Нелюбовь

      В этот раз мать сказала, что мне требуется новый костюм в школу. Я слишком быстро расту, неодобрительно заявила она, с этой школой только деньги на ветер выбрасывать.       Она перебирала вещи в моем шкафу, заставляя меня примерять старые брюки, рубашки, пиджаки.       — Нет, ну посмотри на это! — ее палец строго нацелен на меня. — Все короткое, и штанины, и рукава. Ну это полный капец — новый год, новая форма.       Посоветовавшись, родители решили, что я вырос настолько, что необходимо ехать в магазин за новой школьной формой.       На самом деле в школе нас, учеников, не заставляли носить форму, ибо ее уже к тому моменту отменили; каждый был одет в то, во что одели его родители. Мои родители бессменно наряжали меня в черный костюм и черную рубашку, черный свитер под пиджак когда холодно. По их мнению, это было весьма практично: черное долгое носится, черное стройнит, черное подходит каждому нормальному мужчине, черное носит отец. По правде же говоря, на черном меньше всего видна грязь и со стиркой меньше хлопот.       Рано утром отец пригнал «пятерку» к нашему подъезду. Особый случай — поездка в магазин, не входящий в радиус нашего района. Почти событие для семьи. Отец остался в машине ждать нас с матерью, в открытое окошко попыхивая сигареткой.       С тоской я глядел в кухонное окно, сидя на табуретке в чистой одежде. Мне было жарко, у меня затекла спина, но мать обещала через десять минут собраться. Она докрашивала тушью правый глаз. До этого она дважды перекрасила левый, потому что первый раз — неудачно легла тушь, комочками, второй — она чихнула и все смазалось. Отстой какой-то. Впервые я поймал себя на остром желании оказаться в пропитанной мужским запахом бензина «пятерке», чем сидеть тут и умирать, умирать, умирать, глядя на то, как мать в сотый раз взбивает кудри, подкрепляя их объем лаком для волос. Ну и вонь же, ничем не лучше, чем бензин. Кстати, так же огнеопасно. Я проверял.       — Все, я готова! — пропела она.       Ну слава богу, подумал я, вскакивая с табурета.       Спускаясь через третий этаж, мать быстро кинула взгляд на дверь новых соседей. Она не очень любила общаться с соседями по подъезду, потому я с любопытством навострил уши — вдруг что-нибудь сейчас про них скажет? Я ловил любое слово, любой намек, любой краткий взгляд украдкой в их сторону! На этот раз мать промолчала, так и не подарив мне и доли бездушного счастья.       Наконец мы сели в машину.       — Чего так долго? — проворчал отец.       — Не сахарный, не растаешь! — любовным голоском протянула мать. Она пребывала в отличном настроении.       — Ну все, погнали! А ты, — отец поглядел на меня в зеркало заднего вида, — только попробуй облеваться снова! Высажу — пешком пойдешь!       Через открытое окошко отец смачным плевком запустил окурок. Я покрепче втянул свежего воздуха по самые легкие, надеясь продержаться так до конечной точки, и «пятерка», по-боевому рыча, тронулась с места.       Всю дорогу родители практически молчали, лишь изредка перебрасывались кое-какими фразами, типа асфальт паршивый, на улицах грязно, как в свинарнике, народ унылый. Подобные разговоры меня мало интересовали, потому что я все время находился в ожидании, томился своими скромными желаниями. Я хотел услышать слово, хоть словечко про новых соседей, вызвать недоступные образы из своей головы прямо сюда в «пятерку», на ее тугое скрипучее заднее сидение рядом со мной. Украдкой я рукой погладил пустующее место, как будто оно уже было острой коленкой… От одной этой мысли меня затошнило, и выученной за столько лет привычкой я прижал ладони ко рту, такому отвратительному, такому слабому, такому девчачьему, неспособному любить запах металла и бензина.       — Ну елки-палки! — заорал отец. — Ты че потерпеть даже десяти минут не можешь?       Отчаянно я замотал головой, успевая лишь судорожно сглатывать рвотные позывы.       — Бляяя… Под сидением бутылка с водой есть.       