он так легко выдаёт всю эту информацию? Его взгляд снова падает на трубку в руках старейшины, на фиолетовые клубы дыма, заполняющие комнату. А, вот почему. — Её местонахождение? — продолжает допрос старейшина. Мегуми не вспоминал о сводной сестре уже несколько месяцев. Они не общаются с тех пор, как он сам оттолкнул её после её замужества и беременности. Она клялась никогда не бросать его — и всё же сделала это. Он понимает, что такие мысли по-детски эгоистичны, но не может избавиться от чувства предательства. Всё это он, конечно, старейшине не рассказывает. Хотя её вопросы и лишают его возможности лгать, но кое-что он всё же умалчивает. — Насколько я знаю, она живёт в Камакуре. Старейшина делает взмах рукой. Одна из служанок спускается с возвышения и подходит к Мегуми. Она опускается на колени рядом с ним. — Твоя рука, — говорит служанка. Неохотно Мегуми протягивает ей руку. Служанка достаёт из рукава длинную иглу и небольшой флакон. Сжав его указательный палец, она прокалывает кожу и собирает кровь во флакон. Мегуми дёргается и резко отнимает руку. Но служанка никак не реагирует — просто закупоривает флакон, прячет его в широкий рукав своего косодэ и выходит из комнаты. — Что вы собираетесь делать со всем, что собрали у меня? — наконец не выдерживает Мегуми. — Я не подписывал никаких разрешений на это! — А зачем ещё мы бы это собирали? — старейшина произносит это так, будто говорит о чём-то совершенно обыденном. — Мы проверим, нет ли у тебя родства с благородными семьями. — Хах. Точно нет. Старейшина игнорирует его слова. — Как часто у тебя бывают течки? — продолжает она допрос. Мегуми озирается по сторонам, ища выход. Дым становится гуще, а его тело постепенно немеет. Ему не нравятся эти бесцеремонные вопросы, как и то, что у него берут пробы, будто он подопытный кролик. Но если он попытается бежать — куда он пойдёт? — У меня была лишь одна течка. Первая, — отвечает он. — С тех пор я принимал подавители. Можно было подумать, он признался в каннибализме — так сильно искажается лицо старейшины. Её отвращение невозможно не заметить. — Отведите его в яму, — приказывает она, лениво махнув рукой. — Пусть выведет эти токсины потом. — Яму? Группа служанок спускается с возвышения, безмолвно приближаясь к нему. Сцена словно из фильма ужасов. Мегуми пытается сопротивляться, но его тело не слушается. Он лишь слабо хнычет, когда служанки берут его под руки и вытаскивают из комнаты. Его снова тащат через череду дверей, усиливая дезориентацию и тошноту. Всё мелькает перед глазами цветными пятнами. Вскоре он понимает, что «яма» — это нечто вроде сауны. Небольшая хижина стоит на подушке из чёрной гальки. Его заталкивают внутрь, двери закрываются и запираются. Здесь нет ни окон, ни вентиляции — ни единого отверстия для воздуха. Задыхаясь от клаустрофобии, Мегуми начинает кричать, бить в стены, умоляя выпустить его. Вскоре дерево раскаляется, и ему приходится остановиться. Свернувшись калачиком на полу, он рыдает, уверенный, что умрёт здесь. С каждой секундой становится всё жарче, дышать почти невозможно. Сознание покидает его. Спустя неизвестное количество времени его вытаскивают из хижины, неся как тряпичную куклу. Юката промокла от пота, прилипнув к телу, а сам Мегуми кажется себе на несколько килограммов легче — просто кожа да кости. Две служанки раздевают его и опускают в прохладную воду. У него нет сил даже прикрыться или помешать им мыть его. Их прикосновения механические, без лишних задержек. После ванны его облачают в свежее бельё и новую юкату. Когда он возвращается к старейшине, комната заполнена красным дымом. Теперь она курит траву, запах которой напоминает ему Сукуну. Всё происходящее кажется нереальным — будто он попал в какую-то фантасмагорию. Чувство времени и реальности искажено настолько, что Мегуми начинает думать, будто это кошмарный сон. — Уже лучше, — старейшина смотрит на него сверху вниз. — Теперь я чувствую твой истинный аромат… Мегуми едва может держаться. Служанка опускается перед ним на колени и помогает пить воду. Холодная жидкость кажется райским нектаром, стекая по пересохшему горлу. Вода немного помогает, но он по-прежнему хочет только одного — спать. Возможно, вечно. Когда это закончится? Служанка, подавшая воду, пересаживается позади него, скрываясь из виду. — Теперь проверим твою восприимчивость, — старейшина открывает контейнер, достаёт горсть сушёных трав и набивает трубку. — Омега, которого трудно возбудить, будет иметь проблемы с зачатием. У каждой травы своё назначение: фиолетовая расслабляет, а теперь голубая должна возбудить. Он не знает, для чего была красная трава, и почему её запах напомнил ему Сукуну. Мегуми уже давно перестал пытаться понять логику происходящего. Признаться, он почувствовал странный трепет, когда Дайдзен заговорил о возможности стать женихом Сукуны. У него есть все основания злиться на Сукуну — даже поклясться никогда больше не иметь с ним дела. Но какая-то часть его, тёмная и отчаянная, хочет этого. Он хочет быть важным. Хочет сидеть во главе стола рядом с Сукуной. Всю жизнь он был заурядным, ничем не примечательным омегой, плывущим по течению. Он мечтал переехать в Токио в поисках новых ощущений, но после переезда всё оказалось таким же серым и обыденным. Пока он не окунулся в мир Сукуны. Не как его секретарь. Нет, всё изменилось в тот момент, когда он увидел, как Сукуна убивает Кенши. Именно тогда Мегуми понял — это то, чего он бессознательно искал. Этот безумный образ жизни и есть тот самый глоток адреналина, которого ему не хватало. Поэтому, когда служанка позади него начинает стимулировать его, кусая за шею и щипля соски через тонкую ткань юкаты, Мегуми не сопротивляется ни капли. Он докажет им, что достоин. Докажет, что не сломается под давлением. Они хотят увидеть, представляет ли он какую-то ценность. Мегуми тоже хочет в этом убедиться. Так что он терпит. Служанка явно делала это раньше. Её прикосновения опытные, но холодные и безэмоциональные. Вряд ли она получает от этого какое-то удовольствие. Он слышал о богатых семьях, где содержатся профессиональные «помощники для течки». Видимо, теперь он стал одним из объектов их «работы». В богатых семьях действительно нанимают бета-женщин, чтобы те помогали омегам переживать течки. Это позволяет сохранить девственность до брака — добрачные связи для омег в высшем обществе строго порицаются, ведь большинство браков здесь заключаются по рассчёту. Хотя, конечно, это правило касается только омег. Альфы могут спать с кем угодно. Более того — от альф даже ожидают опыта до свадьбы. Ни один альфа не захочет «запятнанную» омегу в жёны. Но всем плевать, если альфа переспал с половиной города. Громкий стон вырывается из губ Мегуми, когда его тело отзывается на прикосновения, становясь влажным и возбуждённым на глазах у старейшины и служанок. Служанка тут же прекращает стимуляцию. — Быстрая реакция, — довольным тоном произносит старейшина. — Было бы досадно найти ещё одного чистого омегу, только чтобы он оказался бракованным. — Ч…чистого? — хрипит Мегуми. — Мы изучили твои медицинские записи. Тебя даже пришлось госпитализировать в четырнадцать лет из-за сильной боли при первой течке, не так ли? Мегуми слабо кивает. — Тебе часто приходилось удваивать дозу подавителей? Он всегда списывал это на влияние элитных альф вроде Сукуны и Годзо. Но делал ли он так до встречи с ними? Честно говоря, не помнит. Старейшина продолжает, не дожидаясь ответа: — Бывали ли у тебя провалы в памяти в случайные моменты? Озарение накрывает его волной, и всё вдруг обретает смысл. Кажущиеся незначительными события прошлого оказались признаками его истинной природы. — Чистые омеги — это миф, — бормочет Мегуми, отказываясь верить, что он может быть чем-то особенным. — Первые анализы показали, что в течёт течёт кровь Зенин, — голос старейшины дрожит от возбуждения, будто она нашла редкое сокровище. — Судя по всему, ты лишь наполовину Зенин, и это к лучшему. Будь ты чистокровным и чистым омегой, нам пришлось бы принимать крайние меры, чтобы уберечь тебя от них. Но как дейдо, утративший невинность, ты нам подходишь. Дейдо? Буквально — «грязь». И сказано это с таким презрением… Неужели так они называют всех, кто не чистокровный Зенин? — Я… не понимаю… — Зенин строги в вопросах крови. Для них ты был бы не более чем наложником для их наследника, — она делает паузу, задумчиво щурясь. — Но тебе уготовано большее. Здесь ты получишь подобающий статус. Голова Мегуми раскалывается. Он учащённо моргает, пытаясь сохранить ясность мысли. Он — Зенин? И что значит вся эта болтовня о его «грязной» крови? Неужели она намекает, что… Но мысли путаются, веки становятся свинцовыми. Последнее, что слышит Мегуми перед тем, как погрузиться в темноту: — Кажется, мы нашли подходящую кандидатуру.

