Нелюбовь

      Накануне Нового года в нашей семье случилось несчастье.       Заглохла «пятерка».       Все свободное время отец пребывал либо в гараже, либо в унынии. Но чаще всего все вместе. Пока он чертыхался под капотом, мать приносила домой небольшие косметические наборчики для продажи.       — Для подарков на праздники, — объяснила она.       По вечерам к нам приходили мамины подружки, приятельницы, знакомые и просто покупательницы. В белых ручках с длинными ухоженными ноготками они вертели разноцветные тюбики, обнажали яркую и сочную плоть помад, как призыв, как позыв, как сигнал к действию: без запинки и без зеркала краска ложилась на тонкие или пухлые губы, украшала красивый или некрасивый рот. Пузатые флакончики духов напрягались под настойчивой силой одного или двух пальчиков, «пшик», и комната наполнялась мгновенной сладостью, запахом луговых трав под палящим солнцем или же морской свежестью. Мне нравились сладкие ароматы, потому что я люблю сладости. Шоколад, темный и молочный, с орехами и изюмом, двойной шоколад, с карамелью, горячий шоколад. Изысканные вкусы неземного удовольствия… Думая о сладостях, я понял, что слишком много времени провожу в магазинчиках, разглядывая заманчивые витрины и слишком много времени уделяю прочтению оберток. На самом же деле ничего из перечисленного я не пробовал; не было случая, чтобы родители принесли в дом что-нибудь вкусное. Ничего подобного. Порой мне казалось, что им вовсе не приходило в голову, что в нашей маленькой семье из трех человек кто-нибудь может любить, ну или хотя бы мечтать, о конфетах. А мне бы никогда и не пришло в голову просить их об этом. Глупо бы вышло. Впрочем, иногда меня угощали, например Его родители. Или Он сам. Они протягивали ко мне доверчивые ладони, набитые шоколадными конфетами, леденцами и фруктовой карамелью. Ладонь Его отца была самой огромной, самой насыщенной и самой требовательной, не терпящей отказа. Бери — бери, говорил он. Нет-нет, отвечал я, я сладкого не люблю. Внутри меня все сгорало от стыда, потные ладошки, протянутые навстречу, дрожали как от озноба. Чертова робость, чертова слабость. В эту минуту я стыдился самого себя, свою жалкую натуру, охотливую до сладостей. Его же ладонь и ладонь Его матери были маленькими, аккуратными, но вместо одной они протягивали две. Ей я отказывал с показной твердостью и уверенностью взрослого мужчины, с той долей ленивой снисходительности, с которой опытные джентльмены отказывают дамам в попытках предложить свою бескорыстную, но абсолютно излишнюю помощь. Ему же я отказывал беспрекословно, отвергая Его ладонь, ладно Твои родители, но Ты-то разве не знаешь, что сладкое я не люблю? Принять от Него что-то в дар было превыше всего, это означало неминуемо сдаться Ему, выбросив белый флаг, впасть в подчинение и стать обязанным. Я должен был в Его присутствии сохранить хоть какие-то крохи самообладания и мужского достоинства, я обязан был держать мужское лицо, не скатываясь в бабско-зависимое положение.       Обычно мои мысли прерывал женский смех. Мать и женщины глядели на меня, полусонного от мечтательных грез и зазевавшегося. Их раскрашенные улыбки в этот миг посвящались мне одному, маленькому мужчине в большом женском царстве. Чистый восторг, умиление и обреченное на разочарование влечение: смешанные чувства вихрем проносились по их лицам, и я читал их как раскрытую книгу.       — Хороший у вас мальчик, — сладенько пели они. — Красивенький.       Или:       — Марик у вас красавчик, настоящий жених!       Те, кто посмелее, дотрагивались до моих чуть-чуть отросших волос, похлопывали, поглаживали, пощипывали, словно ручного зверька.       — Все девчонки в школе наверняка по тебе сохнут, да?       — Не успеете глазом моргнуть, как сынок в дом невесту приведет, а там и до внучат недалеко!       — А тебе самому-то кто-нибудь нравится? Невесту себе уже нашел?       Признаться честно, я даже не вникал в суть их высказываний. Треп. Пустой женский треп, как любил повторять отец.       — И чем же ты любишь заниматься? — спросила меня одна материна знакомая.       