Бутылка действительно валялась под отцовским сидением, но воды в ней было всего пара глотков. Одним глотком я осушил ее, горячую, вонючую, противную.       — Марик, подыши глубже, — вмешалась мать, — носом… да, вот так, носом вдыхай, ртом выдыхай.       — Какой, нахрен, ртом выдыхай? Если он сейчас рот откроет, то загадит мне всю машину! Прижми ладони ко рту, слышишь, Марк?       Через целую вечность мы приехали. Я вспотел, и у меня тряслись ноги. Я кое-как выбрался из машины, мне не хотелось идти в магазин даже за новым костюмом, мне хотелось остаться на свежем воздухе и дышать, дышать, дышать.       — Ну и мужика ты мне родила…       — Из того, что ты мне дал, и родила. Будто я одна участвовала!       Мать обиженно фыркнула, а отец раздраженно выхватил из моих рук пустую бутылку, которую почему-то я до сих пор прижимал к груди, и со злостью швырнул на оживленный тротуар. Родители злились, и произошло это из-за меня. Из-за моей слабости. Мне хотелось убежать куда-нибудь, скрыться в безликой толпе.       В магазине родители шли впереди, они снова не разговаривали, только выискивали отделы с детской одеждой; заглядывали в них и обводили глазами товар со всезнающим видом. Не я выбираю себе костюм, а они мне. Моя задача заключалась в единственном: плестись позади и робко отвечать на заданные вопросы.       — Нравится такой?       — Ничего такой, — мямлил я. На деле же мне не нравилось.       — Нет, хрень какая-то.       — Ну-ка, давай вот этот примерь.       — Нет, снимай, черт знает что.       В последнем отделе мне совершенно случайно приглянулся один костюм, ничего особенного, но чем-то он меня зацепил. Цвет не слишком отличался от черного — темно-серый, но Я захотел его. Я даже как бы ненароком, втайне от родителей потрогал ткань. Мягкая, приятная, теплая. Краткий миг восторга.       Сзади подошла мать, ее взгляд упал на этот костюм, и от неожиданности и предвкушения чего-то несбыточного я задержал дыхание. Пожалуйста, пожалуйста.       Медленно она протянула руку, указательным и средним пальцами сжала ткань; проверка началась. Пожалуйста, молил я.       — Вульгарная дешевка, — заключила мать, — иди лучше вот это примерь.       Только тогда я заметил уже болтающийся на ее левой руке черный костюм. Черные брюки, черный пиджак и черная рубашка. Дома меня уже ждали черные трусы и носки. Наконец, собрав все свои силы в детский кулак, я вскинул волевой подбородок.       — Я хочу вот этот.       Мой палец дрожал, указывая на мечту.       — Ты ценник видел???       — Нет, — честно признался я.       Тут подоспел отец, уже покрасневший и вспотевший от душной магазинной жары. На лбу испарина, на рубашке круги от пота.       — Выбрали?       — Он хочет вот этот! — у матери округлились глаза до размеров отцовых кругов пота под мышками.       — Какой?       И мать показала. Не костюм, а ценник.       — Ты че охренел? Можно же два костюма купить! Да и какая разница, в каком костюме ты будешь жопой школьные стулья обтирать? Берем вот этот, черный, и точка. И так задолбало полдня ходить по магазину, таскаться с этой херней.              В последний день августа мы с матерью ходили в парикмахерскую. Она «ровняла кончики», меня же стригли машинкой.       — Давайте короче, — попросила мать, — а то через месяц уже отрастут. У Марка волос буйный, прям как трава луговая колосится.       Ужасное сравнение.       Я старался не глядеть на себя в зеркало. За июль и август, что махнули на меня рукой, волосы у меня отросли. Когда я проводил по голове ладонью, они не топорщились и не кололи кожу ладони. Волосы стали послушными, я больше не просыпался с утра с «ежиком» на макушке. Сам того не замечая, я пристрастился к новым ощущениям: всегда, когда подыскивался момент, запускал пальцы в шелковистый затылок. Меня это успокаивало. Но как-то за ужином мать спросила, что я все себя наглаживаю? Масла тебе не подлить, чтобы глаже было? Больше волосы я не трогал.       