***

«Демоны живут в лесу, а журавли — в небесах» — так говорят о территориальном разделении между кланами Рёмен и Годжо. Поместье Годжо расположено в самом горном массиве, где столетия назад содержали в заточении жрицу, родившую «божественное дитя». Белоснежные стены, лазурные акценты и золотые узоры делают его одним из красивейших образцов древней архитектуры Японии. Поскольку клану принадлежат и гора, и окружающая деревня, они запретили доступ туристам и посторонним, укрепляя статус места, «не предназначенного для смертных». Даже местные жители говорят о поместье с благоговением, а Годжо и его отец почитаются как боги среди людей. У подножия горы, в деревне (население — около двух тысяч человек), стоит изящное святилище, куда жители приносят рукодельные подношения и цветы. Иногда — с молитвами к божеству. Но чаще — для Сатору. Некоторые почитают его выше самого бога. — Настоящий культ, — бросает Годжо кузену, проходя по главному коридору. Слуги, попадающиеся на пути, грациозно опускаются на колени в почтительном поклоне. Он их игнорирует. — Ты же знаешь, как они относятся к «недостойным» чужакам. Поэтому Сугуру нужно вывезти отсюда. Срочно. — Я бы с радостью, — кузен звучит искренне. — Но если я сделаю такой шаг в этих стенах… Оккоцу Юта — двоюродный брат и правая рука Годжо. У каждого главы клана и его наследника есть один человек, которому они доверяют свою жизнь и тайны. Это и есть «правая рука». Хотя старейшины клана имеют влияние почти на все решения, они не могут вмешиваться в выбор правой руки. Честно говоря, Годжо выбрал младшего кузена на эту роль лишь для того, чтобы спасти его от расправы после предательства отца. И теперь он этому рад. Юта смертоноснее даже Нанами. — Мне плевать, — отрезает Годжо. — Это только усугубит ситуацию, — Юта морщит лоб. — Гражданская война никому не поможет. Правая рука должна быть голосом разума, советником и доверенным лицом. Но иногда Годжо хочет просто боевого пса. У массивных дверей своей спальни Годжо тяжело вздыхает: — Чёрт возьми, просто сделай, как я сказал, Юта. Внутри комната огромна. До нелепости огромна, обставлена как покои принца. Раздвижная ширма сёдзи с изображением журавля отделяет основную зону от спальной. В главной комнате — татами на полу и несколько лакированных предметов мебели из красного дерева: приставной столик, низкий стол для чаепитий и письменный столик. Над очагом висит картина с заснеженной крепостью. Годжо распорядился, чтобы его личные слуги доставили Гето сюда и обработали его рану. Самому же ему пришлось выслушивать нытьё отца и старейшин по поводу инцидента с Камо. Это заняло куда больше времени, чем он рассчитывал. Всё это время Годжо нервничал, беспокоясь о Гето. Он не хочет оставлять его одного в этих стенах. Особенно — наедине с отцом. — Малыш, — зовёт Годжо, входя в комнату. Юта молча остаётся у входа. — Я здесь, — отзывается Гето, и голос его звучит… странно. Почему он так говорит? Сердце Годжо учащённо бьётся, когда он раздвигает сёдзи. Увидев Гето, сидящего на краю футона, он застывает без слов. — Это что, особый случай? — нервно смеётся Гето. При движении маленькие колокольчики в его волосах звенят, словно нежный перезвон. У Годжо пересыхает во рту. Обычай мыться и переодеваться при входе в поместье — норма. Сам Годжо принял ванну и облачился в простую серо-голубую юкату с вышитым на спине журавлём в полёте. Но он не ожидал, что Гето нарядят… в это. Вместо юкаты на нём полный комплект кимоно. Тёмно-синий шёлк с белыми цветами и голубями, рассыпанными по подолу и краям широких рукавов. Оби — оранжевый, в тон шнурам колокольчиков, вплетённых в косу. Годжо знал, что у Гето длинные волосы, но теперь, заплетённые, они открыли свою истинную длину — до середины спины. Две ровные чёлки обрамляют его загримированное лицо. Лишь половина — от линии волос до носа — покрыта белилами, остальное сохраняет естественный оттенок кожи. По центру губ проведена алая линия. Крохотный пластырь на ухе ничуть не портит картину. Годжо тошнит. — Кто тебя в это одел? — сквозь зубы цедит он, подходя к Гето. С каждым шагом мысли путаются сильнее. Гето хмурится: — Я подумал, что это слегка слишком, но твоя реакция говорит, что дело серьёзнее? — Это женский наряд… — Да ладно, детка. Ты же знаешь, что одежда не имеет пола. — Я имею в виду… это свадебный наряд… Особый. Родовой. — Свадебный? Точнее — точная копия того, в чём была мать Годжо в день своей свадьбы. Те же узоры, те же детали. Не хватает лишь белого верхнего кимоно, которое надевали после обмена клятвами — с вышитым журавлем на груди, символом принятия в клан. Годжо не видел той церемонии, но помнит фотографии. Все их он сжёг. Уничтожил каждое напоминание о матери — но это кимоно уцелело. — Сатору, — беспокойство в голосе Гето делает его ещё прекраснее. — Что не так? Снять? «Да!» — гремит в мыслях альфы. — Нет, ты чертовски ослепителен. — Годжо тошнит от осознания, насколько он возбуждён этим зрелищем. Гето разодет, как жених. К чёрту прежнюю хозяйку этого кимоно. Это его самые потаённые фантазии, воплощённые в реальности. Человек, которого он любит, с которым хочет прожить всю жизнь — одет, как его собственный жених. Естественно, это его возбуждает. А этот взгляд снизу вверх, слегка склонённая голова, длинные ресницы, трепещущие при каждом моргании… — Он играет с моими воспоминаниями, — сквозь зубы бормочет Годжо. — Это сделано нарочно. — Может, ты наконец объяснишь, что происходит? Годжо разворачивается к выходу. Он убьёт своего отца. Но, резко остановившись, оглядывается на Гето. Что, если с ним что-то случится, пока он будет отсутствовать? Можно оставить Юту, но он всего один. А это одно из самых опасных мест в мире. Всё что угодно может произойти. — Пойдём со мной, — возвращается Годжо и помогает растерянному Гето подняться. — Мы идём к моему отцу. Не смотри ему в глаза. Не… — Не говори, пока не обратятся, не моргай, не дыши, — шутит Гето, пытаясь разрядить обстановку. — Я знаю правила, Сатору. — Я знаю. Просто я… Он напуган. Гето сжимает его руку: — Я понимаю. Но тебе нужно успокоиться. Не позволяй ему вывести тебя из себя. — Ты прав. Годжо был на взводе ещё до того, как они прибыли в поместье. Теперь, оказавшись здесь, он не может блокировать воспоминания. Каждый раз, пересекая двор, он клянётся, что чувствует запах горелой плоти — тот самый, что был в день казни его матери. А теперь Гето одет, как она. Это место — это проклятое поместье — уже сводит его с ума. — Останься вне поля зрения, — говорит