Я привычно пожал плечами. Почему-то именно этот жест я находил весьма привлекательным. Он давал мне либо пару секунд, чтобы справиться с волнением, либо в редких случаях позволял вообще ничего не отвечать — многих ответ в виде сомнительно вздернутой линии плеч полностью удовлетворял.       — Читать люблю, гулять, в мяч играть, учиться люблю.       — Учиться? — нарисованные черным карандашом бровки взлетели вверх.       — Ну, да, — я рассеянно повел плечом. — Историю люблю.       Это была чистой воды правда. Как в пятом классе мы стали изучать древнюю историю, так затянуло меня болото. С Ним мы стали ходить в школьную библиотеку и брать исторические книги, биографии там всякие, романы, пару раз мне даже разрешили взять учебники за старшие классы. Я увлекся историей, проникся прошлым. Засел за книги, тем самым чуть умерив свою прыть. Да и некое подобие усидчивости, пока я читал, шло мне на пользу: меньше хотелось ввязаться во что-нибудь опасное, я стал более внимательным на уроках. Я мог беспрерывно слушать Его.       — Какой у вас мальчик интересный! — тон женщины мне был не ясен, однако двусмысленность я уловил. — А эта учеба, — уже матери, — ему не помешает? Ку-ку, то есть повернутым на учебниках не станет?       Стеклянным взглядом мать посмотрела в мою сторону. Пусть только попробует, отрезала она. После чего в один из таких женских вечеров отец подозвал меня к себе, к телевизору, где очередной пулемет пробивал очередное «тра-та-та», и, с силой влепив мне оплеуху, заявил: «Еще раз увижу, что рядом с бабами трешься, яйца оторву, и будет у нас не сын Марк, а дочь Мария, понял?» А потом он решил, что полезнее всего мне будет проводить вечера в гараже.              Четверть я закончил хорошистом, а Он — отличником. Благодаря Ему у меня четверка по математике, благодаря мне у Него пятерка по истории. Мы нечто большее, чем просто связанные школьными узами, — налаженная система, хорошо смазанный механизм. Молниеносный поворот головы, вопрос в глазах «Как у тебя дела?». Я весь в напряжении, ловлю каждый Его взгляд, каждое движение шеи, киваю головой, мол, пока все нормально, а у Тебя? Ответное низкое покачивание из стороны в сторону — «нормально». Если Ему трудно, лишь стоит обернуться, я здесь, я рядом.       После занятий мы научились сбавлять темп ходьбы, подстраиваться под скрытые биологические часы, требующие еще и еще сближения, притяжения, отторжения от мира вокруг. Изо дня в день шаг все короче, все медлительнее, мы научились растягивать расстояние между школой и домом, тайно сокращать расстояние между тенями на асфальте. В последний день второй четверти Он остановился прямо посредине пути, незаметно потянул меня за рукав куртки.        -Марик, остановись! — попросил Он.       — А?       — Остановись на минуту.       Тихие пальцы сползли с рукава, ухватились за мою шершавую, потрескавшуюся от мороза ладонь. Варежек я не носил, либо постоянно их где-нибудь забывал, терял, либо же держал руки в карманах. Карман — надежная вещь, только ему и доверяю, не потеряется и не забудется.       Я ждал, не понимая, чего конкретно жду: чтобы Он скорее объяснил, ради чего мы тут застыли на морозе, или же чтобы скорее перестал держать меня за руку. Мне было неприятно, противно от того, как Он это сделал. Выбрав безлюдное место, надежно спрятанное от посторонних глаз, остановил меня, заставил ждать, заставил думать о себе неприлично. Я весь вспыхнул, будто насквозь прожженный, как факел заметный за километр. Его жест, преисполненный нежностью. Телячьи нежности. Его взгляд, наполненный дружбой, от которого внутренности выворачивает наизнанку. Слабость брала верх. Ненавижу.       — Чего Тебе?       Наконец Он освободил мою ладонь, скинул с плеча портфель. Через минуту-другую вынул сверток.       — С Новым годом! — отдавая его мне.       — Что это?       — Мой подарок. Тебе. Дома откроешь.       