Пока жужжала машинка, а я тонул в пучине полного отчаяния, мать и парикмахерша щебетали. Мать говорила, что к ней в отдел женской косметики привезли новый товар, очень неплохой. Духи, сказала, неплохие есть и дешевенькие. Мать уже давно работала продавцом в отделе косметики, и все женщины с района отоваривались именно у нее.       — Заскочу как-нибудь, — ответила парикмахерша, выключая машинку для стрижки. — Ну вот, Марик, теперь ты на человека похож, а то отрастил лохмы.       Я же старательно не поднимал глаз на свое отражение. Мне не нужно было видеть собственное преображение: все самое страшное я понял по людоедским движениям лезвий и по холодку, гуляющему по почти лысой голове.       — Ой, он у нас связался с каким-то соседским мальчишкой, а тот, ты бы видела, лохматый как чучело. Да и вообще они придурковатые там все, у отца усы такие, знаешь, когда кусочки рагу в них можно прятать.       Обе рассмеялись, видимо, мать очень удачно пошутила.       — А она как мышь серая, ни разу ее накрашенной не видела. Прям святая простота. Вся такая натюрель, а сама бледная-пребледная. Ни грамма женственности.       Больше показушно, чем грациозно мать рукой откинула волосы с «ровными кончиками» назад, за плечи. На этот раз она вдобавок сделала какую-то процедуру на волосах, отчего те стали светлее. С новой помадой, сказала, будет в самый раз.       Когда мы шли домой, я строго держал голову вниз, буравя взглядом носки своих мельтешащих одним за другим ботинок. Кто-то из ребят со мной поздоровался, в ответ я же буркнул быстрое и абсолютно неприветливое «привет». Единственное, на что я был способен в данный момент, бросить все мысли на мольбу — лишь бы не встретить Его, лишь бы Он не увидел этого ужаса.       — Марик, ну что ты загрустил? — мать провела ладонью по моей голове, отчего я брыкнулся в сторону, как недовольный жеребенок. — Посмотри, как тебе хорошо! Красивый мальчик, все аккуратненько, все ровненько…       Дома же, у зеркала в ванной, я разглядел, как все ровненько и аккуратненько… На этот раз было короче обычного, сквозь темные обрубки так называемых волос проглядывала бледная противная кожа, на левой стороне головы я разглядел мерзкого вида родинку… Я заплакал, больше не в силах сдерживаться.       Когда я успокоился, вернее, когда высохли слезы и глаза перестали быть красными, то отпер дверь и под всеобщее молчание вышел из ванной.       — Ты че там так долго делал? — удивленно спросил отец. — Рано тебе еще в ванной запираться, хрен не вырос.       — Ты что такое говоришь? Что за гадость? А? — накинулась мать на отца. — Совсем ку-ку?       — А что такого? Будто у него хрена нет, у меня, значит, он есть, а у него нет… Ты там ревел, что ли?       — Нет, — твердо сказал я.       — Ну-ка, иди сюда.       Отец подался вперед, сползая с дивана. Острый подбородок, узкие глаза-щелки, локти уперлись в коленки. Вид бесспорно устрашающий. И я его боялся.       — Ты ревел?       — Нет, — твердость моя пошатнулась.       — Не ври отцу!       — Нет, — мягче.       — В глаза мне смотри! Вон глаза красные у тебя. Ревел, сука?       — Нет, — еще мягче.       — Мне ремень взять, чтобы правду выбить?       — Да, — с первой слезой.       Вторая мелкой бусиной предательски потекла по щеке.       — Ёперный театр, ну что ты за тряпка, елки-палки! Ноешь и ноешь, как баба сопливая! Говорил тебе, че ты все ноешь, когда его вынашивала, — это уже упрек матери, — нытик весь в тебя. Ты когда в армию пойдешь, станешь рыдать по мамке и папке? Или когда из вас мужиков будут делать, тоже будешь сопли разводить?..       Тут мать хмыкнула:       — Сам же сказал, что у него хрен есть, значит, уже готовый мужик.       — Ну че ты вечно лезешь, когда я сына воспитываю?       — Воспитатель, — она хмыкнула во второй раз.       — Да пошла ты! А ты у меня, — снова мне, — свои сопли будешь отрабатывать на огороде. Дам тебе в руки лопату, чтоб все поле перерыл, всю картошку вырыл, понял? Как тряпка, ей-богу!              