Годжо Юте, когда они приближаются к главному залу. — Войдёшь только по моему зову. Юта молча склоняет голову и удаляется. Перед дверьми Гето берёт Годжо за руку и притягивает к себе. — Сатору, прошу, не действуй опрометчиво, — шепчет он. — Я хочу только одного — чтобы мы ушли отсюда вместе. Мне плевать, что они сделают со мной. Я выдержу. Просто убедись, что мы сможем уйти вместе… — Я не позволю никому прикоснуться к тебе — — Пообещай мне. Пожалуйста. Годжо внезапно охватывает желание поцеловать Гето. Он хочет его, несмотря на полную неуместность момента. Это почти инстинкт — пометить Гето прямо сейчас, пока он одет таким образом. Странно, ведь Гето — бета. Даже его инстинкты должны это понимать. Но вторая гендерная принадлежность Гето — лишь часть странности. Годжо уже давно осознаёт, что с его головой не всё в порядке. — Хорошо, — говорит он, целуя костяшки пальцев Гето. — Обещаю, мы уйдём отсюда вместе. Я не взорвусь. В главном зале его отец, кажется, ждёт их. Он стоит перед раздвижными панелями, ведущими в открытую зону отдыха. Ночной воздух неподвижен и удивительно спокоен. Годжо Сатоши, почитаемый глава клана Годжо, — стандартный альфа с белыми волосами до плеч, обычно собранными в низкий хвост чёрной лентой. Высокий, стройный, с широкими плечами. Для мужчины за пятьдесят он в отличной форме и не выглядит на свой возраст, если не считать гусиных лапок вокруг глаз. Его тёмно-синие глаза не идут ни в какое сравнение с пронзительным взглядом Сатору. Было время, когда Сатору был гордостью и радостью отца. Теперь тот его презирает, хотя и старается этого не показывать. — Я думал, вы захотите отдохнуть перед завтрашним днём, — Сатоши поворачивается к ним. На нём чёрные льняные брюки и рубашка с отложным воротником. Длинный тёмно-синий халат свободно лежит на плечах. Завтра встреча с кланом Рёмен по поводу подготовки к войне. Годжо чувствует, что Камо сдадутся, как только поймут, что их план с Инумаки провалился. Сукуна, возможно, положил конец роду Инумаки сегодня. Вряд ли кто-то в ближайшее время осмелится бросить вызов Сукуне или его клану. — Тогда зачем ты одел его во всё это? — Годжо указывает на наряд Гето. — Не похоже на пижаму. Сатоши смотрит на Гето, и Годжо напрягается. Он ненавидит, как отец смотрит на Гето. От этого по коже бегут мурашки. — Я хотел кое-что проверить, — Сатоши медленно оглядывает Гето, затем отводит взгляд. — Теперь, когда я убедился, ты можешь его раздеть. Уверен, ты этого жаждешь. Судя по слухам, ты не можешь держаться от него подальше. — Как давно ты знаешь? — Об этом бете? Уже год. Годжо хочет выстрелить себе в ногу. Он думал, что был осторожен. Сатоши продолжает: — Я ждал, когда тебе наскучит. У тебя ведь короткая концентрация внимания, сынок. — Он подходит к возвышению в комнате, где стоит его буквальный трон власти. Поднимается по ступеням и садится. — Но я понимаю твой интерес. Годжо заслоняет Гето, преграждая отцу обзор. — Сатору говорил тебе, как ты похож на его мать? — Сатоши наклоняется вбок, чтобы лучше видеть Гето. — Гето-сан, верно? Гето кивает. — Это «да» на оба моих вопроса? Гето снова кивает. Сатоши улыбается. Ему явно нравится страх Гето: — Он всегда такой тихий? С такими-то губами… — Хватит! — Годжо кричит. Он больше не может это терпеть. — Я знаю, что ты затеял. Ты играешь с моей головой. Ты наказываешь меня за то, что она со мной сделала! — Не лучшая тема для разговора при гостях, Сатору. Уверен, вы оба устали. Отправляйтесь на покой. — Нет, мы не остаёмся. Я вернусь завтра для встречи. — Я всего лишь пытался сделать твоему возлюбленному хороший приём, а ты упорно этому мешаешь. Мне просто хотелось посмотреть, подойдёт ли он тебе в качестве пары. Годжо ни на секунду не верит, что отец привёл Гето сюда по какой-то иной причине, кроме как чтобы позлорадствовать. Отец прекрасно знает — уже одно то, что Гето бета, делает его неподходящим в глазах клана. Сатоши продолжает, его голубые глаза спокойны: — Должен признать, он довольно мил в этом кимоно. А для меня это о многом говорит. Обычно я не нахожу привлекательности в бетах, особенно мужского пола… но этот… В нём есть что-то особенное. — Он задумчиво мычит. — Гето-сан, сколько у тебя было сексуальных партнёров? — Всё, хватит! — Годжо грубо хватает Гето за запястье и тащит его к выходу. Но Гето спотыкается о подол кимоно. Он пытается дёрнуть Годжо за руку, чтобы привлечь внимание, но тот слишком поглощён своим гневом. В результате Гето падает на пол, и кимоно слегка сползает с его плеч. — Чёрт, малыш, прости… — Гето-сан, как часто у тебя бывают течки? — невозмутимо продолжает допрос Сатоши, его взгляд теперь прикован к обнажённым плечам Гето, в глазах читается хищный интерес. — О, простите. У тебя же их не бывает. — Он делает вид, что расстроен. — Как же ты подаришь моему сыну наследника, Гето-сан? Как ты собираешься удовлетворять элитного альфу вроде него? Ты выглядишь прекрасным женихом, но под всем этим шёлком… — Да пошёл ты! — кричит Годжо, забыв и о помощи Гето, и о своём обещании сохранять хладнокровие. — Пошёл ты со всей этой никем непрошенной проверкой! Сугуру идеален таким, какой он есть! — Вы двое обращаетесь друг к другу по имени? Годжо раздражённо вздыхает. Он продолжает сегодня лажать. Это новый рекорд. — Да, так и есть. И что скажешь? — Что одно его существование мешает планам клана на долголетие, — говорит Сатоши тем же спокойным тоном. — Ты же знаешь, как мы боремся с помехами… — А ты знаешь, что я делаю с теми, кто прикасается к тому, что принадлежит мне! Годжо подходит ближе к помосту, снимая очки, чтобы отец видел, насколько он серьёзно настроен: — Убей Сугуру, и я убью тебя, а после и себя. — Он улыбается, видя, как глаза отца расширяются. — И если он умрёт из-за какой-нибудь жуткой аварии или ещё какой-нибудь причины, я убью себя, как только увижу его труп! Мне плевать, даже если он умрёт от укуса чёртовой пчелы через два-три года — я не собираюсь жить в мире, где его не будет. Так что имей это в виду, придурок! Годжо возвращается к Гето, всё ещё стоящему на коленях на полу со склонённой головой. Он помогает ему встать. — Извини. Ты в порядке? Гето ошеломлённо кивает. Его глаза полны слёз и смотрят вдаль. Он явно не в порядке. — Мы уходим. — Мне всё равно, оставишь ли ты его себе, — говорит Сатоши, выходя из комнаты. — Но тебе нужно срочно жениться, Сатору. На омеге. Пора тебе перестать играть в отношения с этим бетой, с лицом твоей матери и стать тем, кто возглавит этот клан! Годжо резко поворачивает