Только дома, уже избавившись от верхней одежды, тяжелых зимних ботинок и пройдя в свою комнату, я пришел в себя. Очнулся. Как новорожденный сделал свой первый вздох. Я даже не поблагодарил Его. Молча взял сверток и точно так же молча пошел прочь от Него к дому. Лишь сейчас ко мне стали приходить верные мысли: сказать вежливое «спасибо» и отказаться. У нас не принято дарить подарки. Лишние расходы, говорят родители. Я не просил подарков и не дарил их. Я снова вспомнил Его жест, вспомнил то легкое, само собой разумеющееся, прикосновение человека к человеку, когда просят обратить на кого-то внимание. Он просил моего внимания. Он обратил на меня свое внимание, проявил заботу. Почему-то меня затошнило, и я поспешил спрятать сверток на кровати под одеялом, накрыв это пульсирующее животным страхом и первобытным любопытством место подушкой. Так-то лучше.              За ужином отец вспомнил, что сегодня был последний день в школе в этом году.       — Неси дневник! — сказал он. — Посмотрим, чему ты научился.       Послушно я направился в свою комнату, из портфеля вытащил дневник с изображением черной глянцевой машины. Я до сих пор так и не узнал название модели, да и какая разница? За все это время я ни разу не посмотрел в сторону кровати, держался изо всех сил, сгорая от любопытства, сгорая от стыда, — во мне бурлила настоящая война, и я не представлял, что с ней делать.       — Вот, — я протянул отцу дневник.       — Смотри-ка, почти одни пятерки! Четверок всего-то пара штук. Отличником решился заделаться?       Привычно я пожал плечами. Но на этот раз жест вышел больше защитный: вроде как я и сам понятия не имею, откуда у меня столько пятерок, и в то же время, ничего я не заделался отличником.       — Ну, это… наверное, молодец ты! — Хоть отец и произнес эту фразу с глубоким чувством, только я не до конца определил глубину этого чувства: разочарование или гордость? — Может, тогда отметим это дело? По рюмочке?       — Тебе лишь бы что-нибудь сосать из горла, — вяло отозвалась мать.       — Ну сосать это по твоей части, — ответил ей отец, отчего я ничего не понял и вовсе смутился, уже пожалев, что он вспомнил о моих оценках. — А за сына я выпью!       — Подумать только, за сына он выпьет! А ты хоть раз, один-единственный раз, сунул свой нос в дела сына?       — А в кого он, по-твоему, пятерки приносит? В тебя, что ли?       — Нет, в тебя! В рожу твою непросыхающую! Давай-давай, почаще бери его с собой к твоим дружкам в гараже, пусть послушает ваш русский, мать-перемать, чтобы вообще школу с золотой медалью окончить!       — Ну ты глянь-ка, ударница нашлась! И чему ты можешь научить-то? Рожу с утра до вечера красить? Бабе ли об уме говорить?       — Зато у тебя ум отовсюду, я посмотрю, лезет!       — Вы же бабы как? Либо умные и страшные, либо красивые, но тупые! Вот сама и подумай, если найдешь чем думать.       — Главное, что у тебя есть чем думать! Только вот при свете это показать никому нельзя! Вооот такой умишко-то! — мать выставила к отцовскому носу мизинец. — Толку никакого!       — Да заткнись ты, дура! — отец разозлился не на шутку. — Даже такой и тот на тебя не стоит. За столько лет ты даже сосать не научилась! Меня воротит с души от тебя!       Я смотрел на своих родителей, переводил взгляд с одного на второго и никак не мог припомнить, чтобы один из них помогал мне с учебой. Я не хотел быть похожим на отца, на мать. Я хотел быть похожим на самого себя.       Между родителями летали молнии, и я невольно зажмуривался, боясь, что какая-нибудь попадет прямиком мне в сердце. Мне было искренне жаль, что отец вспомнил обо мне и моем дневнике. Я бы с удовольствием перемотал пленку событий назад, но единственное, что я смог сейчас сделать, — это пулей вылететь из-за стола, когда под материнский визг отец швырнул дневник и заорал на меня:       — Ты какого хера сидишь и слушаешь? Уши развесил! А ну пошел отсюда!       Тихонько закрыв за собой дверь в комнату, я бросился на постель. Ужас, стыд-то какой! Почему всегда так происходит, едва родителям стоит вспомнить обо мне? Лицом уткнулся в прохладную подушку, зажал уши ладонями, чтобы не слышать родительских криков. Беспомощность. Слабость.       