На первое сентября я пошел один. Проскользнул мимо третьего этажа, хоть сердце гулко и больно билось в груди. Мне было стыдно, что я не позвонил в Его дверь, я ощущал себя предателем. Мы договорились, что я обязательно зайду за Ним, и вдвоем мы отправимся на наше первое совместное первое сентября. Он сильно волновался: боялся новой школы и нового класса. А я зачем-то соврал Ему, что Он обязательно-преобязательно попадет в мой класс, хороший класс. «Ты уверен?» —неуверенно спросил Он. Конечно, ответил я, ведь в наш класс берут только лучших учеников. Я это придумал на ходу, хотел сказать Ему что-нибудь приятное, доброе. Теперь же я мчался в школу один-одинешенька, было до безобразия тоскливо на душе.       На линейке я занял самое дальнее место, позади самых высоких ребят. Повыше держал букет для учительницы, пряча в его зеленых свежеобрезанных стеблях свое заплаканное с утра лицо. Мне не хотелось, чтобы меня замечали, видели грустное черное пятно с почти лысой головой.       — Марик!       Знакомый радостный возглас где-то сбоку. От испуга я чуть не постарел на несколько лет.       — Марик, ты забыл про меня, да?       — Да, извини, — не глядя на Него.       — А у меня хорошая новость! Я в твоем классе! Родители договорились, чтобы мы были вместе, представляешь?       Перестав созерцать школьный асфальт в трещинку под ногами, я поднял голову. Первое, что увидел, — легкие, волнистые и чуть-чуть укороченные пряди, открывающие Его сияющие глаза. Второе — костюм. Тот самый, что приглянулся мне. Я ненавидел Его. Это была смертельная ненависть, живых не останется. Я толкну Его в лужу, я испачкаю Его спину мелом, напишу на пиджаке «лох», приколю бумажку с идиотскими пошлыми фразочками, я буду доставать Его вечно, пока Он не запросится обратно, в свою старую расчудесную школу… Я больно зажмурился, до темных кругов, стиснул в кулаках бедные стебли цветов. Я не мог пережить позора, я не мог позволить Ему видеть меня уродом.       — Ты не хочешь со мной дружить, да?       — Нет, — со злостью плюнул я, — это Ты не захочешь дружить с таким уродом, как я!       Он долго-долго меня разглядывал, скользил своим оценивающим взглядом с ног до головы… Скрываясь от стыда, я отвернулся. Невыносимо. Лучше умереть, чем вынести это.       — Ты не урод.       — Ага, а кто? Ты видел меня, эту голову?       — Голова как голова, — Он издал слабое подобие смешка.       — Ну вот, Ты уже смеешься надо мной, а дальше что, на спине мне напишешь мелом «лох», да? Сделаешь так, я Тебе в глаз дам, понял?              Вечером кто-то позвонил в дверь. Гостей мы не ждали, отчего родители недовольно переглянулись.       — Кого это черт принес?       — Женщину, — самоуверенно заявила мать.       Дело в том, что за ужином я уронил на пол вилку. Постучи тупым концом по дереву, мгновенно среагировала мать, от страха округляя глаза. Я стукнул три раза. Так было необходимо сделать, чтобы в дом не явилась незваная гостья. Падает маленькая ложка — к ребенку, суповая ложка или вилка — к женщине, нож — к мужчине.       — Да ну тебя, — отмахнулся отец и, встав с дивана, направился к двери.       Через секунду он крикнул, что это ко мне.       — Марк, к тебе!       За полуоткрытой дверью что-то мельтешило. Маленькое и тощее.       Осторожно я выглянул за дверь. Наверное, походил я на круглого дурака, таращась на Него. С точно такой же прической, как у меня.        — Ну Ты и дебил! — завопил я, хватаясь обеими руками за Его лысую голову.       Как Он мог? Кончиками пальцев я искал подтверждение, что это обман какой-то, розыгрыш, что не Его прекрасные волосы, кажущиеся мне неисполнимой мечтой, исчезли с глаз долой… Он убил меня, Его несговорчивая щетина убила меня. В эту минуту я ненавидел Его вдвойне, нет, втройне, да что там, в тысячу раз! И в эту же минуту я любил Его, как никого и никогда в своей жизни.              

