Нелюбовь

      Средняя школа, старшие классы. Внезапно время полетело так скоро, что я едва поспевал вертеть головой. А чтобы оборачиваться назад, то свободных минут и вовсе не находилось, потому что я пресекал любые попытки покопаться в прошлом. Прошлое есть прошлое, только ступи в него ногой, как засосет все тело. Мне же хотелось бежать вперед, постоянно.       С будущим я связывал все свои мечты, все пожелания. Будущее — единственное, что волновало меня на данном этапе. Оно не туманное, как у многих, не расплывчатое, как видение, в нем я больше не маленький Марик, а сильный, уверенный, волевой, взрослый мужчина Марк. Разумеется, что будущее может разочаровать. Разочарование, наверное, лучшее, что оно может предложить наивным дурачкам. Тех, кто духом покрепче, оно предает, ставит на колени, наказывает за гордыню. Сколько глупых надежд пустило ростки в будущее, в так называемую зрелость? Сколько гнилых плодов пришлось вкусить после? Но я клянусь, из меня выйдет толк, клянусь.       Вместе с Ним мы строили планы, смотрели друг на друга, ища в бликах глаз подтверждение нашим планам.       — Каким ты меня видишь? — однажды спросил меня Он.       Мы были у Него. В Его комнате, за Его письменным столом, мой правый локоть соприкасался с Его левым локтем то случайно, когда я психовал, неверно решая упражнение по алгебре, то неслучайно. Опасное сближение. Будто стоять на краю пропасти с завязанными глазами.       В растерянности я поднял на Него взгляд.       — В будущем, — пояснил Он.       Теперь я глядел на Него во все глаза, рассматривая каждую черточку Его лица.       Мы изменились. Он изменился. Отросшие волосы небрежно свисали Ему на лоб, закрывая глаза. Когда мы сидели рядом друг с другом, как сейчас, я мог видеть лишь Его смазанный профиль, прикрытый, по обыкновению, ладонью. Привычный наклон головы одновременно влево и вниз. Если же мы находились напротив друг друга, то голову Он склонял иначе: только вниз. Челка падала Ему на глаза, тем самым отдаляя Его от меня. В эти минуты я не понимал, что говорит Его тело, и гадал, что Он скрывает от меня? Я ненавидел Его волосы ровно столько, сколько обожал их. Время от времени ловя себя на остром желании протянуть к Нему руку и смахнуть прядь. Откройся мне! Поговори со мной! Но я молчал. Сглатывал желание, проталкивая глубоко внутрь, откуда ему никогда не подняться на поверхность. Внутри меня уже бездна проглоченных желаний. Сейчас же передо мной прямой взгляд, глаза в глаза, Он ждет от меня ответа, а что мне ответить? Что я так долго ждал душевной близости между нами, что в сию минуту она пугает меня, что теперь я жалею, что мне нечем прикрыть собственный страх, нечем отгородиться от Него?       Уткнувшись в тетрадку, я начал что-то мямлить о лучших качествах Его характера. Слова громоздились на слова, слишком много слов, а, между прочим, всем известно, когда кто-то слишком много болтает, то в его высказываниях не следует искать правды.       — Нет, Марик! Я хочу знать, каким, по-твоему, человеком я стану.       Это еще больше усложнило задачу.       Но я точно знал.       — Хорошим! Лучше меня!       — Почему? Почему ты решил, что хуже меня?       Объясняя, я снова скатился в перечисление: Он добрый, порядочный, умный, честный, искренний… Хотел добавить еще красивый, правда, красивый, но Он вдруг опустил взгляд на мой рот, непрерывно принялся следить за движениями моих губ, и это странно отвлекало. Обычно я стеснялся, когда кто-нибудь так пристально наблюдал за моей пылкой речью, терялся во фразах, мечтая поскорее замолчать. Что скрывать, оратор из меня не лучший. Впрочем, то, что я чувствовал под Его пытливым взглядом, несомненно, отличалось от того стеснительного чувства. Я потерял равновесие, упустил полет мысли. Лишь думал об одном: Он и в самом деле красив или же таков Он исключительно для меня? Ведь никогда я не слышал от других, чтобы Его нарекали взрослеющим дерзким красавцем, разбивателем девичьих сердец. Неужели Его красоту вижу я один?..       Тут на стол прыгнул Кот, обрывая мои мысли на самом раскаленном месте. Мы оба засмеялись, Он искренне, я неловко и фальшиво. Нахально Кот прошелся по учебнику математики и улегся на мою раскрытую тетрадь. Настоящее хамство!       — Намекает, что пора заканчивать с уроками, — попытался пошутить я.       — Или немного передохнуть, — добавил Он.       