голову. Гето пытается его остановить, но Годжо не может оставить это без внимания. — Я так и знал! — говорит Годжо. — Ты всё ещё злишься на меня за то, что она сделала. Я не просил её ложиться ко мне в постель! Это насилие! — Омега не может изнасиловать альфу. Ты соблазнил мою пару, свою собственную мать, и увёл её у меня. А теперь притворяешься влюблённым в этого бету. И из-за чего? Из-за того, что у него тёмные глаза и такие же волосы, как у твоей матери? Ты болен, Сатору. Всегда был таким. Пологаю, даже элитный альфа не может быть идеальным. — Я никогда не хотел её визитов. Никогда не хотел, чтобы это произошло! И Гето его привлекает, не из-за схожести с матерью! Он не настолько извращенец. Отчасти его тянуло к Гето из-за волос и слегка женственного лица, но Годжо это просто нравится. Отец пытается им манипулировать. Он пытается выставить Годжо злодеем во всей этой истории, хотя тот им не является. Однако та детская часть его натуры, которая не уходит, как бы он ни старался от нее избавиться, поднимает свою уродливую голову. Годжо ломается. — Почему… почему ты просто не можешь этого понять? — спрашивает он отца со слезами на глазах. — Я никогда не хотел, чтобы это случилось. Я никогда не хотел этого… Сатоши отводит взгляд: — Забирай эту бету домой и возвращайся в комплекс. У нас есть дела. На этом он замолкает. Открыться, только чтобы получить плевок в лицо — Годжо тошнит от унижения. Он не понимает, почему снова и снова пытается достучаться до отца. Это всегда заканчивается одинаково. Он берёт Гето за руку, и они уходят. Вернувшись в комнату, Годжо нервно шагает по помещению, пока слуги помогают Гето переодеться. Сам он уже сменил одежду — теперь на нем тёмный лён, почти как у отца. Гето достается серый льняной комплект: рубашка и брюки. Годжо слишком торопится покинуть поместье, чтобы ждать, пока с Гето снимут макияж и расплетут волосы. — Юта, — зовет он, пересекая двор. Призрачный запах горелой плоти он упорно игнорирует. Из теней моментально появляется Юта. Весь в черном, с мечом за спиной — настоящая тень. Годжо приказывает отвезти их обратно в город. Они садятся в один из многочисленных седанов клана. Пока Юта ведет машину, Годжо и Гето молчат всю двухчасовую дорогу. Годжо погружен в мысли. Он в ярости, но странным образом чувствует и облегчение. Теперь отец знает: его угроза — не пустые слова. Если они тронут Гето, клан потеряет своего драгоценного элитного альфу. Шансы родить нового элитного альфу в семье, где это и раньше было редкостью, ничтожны. Значит, Гето в безопасности. Это должно радовать, но Годжо чувствует: их отношения все равно пострадают. Между ними уже натянуто неловкое молчание.

***

— Прости за всё это, — говорит Годжо, когда они оказываются в квартире Гето. Гето качает головой: — Всё в порядке. — Он заходит в спальню, и Годжо следует за ним. — Я не ожидал радушного приёма. — К чёрту моего отца. К чёрту мой клан. Они ничего не понимают. — Зачем ты сказал это? — Гето садится на край кровати, касаясь кончика своей косы. — О том, что убьёшь себя… Чёрт, он надеялся, что Гето не станет поднимать эту тему. Он говорил искренне, но не хотел, чтобы Гето это слышал. И без того достаточно стыдно. Годжо решает отшутиться: — Просто хотел вывести его из себя. Они почти признались друг другу в чувствах во время мини-отпуска на прошлых выходных, хоть и не произнесли «я люблю тебя». Но затем Годжо снова начал убегать от эмоций, пытаясь (безуспешно) скрыть, как много для него значит Гето. — Всё равно это не имеет значения, — тихо говорит Гето, глядя в пол. — Мне противно соглашаться с этим ублюдком, но… Сатору, во что мы вообще играем? Годжо подходит к кровати и опускается перед ним на колени: — О чём ты? — Он берёт Гето за руку. На запястье Гето — синяк от его грубого захвата в поместье. Годжо целует его и шепчет «прости». Мерзкое чувство — осознавать, как бездумно он вёл себя там. Гето игнорирует синяк, возвращаясь к сути: — Четыре года в каком-то… подвешенном состоянии. Ради чего? У нас ведь нет будущего. — Малыш… — Прости. Ты и так перегружен. Обсудим это позже. Годжо касается подбородка Гето, пытаясь поднять его лицо, но тот упрямо отворачивается, скрывая слёзы, которые Годжо уже учуял. — Иди домой, Сатору, — голос Гето подозрительно ровный для плачущего человека. — И не позволяй отцу убедить тебя, что в случившемся с матерью была твоя вина. Он ошибается, и ты знаешь это. Разберись с делами в поместье. Я буду здесь, когда ты закончишь. — Мы можем поговорить сейчас. Я вижу, как это тебя гнетёт. — Годжо настаивает, потому что должен контролировать ситуацию. Любую ситуацию. — Я здесь. Я слушаю. Просто скажи мне… Гето поднимает на него взгляд, и слезы размазывают тональный на его щеках. — Пожалуйста, просто оставь меня сейчас. Нам обоим это нужно. Но Годжо не хочет давать ему пространство. Он хочет уйти, зная, что между ними всё в порядке. Без этой уверенности он не сможет функционировать. Хотя он знает, как Гето ненавидит, когда на него давят, Годжо продолжает настаивать. — Ты переживаешь, что будет, когда я женюсь, да? — Годжо бьёт наугад. — Я всё равно буду заботиться о тебе. Тебе никогда ни в чём не будет недостатка… — Ты правда так думаешь обо мне? — Гето резко вырывает руку и встаёт с кровати. — Что я терплю твои капризы только из-за крыши над головой? — Он заходит в ванную, резко включая свет. — Я не хочу это обсуждать после всего, что произошло с твоим жутким отцом. Просто уйди. Годжо следует за ним: — Я не это имел в виду, Сугуру. Ты же знаешь, как много ты для меня значишь. — Но не настолько, чтобы просто оставить меня в покое, когда я прошу? Уже почти пять утра. Я просто хочу спать. — Я не уйду, пока не буду уверен, что между нами всё хорошо. Гето достаёт пенку для умывания и начинает агрессивно тереть лицо: — Разве между нами не всегда «всё хорошо»? Ты пропадаешь на недели, а потом возвращаешься, будто так и надо. Так что делай, как обычно. — Чёрт, ты же знаешь, почему я держался на расстоянии. Но теперь всё изменится — отец уже в курсе. — И что, мы будем продолжать трахаться и притворяться влюблёнными до твоей свадьбы? — Гето давит на тюбик так, будто хочет его раздавить. — Или продолжим, даже когда у тебя появятся жена и дети в поместье? — Притворяться? О чём ты, чёрт возьми? — Все эти «детка» и слащавые речи… Я реально верил, что ты это чувствуешь. Но выходит, я просто способ досадить твоему отцу? Это бунт? Годжо хмурится, ярость нарастает с каждой секундой: — Ты серьёзно сейчас, Сугуру? Не