***

             За пять минут до начала первого урока учительница представила Его всему классу. Вдвоем они стояли у школьной доски с одной-единственной записью «Второе сентября». Пока я ждал их появления, то перечитал «Второе сентября» на миллион раз, отчего потеряло смысл и «второе», и «сентября». Сущая околесица, ей-богу.       Когда они вдвоем появились на пороге школьного кабинета, я выпрямился по струнке: ровная спина, плечи назад, волевой подбородок задран вверх. Я разволновался, выискивая взглядом свободные места. Разумеется, сидеть вместе нам бы никогда не позволили; у учительницы имелась строго намеченная стратегия — рассаживать мальчиков с девочками. Впрочем, в классе мальчики имели численное превосходство, аж на целых два мальчика больше, чем девочек. И эти бедняжки сидели по одиночке, вечно пронзительно печальные глаза, поникшие плечики в серых пиджачках и поджатые под стул ноги в застиранных носках… С искренней тоской они глядели на учительницу, которая кивала головой в такт их верных ответов. Хотя с моей соседкой, с которой, между прочим, у меня не находилось ни одного общего интереса, мне тоже было грустно и одиноко. «Привет, Марк!» — обычно говорила она, вытаскивая из рюкзачка с навешанными на него брелоками на парту свои принадлежности. Я смотрел, как изо дня в день, каждое новое занятие, она поправляет конструкцию из своих линейки, ручки, карандаша и ластика. Грустное зрелище. Особенно если коротать с ней весь школьный срок обучения.       Он держался ровно, с миролюбивой полуулыбкой. Именно полуулыбка, это важно. Наши не поймут, если незнакомец в первый же день знакомства будет растягивать губы от уха до уха. Либо ку-ку, либо подлиза. В любом случае можно от кого-нибудь по затылку жеваной бумагой схлопотать. Потому и нужна середина, загадка, так сказать, — полуулыбка. Это я Его этому обучил.       Одобрительным жестом учительница указала Ему на место: средний ряд, вторая парта. Все остальные сдвинулись на парту назад, из чего всем стало понятно — преуспевающий ученик этот новенький. С легким румянцем на щеках Он проследовал до своей парты, бросив в мою сторону радостно-восторженный взгляд. Я же, поймав этот взгляд, заелозил на стуле, так мне стало волнительно, волнительно хорошо, что Он будет рядом, и волнительно, что я впервые тревожусь из-за кого-то другого, не считая себя. Странное ощущение — беспокоиться не за себя, ничего не ожидаешь, но в груди уже будто что-то тревожно шевелится.       Со своего места, третьего ряда, третьей парты, я мог видеть Его спину и затылок, лишенный того, что меня очаровывало. Наверное, этого даже больше чем достаточно, чем сидеть вместе, подумал я в свое утешение. Еще один робкий взгляд через плечо, подхваченный мной, тайна одна на двоих, как игра в футбол в наш с Ним первый день — я бросаю, Он ловит, но сейчас мы поменялись местами. Он бросает, я ловлю. Ни одного не пропущу, зачем-то пообещал я сам себе, и сам же испугался этой внезапности.       С замиранием сердца я следил за минутной стрелкой настенных часов, что висели над школьной доской. Ползет и ползет, медленно, словно назло мне. Я умирал от острого желания вскочить со стула и оказаться рядом с Ним, схватить за плечи и начать заваливать вопросами! Понравилось Ему или нет? Что думает, что чувствует? Он должен поделиться со мной всем, что хранит за нагрудным карманом новенького темно-серого пиджачка!       