Встав из-за стола, Он потянулся во весь рост. Затекшее тело после долгого сидения. Тонкая полоска внезапно обнажившегося загорелого прошлым летом живота между задранной футболкой и резинкой шорт. Мы одного роста, может быть, расхождение в нескольких сантиметрах, не имеющих значения. Он плюхнулся на кровать, свесив одну ногу и оставляя место рядом с Ним для меня. Я вдруг замедлил, оставаясь прикованным к жесткому стулу и с намертво застывшими пальцами в рыжей шерсти. Кот недовольно фыркнул и задними лапами лягнул мою руку. Хам.       — Как думаешь, мы женимся?       — Что? — кое-как выговорил я. — В смысле?       Он приподнялся на локте и удивленно изогнул бровь, давая понять, что из нас двоих туплю я.       — Девчонки, свадьба, дети, — Он хохотнул, — внуки, правнуки.       — А-а, — с облегчением протянул я, — да-а!       — Да? — недоверчиво.       — А что, нет? — уже я недоверчиво.       — Ну не знаю, — Он снова откинулся на постель, закидывая руки за голову. — Далеко все это как-то, будто нереально. Вот выпускной — реальный, экзамены — реальные, контрольная завтра по алгебре — реальная, возможно, твоя тройка по ней тоже реальная. А семейная жизнь… точно не со мной случится.       — Зато мы больше не будем противными прыщавыми засранцами, а станем настоящими мужиками.       На мгновение Он прикрыл глаза, как делают, пытаясь промолчать на противоречивую реплику.       — Что? Что не так я сказал? — уточнил я. В этот момент Кот снова позволил себя гладить.        — Станем мужиками… А сейчас мы кто? Почему ты вечно хочешь кем-то стать? Успокойся, ты уже и так мужик. Если не веришь, загляни в трусы.       Почему-то эта фраза меня не просто задела, а обидела. Сам смотри в свои трусы! И нечего мне указывать! Невольно я поглядел на резинку Его шорт. Интересно, какой Он там? Он делает что-нибудь с собой, думая о разном… Отцовского принципа «мужикам нечего стыдиться друг перед другом» я не придерживался, да и Он никогда не позволял себе подобных штук. Как выразилась бы моя мать, мы с Ним святая простота. И все же, что Он думает по данному поводу?       — Можно тебя кое о чем спросить? — не глядя на меня. — Только честно ответь, ладно?       Я кивнул.       — Ты когда-нибудь влюблялся?       — Нет, — совершенно честно ответил я.       — Никогда-никогда?       — Никогда.       — Даже тайно?       — Ни разу.       Его настойчивость начинала меня раздражать. Если я правильно уловил направление Его вопросов, то дело дальше пойдет про любовные дела. Мне похвастаться нечем, да я и не люблю эту возню с чувствами. Только время зря терять, к тому же, говоря откровенно, мне еще ни одна девчонка не нравилась. Ничего такого, чтобы безответно сохнуть. Но что если Он решил поговорить не столько обо мне, а сколько о себе? Вдруг решит поделиться со мной сердечными тайнами, мол, давно влюблен, страдаю, умираю, а она, такая-растакая, даже в сторону мою не глядит. Странно! Как странно я себя ощутил при этой мысли, какое навязчивое раздражение к ней, этой незнакомой девушке. А если Он уже встречается с кем-то? И тайна эта не моя с Ним, а Его с ней. Тайна. Он держит меня в неведении, у Него от меня тайны.       — А ты? — со злостью в голосе спросил я.       Пока я размышлял, то даже не заметил, что теперь Он сидел на кровати, спустив вниз ноги и уперев руки в колени. Поза уныния, поза беспомощности. Челка низко упала на лицо, что я едва мог различить притаившееся выражение в уголках Его сжатого рта. Он влюблен! Боже мой, Он влюблен! Я чуть не задохнулся от накрывшего меня отчаяния!       — Давай заниматься. Я же обещал тебе, что завтра ты не получишь тройку. — Вместо ответа произнес Он и уселся рядом со мной на свой остывший стул. — Показывай, что у тебя получилось, проверять буду.       Жадно я схватил Его за руку. Сам от себя не ожидал, честное слово. Не знаю, что меня больше всего задело: что Он таится от меня или что влюблен. Словно почву из-под ног выбили.       — Ты не ответил!       — Нет, Марк, не влюблялся. Никогда.       Прямо от сердца отлегло. С радостью я выдохнул скопившееся фантомное чувство одиночества, какое бы меня настигло, будь я третьим лишним в этой истории.       — Правильно. С этим можно не торопиться, лучше о будущем думать.       — Ага, — расстроенно и обозленно бросил Он и скрылся за челкой.              