может быть, чтобы ты действительно так думал! — А что ещё мне думать? Ты ведёшь себя, как влюблённый, но при этом спокойно трахаешь других, когда я даже представить не могу кого-то ещё в своей постели! Если для тебя это нормально, значит, мы по-разному любим! — Его голос дрожит от слёз. — Я делал вид, что мне всё равно, потому что… мы никогда не были официальны. Но ты действительно не замечал, как мне больно? — Ты никогда не просил меня остаться… Гето начинает срывать колокольчики с волос. — Ты игнорируешь мои намёки, когда я говорю прямо — тоже пропускаешь мимо ушей, — его пальцы запутываются в волосах от резких движений. — Главный герой Сатору видит и слышит только то, что ему выгодно! — Давай я помогу… — Отвали! — Гето кричит. Но Годжо не отваливает. Теперь, когда всё вылезло наружу, он не может просто уйти. — У меня есть проблемы, я не отрицаю. Но ты тоже далёк от идеала, Сугуру, — Годжо знает, что лучше замолчать, но не может. — Почему Зенин Наоя знает про твоё уродливое тату на боку? И кто эти близняшки в Кавасаки? У тебя, выходит, целая жизнь, в которой мне нет места! — Сукин ты сын… — Гето широко раскрывает глаза. — Ты… следил за мной? — Он хватает первый попавшийся флакон и швыряет в Годжо. — Мудак! Годжо легко уклоняется от летящего средства для умывания. — Когда ты собирался сказать, что трахался с Наоя? — Трахал я его или нет — не твоё дело! Как и мои дочери! — Он швыряет ещё один флакон. — Невероятно! — Твои дочери? — Годжо снова уворачивается. — Значит, они твои? Кто их мать? Вы до сих пор вместе? Гето выбегает из ванной, толкая Годжо так сильно, что тот пошатывается. Но это не останавливает Годжо — он следует за ним. — Всё, хватит, — Гето достаёт из шкафа вещи и начинает запихивать их в сумку. — Наши отношения окончены. Я с меня хватит! Годжо охватывает паника. Страх сжимает горло, перекрывая дыхание. Всё пошло не так. — Ты никуда не уйдёшь, — сначала он говорит спокойно. Заходит в гардеробную, вырывает сумку у Гето и швыряет её на пол. — Прекрати это! — Мне не нужны эти вещи. Не проблема. Гето разворачивается к выходу, и Годжо хватает его за руку. В такие моменты, когда эмоции зашкаливают, Годжо забывает о своей силе. О той звериной части себя, что жаждет доминировать. Он резко дёргает Гето назад. Естественно, Гето не позволит обращаться с собой так. Он резко разворачивается и сильно толкает Годжо. Гето вырывается и бросается прочь из гардеробной, пытаясь создать дистанцию. В сознании Годжо это выглядит, как добыча, пытающаяся сбежать. И это только разжигает в нем охотничий инстинкт. Годжо практически сбивает Гето с ног, прижимая его к полу спальни. Спокойствие исчезло. Как он может оставаться спокойным, когда его мир рушится? — Я сказал, ты никуда не уходишь, — сквозь зубы цедит Годжо, с трудом прижимая руки Гето к полу над его головой. — Ты не имеешь права бросать меня, Сугуру! — Его голос переходит в рык. — Отпусти! — Гето кричит, пытаясь вырваться. — Ты делаешь мне больно! Ему почти удается подняться, но… Годжо хватает его сзади, вжимая спину Гето в ковер. — Детка, прошу, не уходи, — в голосе Годжо отчаянная мольба. Он сжимает объятия еще сильнее. — Я виноват, ладно? Ненавидь меня — мне плевать. Я люблю тебя, пожалуйста, не уходи! Гето перестает бороться. Его тело сотрясают громкие, неконтролируемые рыдания. Годжо ошеломлен — он никогда не видел Гето таким. — Я тоже люблю тебя, Сатору… но мы не можем продолжать это… я больше не выдержу… — Ты… тоже любишь меня? — Да, ебаный ты псих! Люблю, но какая теперь разница?! Годжо не спорит насчет «психа», но остальное игнорировать не может. — Разница огромна! Если мы любим друг друга, зачем ты убегаешь? — Я не могу дать тебе то, что тебе нужно, — голос Гето звучит сокрушенно. — Я не могу быть с тобой во время твоих гонов, не смогу родить тебе детей… я просто не принадлежу твоему миру. Твоему клану. Я здесь чужой… Это во всем виноват отец. Его спектакль ударил по самооценке Гето. За все годы знакомства Годжо никогда не видел его неуверенным в своей второй гендерной принадлежности. По крайней мере, внешне. — Сугуру, ты идеален для меня. — Годжо целует макушку Гето. Его волосы спутаны от колокольчиков и полурасплетенной косы, но это не останавливает Годжо. — Я люблю тебя таким, какой ты есть. Я схожу по тебе с ума… В прямом смысле. Годжо почувствовал тошноту, осознав, что только что силой удерживал Гето. Его сознание было пустым — он совершенно не контролировал себя и из-за этого причинил боль человеку, которого любит. Чем он лучше своего отца-тирана? — Дело не только в этом, — Гето вытирает слёзы. — Две маленькие души зависят от меня, и пришло время быть с ними. Сердце Годжо сжимается. Нет, этого не может быть. Он не допустит. — Мы можем жить все вместе! — он цепляется за последнюю соломинку. — Купим большой дом в хорошем районе. Будем растить девочек вмес… — Я не хочу, чтобы они даже близко знали этот мир. Поэтому и скрывал их от тебя. — Гето качает головой. — Ты и понятия не имеешь, как растить детей. Хватит удерживать меня. Я принял это решение ещё несколько дней назад, Сатору. Годжо чувствует, будто его сердце разрывают на части. В горле стоит ком, а в голове — туман. — Сугуру… — Может, в следующей жизни я рожусь омегой, и тогда мы будем вместе, — горько усмехается Гето. — Я так старался не любить тебя. Ты контролирующий, и иногда ты меня по-настоящему пугаешь. Но я люблю твою безумную натуру до боли. До физической боли. Я никогда никого не любил. И меня никто по-настоящему не любил… Годжо ослабляет хватку, позволяя Гето перевернуться на спину. Его глаза красные и опухшие — и он всё ещё прекрасен. Сердце Годжо разрывается. — Я знаю, что ты любишь меня, Сатору. Ты странно это показываешь, но я знаю. Тогда я просто испугался. Взгляд твоего отца… Мужчины смотрят на меня так всю жизнь… Я знаю, о чём он думал. И знаю, что делал это специально, чтобы задеть тебя. Годжо наклоняется и начинает целовать лицо Гето: — Он не посмеет к тебе прикоснуться. Я убью его. Убью всю свою семью ради тебя. — Я знаю. Я не боюсь твоего отца. Я просто… устал так жить. Это съедало меня изнутри. Я люблю тебя и хочу быть с тобой, но их я люблю больше. Они нуждаются во мне, Сатору. Больше, чем ты. — И… это всё? На этом наша история заканчивается? — голос Годжо звучит сломанно, как никогда прежде. Гето медленно кивает, и его глаза снова наполняются слезами. — Прости, — его губы дрожат. — Я знаю, ты готов бросить вызов своему клану ради меня, и это больше, чем я, пожалуй, заслуживаю. Но… приятно