Интересно, внезапно подумалось мне, слышит ли Он сейчас эти крики? Там на третьем этаже, прямо под нами. Его комната под моей. Стена. Между нами одно препятствие, я гляжу в пол, Он глядит в потолок. Я вниз, Он вверх. Я вдруг всей кожей почувствовал эту страшную разницу между нами, разница эта не стена, молотком не пробьешь. Она где-то внутри, в теле, в голове, в душе. На целый этаж мы выше их, но насколько мы низки? Он всегда будет выше меня, чище, правдивее, я же лишь тяну нас к низу, на самое дно.       Я слышал, как в комнате тикали часы, как вечер сменился ночью. Я слышал, как стих скандал, как наступила тишина. Тишина перемирия? Или же они просто решили не разговаривать друг с другом? В темноте я пролеживал часы напролет…       За стенкой, в родительской спальне, послышалась возня. Скрип кровати, отвратный скрип старых пружин. Скрип-скрип, скрип-скрип. Быстрее, еще быстрее, будто эксперимент на прочность. Хриплый стон отца, материн голос, неловкий смех. Я поднялся с постели, прошелся на цыпочках к двери. Нет, мне не было любопытно, мне было страшно. Приоткрыл дверь, впуская тонкую полоску света, испуганно скользнувшую ко мне в комнату с кухни. Прямо посреди кухни стоял голый отец, одной рукой держа кружку, другой почесывая правый бок. Я уже видел отца обнаженным много раз, он меня никогда не стеснялся, говорил, что мужикам нечего скрывать друг перед другом. Только завидовать, обычно с ехидной усмешкой любил добавлять он. Не знаю, чему там завидовать… Длинные кривоватые ноги, обвисший живот, густые курчавые черные волосы на груди, в низу живота, на ногах. Перестав почесывать правый бок, он опустил руку себе между бедер… Я крепко зажмурил глаза, чтобы прогнать образы, бесшумно затворил дверь, за которой погас свет и с шарканьем удалялись отцовские шаги. Через пару минут он уже храпел, а я же с каким-то ужасом осознал, что спустя много лет подобный сценарий может настигнуть и меня: ночная кухня, поток холодной воды, льющийся в стакан, чтобы утолить жажду, тусклый свет, падающий на мои дряблые ляжки, женщина, ждущая в соседней комнате. И что мне с ней делать? Вообще, правильнее задать другой вопрос: что я делал с ней до того, как вышел попить? Боже правый, да не дай бог… Не хотел я никакой женщины!       Я вернулся в свою одинокую постель, постель уже одиннадцатилетки, нашарил под одеялом сверток. Мне нечего подарить Ему в ответ, ни денег, ни таланта, чтобы сделать что-то своими руками. Сплошное уныние. Развернуть — боязно, что бы там ни было — это часть Его души. Я боюсь прикоснуться к ней. Подарки просто так никогда не дарят, твердили родители, всегда приходится их отрабатывать. Но я уверен, что Он не такой. Он выше меня, это я всегда смотрю вниз, ищу подвох, опасаюсь проявить слабость духа. Он же ничего не боится… Рывком я содрал бумагу. Даже в темноте, наощупь, по особому аромату я догадался, что это. Аккуратные квадратики, соблазнительные дольки под хрупкой шуршащей оберткой. Шоколад.       Делая мне подарок на Новый год, Он прекрасно знал, что от таких подарков не имеют права отказаться.              

***

             Все зимние каникулы отец с упорством таскал меня за собой в гараж. Мы уходили либо рано утром, возвращаясь к обеду, либо после обеда, возвращаясь к ужину. В общем, еда всегда тянула нас домой. Руку кормящую не кусают.       «Пятерка» с горем пополам чинилась, иногда кряхтела и возмущалась, как старушка, но заводилась. С полным удовлетворением отец поглаживал руль, молодец, приговаривал он, умница, родная, девочка моя. Впрочем, длилось удовольствие недолго, и старенький, потрепанный временем, моторчик снова глох. Ну едрит твою же мать! — ругался отец. С неестественно-естественным интересом я ждал, что отец взорвется от переполняемых его чувств, ударит руками по рулю, хлопнет железной дверью, пнет ногой по колесу, разразится проклятиями, типа «Какого хрена ты, такая-растакая, не работаешь?» Впрочем, нет. На «пятерку» отец жалел нервы, тратил все свое время и не скупился на нежные и ласковые слова. «Ну, пожалуйста, девочка моя, ласточка, давай, как же я буду без тебя?».       