В последние дни я часто ловил себя на желании задавать Ему именно эти два вопроса: что думаешь и что чувствуешь. Раньше я подобным не интересовался. Есть Я, есть мои размышления и мои чувства, все и без глупых вопросов понятно. Но оказалось — что меня сильно смутило, — я ровным счетом ничего не знал; мои привычные мысли до этой поры меня обманывали. Он, как и я, тоже боялся, стеснялся, стыдился, плакал. Он невероятно огорчился, когда Его волнистые послушные волосы опадали к ногам, когда последние прядки закружились вихрем, подгоняемые беспощадной щеткой. «Зачем же Ты это сделал?» —спросил я, все еще не веря собственным глазам и пальцам, на которых след от старых ощущений сменился новыми, колкими и горькими. В Его глазах блеснул на тот миг далекий мне ответ, который я не сумел распознать. «Тогда что Ты почувствовал?» — с новой надеждой спросил я. И Он ответил: боль и стыд. И душа моя, взлетев выше четвертого этажа, возрадовалась. Я не один, не один такой. Мне нужно с Ним говорить, о себе, о Нем. Да, собственно, без разницы о чем говорить. Опустошить себя и вновь заполнить, вот что важно.       Едва отзвучала счастливая трель школьного звонка и с губ учительницы слетело заветное «отдыхайте», как я уже тряс Его за плечи. Улыбаясь, похлопывал то по правому, то по левому плечу. Особый жест. Чтобы каждый в классе видел — это мой друг, моя территория. Я ручаюсь за Него. Ответ с меня. Только так и поступают настоящие мужчины. Нас окружила толпа из любопытных одноклассников, пытающихся несмело пробить к Нему тропу дружбы или войны. Если воевать, то и со мной тоже, понятно? Для большей уверенности в своих намерениях я уселся на край Его парты, храбро и совсем по-взрослому. В эту минуту я ощущал себя на вершине чего-то необъятного, не из-за того, что я делал что-то правильное или должное, а потому что… не знаю. Знаю, что если бы Он меня наедине спросил «что ты чувствуешь?», то я бы без промедления ответил: гордость.              После школы мы вдвоем неспешно возвращались домой. Второе сентября, начало школьной поры.       Признаться честно, я любил школу, любил учиться, любил показывать себя. Оставаясь застенчивым в простом человеческом общении, где не нужно никому ничего доказывать, угрожая дать в глаз, я иногда совершал немыслимые для себя поступки. Поднять испуганную руку и дать правильный ответ без запинки (но чаще всего заикаясь от страха), получить похвалу.       — Молодец, Марик, — говорила учительница. Она всех называла по имени, ласково и любовно, абсолютно всех.       От похвалы внутри что-то приятно содрогалось. Это были очень редкие моменты, я копил их и изредка вытаскивал из глубин памяти на поверхность. Я любовался собой, как делал это, когда всего три дня назад на голове еще были волосы. Любование собой — моя слабость. И это я презираю в себе… ненавижу быть слабым.       От школы до нашего дома — извилистый путь меж других, полупустых и полуденных высоток, мелких магазинчиков и ларьков с газировкой, мороженым и подтаявшими шоколадками. Время между нами сгустилось, наполнилось, и я искал повода продлить его. Осторожный намек на магазинчик, так, поглядеть на витрины, поглазеть в искушении на блестящие обертки, на манящие пузыри под туго завинченными пробками. Карманы мои были пусты, ни одной лишней копейки, вот, Марик, тебе только на обед в столовке, только вздумай потратить на что-нибудь другое! В Его же карманах шуршали пальцы, Он искал мелочевку на шоколадку.       — Выбирай любую! — не глядя на меня. Я поражался Его способности залезать ко мне в голову и рыться там беспардонно. Откуда Он узнал, что я сейчас хочу? По моим голодным глазам? По моему жадному до общения, ласковости, вкусностей виду?       — Никакую. Я не люблю сладкое. — Солгал я.       Еще чего! Чтобы кто-то мне шоколадки покупал. Сам куплю.       — Точно? — переспросил Он.       — Точно.       