знать, что ты любишь меня, даже несмотря на то, что я бета. Однако избавиться от клана — лишь малая часть всех проблем в наших отношениях, и ты это понимаешь. Годжо опускает голову на плечо Гето и плачет. — Я слишком долго тянул. — Он сжимает кулаки в ткани рубашки Гето, рыдая, как ребёнок. — Мне нужно было сказать, что люблю тебя, с самой первой секунды, как почувствовал это. — Мы оба облажались. Наше общение всегда было… неидеальным. Чёрт, как же больно. Больнее, чем Годжо мог себе представить. Это и есть любовь? Чувство, будто тебя бьют ногами по животу. Одна только мысль о жизни без Гето заставляет его хотеть выколоть себе глаза. Он не может этого принять. Но даже Годжо вынужден признать: их отношения достигли токсичного уровня. Неужели он собирается запереть Гето, чтобы тот не ушёл, как какой-то жалкий неудачник? Это не выход. Как бы ни было больно, будто от него отрывают часть души, он не может превратиться в абьюзера. Не может стать своим отцом. — Я не хочу отпускать тебя… но знаю, что ты хочешь быть с ними. — Годжо задумывается: может, в этом и есть настоящая любовь? — Иди к ним, Сугуру. Я всё равно буду любить тебя, даже если ты не будешь рядом. Но больше не стану тебя удерживать. Отпустить человека, потому что так будет лучше для него — это и есть любовь? — Спасибо, Сатору. — Гето обнимает его и целует в щёку. — Спасибо. — Всё для тебя, детка. Досадно, что только расставание заставило их наконец открыться. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

***

— Что случилось? — Это я должен у тебя спросить, — тихо отвечает Мегуми, не поворачиваясь. Он сидит на деревянной веранде по ту сторону раздвижной двери, отделяющей спальную зону от сада. Солнечный свет окутывает его силуэт, делая похожим на мираж. Но чистый, ничем не заглушенный аромат Мегуми ощущается совершенно явственно. По простому белому кимоно на Мегуми Сукуна понимает — старейшина провела осмотр. Вот почему его запах больше не подавляется. Они наверняка вывели лекарство из его организма. Технически старейшина приходится Сукуне бабушкой, но родственной связи между ними никогда не существовало. Он осматривает себя — руки и бок перевязаны. Тело ноет, голова раскалывается. Удивительно, но он помнит большую часть прошлой ночи. Обычно после гона всё расплывается, и он может восстановить лишь обрывки событий до и после. Но в этот раз всё иначе. Сукуна задаётся вопросом — почему? В памяти всплывает лицо Хиёри, и в глазах резко печёт. Вряд ли он когда-нибудь сможет это забыть. Теперь его будут преследовать два призрака — Ураумэ и она. Даже разорвав связь, он знает: Хиёри останется с ним, как осталась Ураумэ. А Ураумэ даже не была его парой. — Что они сказали во время осмотра? — Сукуна стискивает зубы. Внутри он проклинает себя за то, что допустил это. — Прости, Мегуми. Тебя не должны были сюда привозить. Мегуми поворачивается. Его зелёные глаза потухшие, с тёмными кругами под ними. Всё его существо излучает безразличие. О нет, мрачно думает Сукуна. Они добрались и до Мегуми. Они — это место. — Первый осмотр длился несколько часов. Большую часть я не помню, — говорит Мегуми. — Второй был сегодня утром. — Как долго я был без сознания? — Больше суток. Чёрт. За это время могло произойти что угодно. С Мегуми могли сделать что угодно. Сукуна пытается подняться с футона, чтобы подойти к нему, но тело не слушается. Он с трудом шевелится. — Тебе нужно отдыхать, Сукуна. — Я уже отдохнул. Мне нужно узнать, что они сделали с телом Хиёри. — Он знает: клан попытается исследовать её останки, чтобы найти новые способы выявления чистых омег. — И мне нужно вытащить тебя отсюда. — Хиёри… это та омега, с которой ты провёл свой гон? Та, которую ты пометил? Верно. Мегуми был в поместье, когда Сукуна выносил Хиёри. Сукуна недоумевает, о чём вообще думал Годжо, приведя Мегуми и Гето. Зная его, тот был слишком самоуверен и полагал, что успеет спрятать их до появления членов кланов. — А Ураумэ… это ещё одна омега, с которой ты проводишь гоны? — Мегуми говорит всё тем же бесстрастным тоном. — Откуда ты знаешь об Ураумэ? — Сукуна резко хмурится. — Кто тебе сказал это имя? Неужели отец упомянул Ураумэ, чтобы сломать Мегуми? Нет, это не его стиль. Такое мог бы провернуть только отец Годжо. — Ты звал Ураумэ, когда трахал меня в пятницу. — Мегуми выглядит так, будто вот-вот заплачет, но сдерживается. — А потом провёл гон с другой омегой и пометил её. Скажи честно… что я для тебя? Сукуна не помнит, чтобы звал Ураумэ. Он лишь на мгновение вспомнил о нём, прежде чем мысли полностью захватил Мегуми. Должно быть, поэтому Мегуми был так расстроен. Впрочем, Сукуна понимает, почему это могло задеть. Но Мегуми всё неправильно истолковал. Он говорит ему об этом. — Тогда кто они? И почему ты не отвечаешь на мой вопрос? Что я для тебя? — Что происходило во время осмотров? — вместо ответа спрашивает Сукуна. Ему нужно знать, к какому выводу пришла старейшина. Если Мегуми «провалил» осмотр, это означает его смерть. Но раз он здесь, в личных покоях Сукуны, это может значить только одно… Мегуми резко отводит взгляд: — Я наполовину Зенин, чистый омега… и наш союз одобрен. Наполовину Зенин? Да ещё и чистый омега? Все это время Сукуна находился рядом с Мегуми и даже не догадывался. — Как давно ты знал о своём происхождении? — Узнал только сейчас. Оказывается, они могут выяснить такое за несколько часов. Я думал, нужны дни. — У них есть архаичный, но стопроцентно точный метод. Сукуна не верит своим ушам. Он всегда считал зелёные глаза Мегуми уникальными, но не связывал его с кланом Зенин — был уверен, что, знай они о его существовании, уже вцепились бы в него когтями. Но раз Мегуми лишь наполовину Зенин, он для них не так важен. Клан Зенин помешан на чистоте крови. В городе полно их бастардов, но клан относится к ним как к мусору, используя в бандитских разборках или других грязных делах. Если Сукуна не женится на Мегуми и не пометит его, Зенин заберут его и сделают наложником для своего садистского наследника — Наои. А тот, зная его, всё равно будет считать Мегуми своей собственностью, даже если его уже пометят. Наоя плевать хотел на то, что другие альфы называют «объедками». Он непредсказуем. — Чёрт! — Сукуна сжимает кулаки, заставляя своё измождённое тело подняться. — Я должен это исправить. Ты не станешь частью этого клана, Мегуми. Я не позволю. Сукуна должен найти способ уберечь Мегуми как от своего клана, так и от клана Зенинов. У него есть несколько вариантов. Мегуми придется покинуть