Мы заглядывали стоящей на домкратах «пятерке» под брюхо, глядели на неприветливо выпирающие внутренности, от которых по спине пробегал холодок, ныряли под вздернутый капот. Отцу все это дело безмерно нравилось. Аккумулятор, датчики, амортизатор, свечи, фильтр, насос, цилиндр, генератор и прочее, от чего у меня кружилась голова. Мне нравились машины, это правда. Они вызывали трепетный восторг, некую покорность перед их силой, быстротой, неуловимостью. Они подобны диковинным животным, с блестящими, скользкими формами — чистая порода, благородство, обтекаемость, позволяющая лавировать в потоках воздуха на трассе, как будто птица в небе или рыба в воде. Рычащие, урчащие, мурлычущие. Они могут быть надежными и преданными как домашний питомец и могут быть опасными и неуправляемыми как дикие хищники. Я робел перед их неукротимой силой, восхищался красотой, но не более. Для отца же все, что было сказано до моего «но», не имело значения; «не более» — вот она моя истинная сущность для него. Что за мужик, если руки твои не по локоть в мазуте? Что за мужик, если не умеешь свечи заменить? А все эти восхищения, тю-тю, ля-ля, чтоб из башки своей выбросил, понял? Я отчаянно кивал головой, соглашаясь, внимал каждому слову, пытался запомнить все инструкции, повторял и повторял их, словно школьный стишок наизусть, но все тщетно. Чертово «но». Все мимо, все улетучивалось из головы, стоило отвлечься. От беды даже не спасали измазанные черным маслянистым мазутом руки, как напоминание о моей мужественности, о моем настоящем становлении человеком. Безнадежно, роптал на судьбу я, безнадежный я парень, позорище, если бы только отец умел слышать мои мысли, мой позор, моя вина.       Обычно к нам в гараж захаживали точно такие же завсегдатаи гаражного блока. Здоровались по ручке с отцом, со мной. Важно, деловито, будто заседание высокого начальства. Со всех сторон обходили «пятерку», оглядывали, качая головами. Бунтует? Трамблер крутил? Бензонасос смотрел? В ответ отец пожимал плечами, и в этом движении я угадывал свой собственный излюбленный жест, и мне становилось не по себе. На десять — двадцать минут они пропадали под капотом: низко склоненные головы, сгорбленные спины, откляченные задницы. Да ты ее вот так, мать-перемать, туды-сюды покрути, туды-сюды! Иди-ка, Марик, включи зажигание, проверим. Я садился на отцовское место, место водителя, неловко ерзая по сидению, и поворачивал ключ. Дыр-дыр. Дыр-дыр. И тишина. Давай, Марк, еще раз! Дыр-дыр, дыр-дыр. Тишина. Только завеса белого жестяного капота перед глазами, из-под которого выскакивал раздраженный отец. Как ты заводил? — орал он. — Ни хера не умеешь, даже ключом поработать не в состоянии, прямо как баба! Его тяжелая рука подныривала под дугу руля и ловко находила ключ. Поворот. Дыр-дыр. Дыр-дыр. Тишина.       — Ладно, ребята, — смягчался отец. — Перекур.       Мужики рассаживались вкруговую: кто на маленькой, измазанной соляркой, машинным маслом, табуретке, кто на перевернутом вверх дном ведре, кто на корточках, подтянув на бедрах замусоленные штаны. Из карманов доставали пачки сигарет и одновременно закуривали, выпуская облачка сизого дыма. Я и «пятерка» погружались в беспросветный туман.       — А ты, Марк, не затягиваешься? Бросил, что ль? — шутил кто-нибудь из них.       — Так мне всего одиннадцать.       — Одиннадцать, — презрительная усмешка, — я в семь начал, а в одиннадцать уже сиськи живые тискал.       Смешок, облетевший всю мужскую общину.       — Девок-то уже обжимаешь?       Я застеснялся, отрицательно помотав головой и опуская вниз взгляд. В голове всплыл мерзкий образ: этот мужик на кухне голый почесывает бок, скребет заскорузлыми ногтями старую кожу, а в соседней комнате его ждет женщина с сиськами, которые он тискал, как только что мял собственный пах. Вообще-то, я заметил эту пагубную привычку не только за этим отцовским приятелем, а за всеми присутствующими. Абсолютно не стесняясь, они прикасались к своим гениталиям, чесали, поправляли, будто проверяя все ли на месте, не отвалилось, не потерялось ли?       — Ты погляди на него! — общая реплика. — Как девчонка покраснел! Ха-ха! А чем занимаешься-то?       Я было открыл рот, как слово взял отец.       — Он у нас… это… учится хорошо. Почти все пятерки.       