На ужин мать варила макароны. В сковороде на раскаленном пенном масле уже жарились котлеты. Отец любит поджаристые, с хрустящей ржавой коркой, нам же с матерью понравились на пару, но кто бы нас спрашивал. Потому один-единственный раз паровые котлеты закончились скандалом: «Навыдумывали модной хрени! Чтобы больше этой безвкусной травы не было в моем доме! Не для того я вкалываю, чтобы мясо на говно переводить!»       Я как раз вышел в кухню попить холодной воды. На тот момент я снова усердно занимался математикой, чтобы завтра не схлопотать тройку за контрольную работу. С цифрами у меня беда. Классная руководительница успокаивает меня, мол, у гуманитариев у всех так, не стоит переживать, близко к сердцу принимать. Знала бы она, что ее слова меня нисколько не утешают, наоборот, я изо всех сил рвусь, чтобы получить достойный аттестат, чтобы вырваться в люди. Не хочу всю жизнь проторчать под капотом в компании мужиков, сбегающих в гараж от своих растолстевших, наскучивших и нежеланных жен и семейных проблем, не хочу слушать их пошлых разговоров, смеяться над похабными шуточками, не хочу! Как-то одноклассник сказал, что приятели его отца больше не впечатляют, не осталось в них больше авторитета, одно старческое нытье на современную жизнь. Уловив эту мысль, я сразу же поделился ею с Ним.       — Подростки, — спокойно, с долей взрослости ответил Он, подойдя к шкафу с книгами и вытащив одну. «Над пропастью во ржи». — В десять лет родители для нас всё, весь мир, задай им любой интересующий вопрос, и они найдут ответ или, в крайнем случае, соврут, скрывая свое невежество. А для подростка все взрослые — кто? Правильно, стариканы, развалюхи, для которых песни Бритни Спирс одно противное завывание.       — Что? Ты слушаешь Бритни Спирс? Не знал… — я искренне расстроился.       — Нет, — рассмеялся Он, — не нравится она мне! Наверное, потому что и в самом деле завывание…       Мы оба рассмеялись. Приятно было с Ним поговорить об этом. Довериться, чуть-чуть приоткрыть дверцу в сердце.       — Я не хочу быть стариканом, — уже на полном серьезе сказал я.       — Знаю, — ответил Он, — я тоже не хочу.       Я налил в стакан воды и с голодной жадностью его осушил. Чертова математика все жизненные соки из меня высосала! Рядом мать схватила в руки две толстые прихватки, намереваясь взяться за большую кастрюлю с макаронами.       — Давай я, — предложил я.       Она молчком пожала плечами и передала мне прихватки. Я часто помогал ей с домашними делами, скорее, брался за то, что умел делать вполне сносно: убирать мою комнату, трясти коврики на улице, особенно в непогоду, мыть пол в прихожей, мыть за собой посуду. Однажды мать застала меня в ванной комнате, стирающим носки. Увидев меня, она застыла в дверном проеме, даже рот слегка приоткрыла от удивления. Я же и вовсе смутился — это был мой первый раз, так сказать. Она первой пришла в себя и шагнула ко мне навстречу, покажи, как стираешь, попросила она. И когда я со всей своей юношеской силой стал тискать бедный носок, чуть ли не растирая ткань между пальцами, она рассмеялась. Очень чисто и звонко, и очень по-доброму, отчего я тоже улыбнулся, правда, смущенно. Так на тебя носков не напасешься, ласково сказала она, полегче, парень, полегче, и показала, как стирать так, чтобы не пришлось штопать протертые дыры после стирки. Это был приятный момент, наполненный именно семейной радостью. После этого случая все свои носки и трусы я начал стирать самостоятельно.       Слив горячую воду в раковину и поставив кастрюлю с желтыми перьями макарон обратно на плиту, я не заметил, как локтем опрокинул солонку на чистую столешницу. На деле, соли рассыпалось совсем ничего, пустяковая щепотка, но в глазах матери засияла ярость, смешанная с отчаянием, возведенным в миллионы раз.       — Извини, мам, — автоматически я маленькой щепоткой соли посыпал свою макушку. Примета такая: так надо, чтобы избежать скандала. Разумеется, к окончанию подросткового возраста я не верил ни в одну примету, кроме одной — мох действительно растет с северной стороны. Но сейчас, видя расстроенную постоянными ссорами с отцом мать, я не мог поступить иначе. — Ничего не случится. Правда!       — Правда — это то, что у тебя руки из жопы растут! Абсолютно ничего нельзя доверить, чтобы не сломал, не рассыпал, не развалил, не разрушил! Ты, как и твой папаша, всю жизнь мне разрушили!       — Из-за какой-то соли… — задетое честолюбие во мне заговорило осмелевшим шепотом.       — Из-за какой-то? — заорала мать. — Из-за какой-то? Ты знаешь, что рассыпать соль к слезам! А ты знаешь, к чьим слезам? Вряд ли к твоим или отцовским! Потому что вам насрать на меня!       