Токио, возможно, даже страну, но он будет в безопасности — это главное. — Так вот что я для тебя… просто тело для утех, — Мегуми всхлипывает. — Я действительно думал, что эта новость обрадует тебя. Что ты наконец увидишь, что я достоин тебя. Но ты ясно даёшь понять, что твой интерес ограничивается только моей плотью! Сукуна, шатаясь, подходит к Мегуми и садится рядом, морщась от боли. — Чёрт возьми, Мегуми, все не так— Мегуми бьет его с такой силой, что Сукуна на секунду теряет сознание. Во рту появляется вкус крови. — Пошел ты, Сукуна! — Мегуми орет, толкая его и продолжая бить. — Я ненавижу тебя! Лучше бы мы никогда не встретились! Сукуна хватает его за руки, останавливая атаку. Чёрт, он и не подозревал, что Мегуми может так бить. — Ты совсем с ума сошел?! — рычит Сукуна, переворачивая их так, чтобы оказаться сверху. — Дай мне хоть слово сказать, прежде чем взрываться! — Недели… нет, годы! Годы я терпел твоё дерьмо! Ты настоящий ублюдок, и мне надоело! — Именно поэтому я пытаюсь все исправить и вытащить тебя из этого ада! Мегуми вырывается, бьёт коленями по бёдрам и животу, пытается ударить в пах, но Сукуна блокирует его. Он мог бы просто отшвырнуть его. Чёрт, он мог бы сделать куда хуже, но как бы зол он ни был, Сукуна никогда не ударит Мегуми в ответ. — Иди трахайся с Ураумэ и оставь меня в покое! Я больше не хочу тебя видеть! — И как я должен трахаться с грёбанным трупом?! — Сукуна не хотел так называть Ураумэ. Но его бесит это имя. — Он мёртв, Мегуми! Хиёри мертва! Каждая омега, которая проводит со мной цикл спаривания, кончает так, и ты ещё спрашивашь, почему я пытаюсь это исправить?! Мегуми замирает. — Ураумэ… он? И он мертв? — Его глаза красные, заплаканные, он выглядит как несчастный щенок. — Что случилось? — Он покончил с собой четырнадцать лет назад, после того как я вошёл в его гнездо во время течки. — Ты… изнасиловал его… — Мегуми хмурится, и Сукуна ждет новой волны упреков, но вместо этого он снова начинает плакать. — Четырнадцать лет назад… тебе было двенадцать… Сукуна закрывает глаза, слишком стыдно смотреть на Мегуми. — Мой отец хотел убедиться, что моё семя приживётся и даст плоды. — Он заставил тебя войти туда? Сукуна… тебя тоже изнасиловали. — Альф не насилуют, Мегуми. — Ты сам хотел войти в гнездо Ураумэ? Сукуна тогда даже не понимал, что происходит. В ту ночь отец ничего не объяснил — просто пришел в его комнату и велел следовать за ним. И Сукуна, как глупый ребенок, послушался. Нет, он не хотел этого. Он помнит, как плакал после, чувствуя себя использованным. Но это не было изнасилованием. Жертвой здесь был только Ураумэ. — Ты тоже жертва, — Мегуми высвобождает руки и мягко касается лица Сукуны. — Поэтому ты избегал мужчин-омег? Из-за травмы? Сукуна отворачивается. Взгляд Мегуми, его прикосновения, сам тон голоса — всё это словно пропитано жалостью. А он не заслуживает жалости. И не хочет её. Лучше бы Мегуми продолжил орать и бить его — эта нежная возня вызывает тошноту. — Ураумэ забеременел, — Сукуна надеется: чем больше он расскажет, тем меньше Мегуми будет его жалеть. Лучше ненависть, чем снисхождение. — Я оплодотворил его против воли, и он покончил с собой, чувствуя себя осквернённым. — Мне так жаль, Сукуна. Я думал о тебе самое худшее. Решил, что ты любил Ураумэ… когда ты произнёс его имя, ты изменился, и секс стал… другим. Более страстным, и… — Ты вообще слышал, что я сказал? Я изнасиловал Ураумэ и заставил его вынашивать моего ребёнка. Он убил себя, лишь бы сбежать от меня! Мегуми хмурится: — Твой отец загнал вас обоих в эту ситуацию. Сукуна, ты был ребёнком. Если кто и виноват — так это он. — Но я всё равно был элитным альфой. Как и сейчас с Хиёри — я пометил её против её воли. — Что случилось с ней? — Я убил её, — он следит за реакцией Мегуми. — Провёл с ней гон, случайно пометил и убил, чтобы исправить свою ошибку. — Говори правду. — Глаза Мегуми мягкие, открытые, а его незаметно выделяющийся успокаивающий аромат помогает Сукуне расслабиться. Может, он делает это намеренно. — То, как ты вынес её тело из поместья… это не поступок жестокого человека, Сукуна. В горле встаёт ком. Сукуна пытается сглотнуть, но это лишь заставляет сдержанные слёзы хлынуть наружу. И, словно этого мало, Мегуми нежно вытирает его лицо. Сукуна хочет сбежать. Спрятаться. Исчезнуть. Но больше нельзя убегать. Да и какой в этом смысл? Сукуна решает рассказать Мегуми всю правду о ситуации с Хиёри — от начала до конца, без прикрас, без попыток выставить себя героем или монстром. Просто факты. — Я не хотел убивать её, — его голос дрожит. — Но я знал… что никогда не смогу испытывать к ней то, что чувствую к тебе. Она страдала всю жизнь. Она просила покоя, и я дал ей это. Мегуми лежит, прижавшись к груди Сукуны, его тело сотрясают рыдания. — Как они могли так поступить с ней? С тобой? Что не так с этими людьми? — Они не считают нас людьми, Мегуми. — Под «нами» он подразумевает и его тоже. — Наша ценность для них определяется только тем, что мы можем им дать. Мы инструменты. — Тобой дважды воспользовались. Заставляли вступать в связь с омегами, которые потом молили о смерти. Боже, теперь я понимаю, почему ты не хочешь быть со мной. — Я хочу быть с тобой. Просто не хочу, чтобы ты оказался втянут в эти семьи. В этом разница. — Но с нами всё может быть иначе? Твой клан одобрил наш союз. Ничто не мешает нам быть вместе. Если бы всё было так просто… Сукуна проводит рукой по волосам Мегуми. — Посмотри на меня. Мегуми поднимает глаза. — Ты думаешь, что раз ты связан с благородным родом и чистый омега, то они станут ценить тебя, — каждое слово Сукуны звучит чётко. — Будут. Но не так, как ты хочешь. Ты никогда не знал родителей, никогда не чувствовал, что принадлежишь кому-то. Но этот путь не даст тебе того, чего ты ищешь. — Дело не только в этом! Я хочу быть с тобой… — Мегуми… — И ты хочешь быть со мной. Нас останавливают только твои страхи. — После всего, что я рассказал, ты действительно можешь меня винить? Мегуми качает головой. — Нет, никогда. Но я думаю, нам будет лучше бороться вместе, чем страдать по отдельности. — Он прикасается к лицу Сукуны, заставляя того смотреть ему в глаза. — Ты думаешь, я просто буду сидеть сложа руки, пока ты один сражаешься с ними? Мы сильнее вместе. Просто перестань всё тянуть на себе и иногда опирайся на меня! — Ты так отчаянно хочешь принадлежать кому-то? — Я человек, который знает, чего хочет. Ты такой же, но постоянно с этим борешься. Ты наказываешь себя за то, что было вне твоего контроля. — Глаза