Из магазинчика в ларек, к новым витринам. Я водил Его туда-сюда, лишь бы задержать на мгновение, отсрочить появление нашего серенького подъезда с лестницей, где всего какой-то один этаж разделит нас на целые сутки. Даже не представляю, чем мне теперь занять часы до следующего утра?       Он говорил о своей старой школе; все же, как я ни старался, Ему она нравилась больше.       — В ней все так привычно, место было у окна. Я люблю окна, — улыбнулся Он. — Иногда на занятиях я не слушал учителя, а глядел в окно. Ужасно, правда?       В ответ я лишь рассеянно пожал плечами. Я ведь тоже сегодня не всегда слушал учителя, уткнув взгляд в Его спину. Будто околдованный.       Когда перед нами вырос подъезд, мы умолкли, внезапно осознав, что вот он — момент прощания. Конечно, я или Он могли прийти друг к другу в гости… Ладно, признаться честно, Он не мог навещать меня, потому что «Какого хрена этот придурочный будет у нас сидеть? Пусть дома у себя сидит! Еще чего, водить домой всякую шваль, дурно на тебя влияющую!». Как, впрочем, и я не мог позволить себе часто спускаться на третий этаж, потому что «Какого хрена ты будешь сидеть у чужих, этих придурочных? Вон пока тепло на улице, играйте там. Мы в наше время никогда по домам не сидели, с улицы нас было не загнать!». У меня было мало выбора, я целиком и полностью зависел от родителей.       Переминаясь с ноги на ногу, нервными пальцами перебирая ключи, мы прощались, будто навсегда. Пока. Пока. До завтра. До завтра.       Он вставил ключ в замочную скважину, а я уже сделал первый шаг наверх по лестнице с узкими ступеньками. Мать не любит эту лестницу, боится, что каблук соскочит и она кувырком скатится вниз.       — Марик?       Мгновенно я обернулся. Наверное, где-то глубоко в душе ютилось ожидание.       — Хочешь на кота посмотреть?       Мой фирменный жест плечами.       — Если только на минутку.       Он распахнул дверь, выпуская жилой дух наружу. Дух их жизни, неизвестной для всего подъезда семьи. Улавливаемые запахи приятно растекались во мне теплом.       — Он обычно у меня в спальне.       Одновременно скинув обувь и бросив в прихожей свои портфели, мы отправились на поиски кота. Такой силы волнения я вряд ли когда испытывал: чужой дом, чужая мебель, чужие звуки. Это не просторный двор под открытым синим небом, где все равны, это нечто другое, очерченное, острое, где стены словно давят на тебя. Одним словом, чужой дом. Всегда стесняюсь, находясь у кого-то в гостях, будто заранее знаю, что опозорюсь.       Его комнату я толком-то и не разглядел, стараясь вести себя ниже травы тише воды. Наверняка мать, узнав, что я был у придурочных, начала бы расспрашивать, что да как. По какой-то неслышной команде мы оба сели на мягкую поверхность, которая учтиво прогнулась под нашим детским весом. Оба запустили пальцы в рыжую шерсть. Вот оно, несчастно-счастливое, приносящее удачу и отгоняющее злых ночных духов, создание! Рыжий кот! Отъевшееся пузо, по которому методично, полюбовно скользили двадцать пальцев.       — Мы так и не дали ему имя! — немного стыдливо рассмеялся Он, словно я мог осудить Его за это. — Просто Кот.       — Привет, Кот, — сказал я и легонько потрепал довольную морду с прикрытыми от удовольствия глазами. Зависть, честное слово, чистая зависть.       Кот широко зевнул и завернулся в шерстяной клубок, скидывая с себя нашу ласку и нежность. Они ему больше были не нужны, эгоист рыжий. А я… а я не знал, что мне было нужно в этот момент. Слишком трудно в себе разобраться. Хотелось и уйти, и остаться, чтобы долго-долго погружать пальцы в жаркое тельце, робко и мимолетно соприкасаясь с Ним. Но вовремя опомнившись, я твердым, тверже не бывает, тоном сказал, что мне пора. А-то посижу еще немного и совсем сопли распущу. Не дело это.