Отец произнес фразу безразличным тоном. Ни тепло ни холодно. Я же застыл в ожидании общей реакции. Почему-то именно сейчас, в окружении взрослой мужской компании, я больше всего зависел от их слов. Одобрение или порицание? Неважно. Взрослые мужчины это вам не какие-то слюнявые школьники, которым и потрогать-то у себя нечего! Я почувствовал себя так, будто нахожусь на всеобщем суде, где в сию минуту решается моя судьба, судьба моих увлечений, моего будущего. Ужасное чувство, словно теряешь себя, растворяясь в чужих взглядах.       — Отличник, что ль?       — Почти, — скромно ответил я.       — Как монах целыми днями над книжками сидит, — добавил отец. — Скоро жопу со стул нарастит.       Мужик, что сидел на корточках напротив меня, встал, потряс отсиженными ногами, разгоняя кровь по венам, типа незаметно для всех поправил слипшиеся гениталии. Откашлявшись, выступил:       — Ну, учиться еще Ленин завещал. Как там? Учиться, учиться и еще раз учиться? Только одно дело над книжками трястись, мозг уродовать, а другое дело — быть по жизни умным, со смекалкой. Вон были у нас отличники в школе, умничали, а с ними и потолковать не о чем. Оденут очки-дурачки на нос, в тетрадки уткнутся, бубнят-бубнят, да кому, нахрен, это обосралось?       — Точно, — подтвердили все, отец тоже кивнул. — Были-были такие.       — Так ихние дети такие же! Они же по себе их ростят.       — Да какие, растакая мать, дети?! Они же не соображают, как в бабу сунуть! Думают, там геометрия или физика нужна! Ха-ха! Или учебник какой, как правильно хреном пользоваться!       Все одобрительно рассмеялись.       Под дружный хохот обычно кто-нибудь тихонечко вставал и проскальзывал сквознячком в дверь, возвращаясь с добычей.       — По чуть-чуть?       — Ой, нет, домой надо, жена унюхает — орать будет! Достала корова жирная! Я ей так прямо и сказал, пока не похудеешь, я к тебе вообще не подойду! Ну не стоит у меня на жирных!       Ну, братцы, вздрогнули!       — Моя тоже растолстела, как детей родила. От молодой жены ничегошеньки не осталось, совсем распустила себя. Хоть бы почаще губы свои малевала, что ли? Чтобы, так сказать, интерес во мне пробудить.       Тут голос подал отец:       — А моя вечно размалеванная ходит, худеет, за фигурой следит, но желание во мне с каждым днем гаснет. Дерьмо это — жить с одной бабой всю жизнь. Как мужик я задыхаюсь, весь пыл впустую растрачиваю.       Вздрогнули!       — Точно, все нутро мужское гниет без молодого бабского тела. Мы же хищники, нам природой нужно питаться све-жа-ти-ной! Длинные стройные ножки, задница упругая, грудочки такие тугие, что одно наслаждение. А тут — старая жопа жены целыми днями перед глазами маячит, туды-сюды, туды-сюды… Ну не могу я глядеть на одни и те же сиськи с утра до ночи! От них уже тошнит, а не стоит! Вот бы сейчас сочную девчоночку, молоденькую, чтоб волосы до задницы, чтобы сок из-нее так и сочился…       Вздрогнули!       Вздрогнули!       Вздрогнули!       — Эй, пацан, как там тебя зовут?       — Марк, — слабо отозвался я, лелеявший надежду, что про меня напрочь забыли.       — А, верняк, Марк! Дырку видел уже?       Я чуть было не ответил, что видел. На носках, на штанах, на рубашке, да много где видел.       — Отвали от пацана! Кстати, откуда такое имя? Марк. Заграничное, что ль? Русских имен не нашлось? Или разобрали все, а тебе это говно досталось? Ха-ха!       — Жена назвала, — ответил вместо меня отец. — Хотела Стасом еще назвать. Я ей говорю, только попробуй! Не хватало мне Стасиков-Пидорасиков в семье!       — Антоша-Гондоша туда же.       — Тупые дуры из сыновей педерастов лепят! В юбки свои кутают, в лобик их чмокают, тьфу, блять, а эти потом извращенцами вырастают!       — Истину глаголишь!       Вздрогнули!        Вернулись мы с отцом домой очень поздно. Перед подъездом отец приподнял меня за воротник куртки, потряхивая как щенка за шкирку, и черным от мазута кулаком пригрозил, чтобы рот свой я держал на замке. Хоть слово матери брякнешь, я тебя по стене раскатаю, понял? Понял. И запомни, в следующий раз, когда кто-нибудь взрослый мужской разговор заведет, встанешь и домой уйдешь, понятно? Понятно. Нечего тебе во взрослые дела нос совать, для этого еще твой хрен размером с фигу.