Мегуми горят решимостью. — Тебе не надоело позволять своей семье побеждать? Ты будешь и дальше отказываться от того, чего хочешь, из-за страха перед ними? С каких пор Рёмен Сукуна ведёт себя как трус? Сукуна ненавидит, насколько Мегуми прав. Ненавидит, когда его читают как открытую книгу. — И что ты предлагаешь? — язвительно спрашивает он. — Думаешь, если я признаю тебя своей парой, моя жизнь волшебным образом наладится? Он знает, что так и будет, но не признается в этом. — Да, — уверенно отвечает Мегуми. — Потому что у тебя наконец будет партнёр, готовый на всё ради нашего счастья. Да, я не знал своих родителей, и мне сложно сближаться с людьми. Но именно поэтому я точно знаю, когда человек должен быть в моей жизни… Он объясняет, что так он чувствовал с Юдзи, Гето и Кугисаки. И именно так он чувствует с Сукуной. — Я никогда никого и ничего не хотел так сильно, как тебя, Мегуми. Признание, сделанное на трезвую голову, звучит особенно искренне. — Но я лучше проживу без тебя, чем позволю этому клану заполучить тебя. — Не позволяй им заполучить меня, — Мегуми мягко целует его в щёку. — А я не позволю им снова воспользоваться тобой или причинить тебе боль. Его взгляд становится пронзительным: — Сукуна… насколько сильно ты ненавидишь своего отца? Вопрос застаёт врасплох. Настолько прямой. — У меня есть фантазии… как я убиваю его… Он признавался в этом только Годжо и Юдзи. Возможно, обмолвился своему правой руке. — Фантазии, как я сжигаю это поместье дотла. — Это красивое место. Жаль его уничтожать, — на губах Мегуми играет ухмылка. — Давай просто «почистим» его, когда придём к власти. Чёрт, сейчас Мегуми невероятно сексуален. Его слова рисуют будущее, о котором Сукуна никогда не смел мечтать. Всё это время он думал, что должен защищать Мегуми от этого мира — своего клана. Считал его хрупким. Но, как выясняется, Мегуми продолжает удивлять. — Вот почему я не могу насытиться тобой, — Сукуна обнимает его. — Иногда мне кажется, что ты создан для меня. Ты достаточно безумен. — Прости, что раньше не понимал тебя. То, что сделал твой отец, было ужасно. То, что сделал клан Инумаки — тоже. — Но и я вёл себя не лучшим образом. Всё это время я просто хотел защитить тебя. Прости за то, как я обращался с тобой. — Если мы хотим изменить что-то здесь, мы должны быть единой командой. Никаких секретов, никаких недоговорок. Если в наших отношениях будут трещины, враги используют это против нас. Мегуми имеет в виду, что враги Сукуны — теперь и его враги. Он уже ведёт себя как настоящая «невеста-якудзы». Как будто создан для этого. Сукуна никогда не задумывался, что их союз может стать партнёрством, где они вместе строят планы и интригуют. С другой стороны, его никогда не привлекала мысль о партнёре, который только рожает детей и позволяет ему всё, что только заблагорассудится. И очевидно, что Мегуми на такое не согласится. Так что это идеально. — Ты уверен, что хочешь этого, Мегуми? — спрашивает Сукуна. Это не игра. Ставки стали слишком высоки. — Я начинаю думать, что проклят… — В этот раз всё иначе, — успокаивает его Мегуми. — Мы оба этого хотим. И твой клан думает, что дергает за ниточки, но на самом деле играет нам на руку. Они будут вместе — и в то же время будут методично разрушать саму систему, сломавшую столько жизней, включая жизни Сукуны, Ураумэ и Хиёри. Сукуна честно не может придумать более идеального исхода. Но он должен быть уверен, что Мегуми полностью осознаёт, во что ввязывается. Их план не будет лёгким, и осуществится он не за один день. Им нужно играть осторожно, потому что на кону — жизнь. И речь не только о его клане. Другие кланы так же беспощадны — особенно Зенины. Уличные войны грязны, и никто не находится в безопасности. Для этих людей нет ничего святого. В этом мире абсолютны только власть и деньги. Один неверный шаг — и можно потерять не только свою жизнь, но и жизни тех, кто дорог. Сукуна объясняет всё это Мегуми так честно, как только может. Без прикрас, без обещаний, что сможет защитить его от всего. История с кланом Инумаки стала болезненным напоминанием — он не всегда может защитить даже себя. Но это не значит, что он не попытается. Сукуна убьёт любого, кто встанет у них на пути. Ответ Мегуми прост: — Мы все когда-нибудь умрём. Лучше прожить так, как хотим, пока есть возможность. И на этом всё… Скоро они встретятся со старейшиной и отцом, чтобы начать подготовку к свадьбе. Зная свой клан, они будут женаты уже через неделю. Клан Зенинов получит уведомление и предложение о выкупе — из уважения. Но если они захотят развязать войну, чтобы заполучить Мегуми для психа Наои, Сукуна пойдёт на войну. Всё просто. Клан Камо уже прислал предложение о перемирии, умоляя о прекращении огня — так что одной проблемой меньше. Хотя Сукуна хочет продолжить войну — он всё ещё в ярости из-за ситуации с Хиёри. Но иногда месть — это блюдо, которое подают холодным. Сукуна поручает своей правой руке — сводному брату Чосо — найти, где клан удерживает тело Хиёри, и обеспечить ей достойные похороны в недоступном для них месте. Где-нибудь под цветущей сакурой. Юджи приедет сегодня позже, чтобы «промыть Сукуне голову» — и это идеально. Ведь ему понадобится помощь брата — помощь обоих братьев — в том, что предстоит. Заговор требует надёжных союзников, а Годжо уже в игре. Им нужно будет привлечь ещё несколько человек, но на это есть время. А пока Сукуна хочет насладиться моментом со своим будущим супругом. — Мне тоже нужно будет сделать тату? — спрашивает Мегуми позже, когда они устроились на футоне. — Такую же, как у тебя? — Да, но поменьше. Ты сможешь выбрать место. — Нам придётся жить здесь, в поместье? — Только когда я стану главой клана. — Сукуна, если честно, вообще не хочет здесь жить. — Я не уступлю отцу, не обеспечив нам безопасность. У нас… есть рычаги влияния, которые можно использовать. — Похоже, ты просто хочешь успеть побыть счастливым в браке до того, как всё полетит в тартарары, — шутит Мегуми, но затем серьёзнеет. — Я хочу того же, Сукуна. Как думаешь, года нам хватит? — Они захотят, чтобы ты забеременел в первые же месяцы. Но не волнуйся, я позабочусь, чтобы у нас было время. — А ты хочешь ребёнка? Сукуна никогда всерьёз не задумывался об этом. Хотя всегда знал, что наследник неизбежен. — Я хочу всего с тобой, Мегуми, — отвечает он, потому что это самый простой ответ. И потому что это правда. — А ты? Хочешь ребёнка? Со мной? — Я тоже хочу всего с тобой. Это примерно означает: что бы ни случилось, они пройдут через это. Вместе.