И она заплакала. Два соленых ручейка пробивали путь по ее щекам, покрытых нежным пушком и румянами. Мне стало ее жаль. Трудно было устоять перед слезами и всхлипами. Наверное, мне было бы легче, если бы она дала мне пощечину, как сделал бы отец, наотмашь, с оттенком презрения. Ты жалок, ты вечно всех расстраиваешь.       Робея, я шагнул к матери и осторожно обнял за плечи. Она даже не шелохнулась, все так же стояла с опущенной головой, растирая слезы по лицу. С минуту-другую я медлил, а затем во второй раз извинился за свою неуклюжесть и за испорченное ее настроение.       С надменным видом мать отстранилась от меня, очень холодно. Тыльной стороной ладони вытерла последние слезы и размазанную тушь с щек, расправила плечи и вскинула волевой подбородок. Проехали, сказала она. Затем повернулась к плите, и ее глаза округлились до диаметра тарелок. Последовав ее примеру, я тоже обернулся. Из сковороды валил черный дым, а на месте котлет коптились черные кругляши. Схватившись за ручку сковороды, я одним броском отправил ее в раковину.       — Здорова, семья, — раздалось за нашими спинами. — Чем у нас воняет?       В это мгновение отец возвышался над нами с матерью, в тумане гари и вони похожий на мрачный утес. Он появился так неожиданно рано, как в непроглядном горизонте у носа корабля вырастают зубастые скалы. Столкновение неминуемо. Прикрыв глаза, я мысленно приготовился к бедствию.       — Чем воняет? — мать вышла вперед. — Ужином! — запустив руку в раковину, она выудила оттуда «ужин» и швырнула его на обеденный стол, едва обгорелой сковородой не убив отца. — Твой сын точно такой же дебил, как и ты!       После чего разразился скандал.              Ночные звуки, в конце концов, смолкли. В квартире стало тихо, лишь отец храпел на диване в гостиной.       Родители долго решали, кто прав, кто виноват, после чего отец громко хлопнул дверью спальни, и старые пружины дивана грустно заскулили под тяжестью его тела. Из спальни еще минут пять доносились недовольные реплики матери, упреки, оскорбления, на которые отец отвечал точно таким же сквернословием. «Руки из жопы растут! — еще раз с упреком бросила мне мать на кухне. — Надо было в первый раз аборт не делать, может быть, дочь бы родилась, хоть какая-то помощь, а от тебя одни проблемы! Лучше бы на тебе аборт сделала». Ей в ответ орал отец: «Какого черта сын на кухне тебе помогает? Это твоя работа, дура, за кастрюлей следить! Еще раз, нахрен, увижу, что он твою, бабскую, работу делает, эту сковороду тебе на голову натяну, поняла?» Я же пытался что-то сказать, извиниться в сотый раз, но лишь спустя время понял, что этих двоих мое присутствие явно не интересует, сын, мальчик, я, как снаряд, которым они перебрасывались, стараясь сделать друг другу только больнее. А еще в этот момент они вряд ли думали, что по-настоящему больно делают мне.       Наверняка уже поздний час, а сна ни в одном глазу. Высоко взгромоздившаяся в ясном ночном небе луна через окно тускло освещала комнату. Этот свет немного раздражал, то ли ночь, то ли сумерки, хотя раньше, в раннем детстве, я боялся темноты, и лунный свет служил мне спасением, хрупкой соломинкой. Я сел на кровати и спустил ноги. Локти уперты в колени, беспомощно, голову удерживали горячие ладони, безнадежно. Я не знал, что мне делать. Вдруг мне вспомнилось, как сегодня днем Он застыл в точно такой же позе. «Я тоже никогда не влюблялся, Марк». Сказать честно, я не знал, что такое влюбленность, какими могут быть ее симптомы. Вернее, знал из уст других одноклассников, что уже вовсю обжимались на каждом углу, читал в книжках, видел в фильмах, слышал в разговорах взрослых. Но разве можно почувствовать то же самое, что чувствует герой из фильма?       Кроме того, в школе в последнее время все значительно изменилось. Ветер сменил направление, разворачивая корабли к иным берегам. Уже не стеснительные, не озорные мальчишки и девчонки, прожорливо вглядывающиеся в формулы на школьной доске, а подростки, с влажными и беспокойными взглядами, нетерпеливыми юными телами, не способные усидеть на одном месте больше тридцати минут. Пошлость витала вокруг нас, мы чуяли ее повсюду, на скучных уроках и на веселых переменах. Одночлены и многочлены на алгебре заставляли всех ухмыляться, низко опустив голову. Волнующие многих мальчишек девчачьи волосы, касающиеся либо тонких поясниц, либо нежных плеч, короткие юбки и небольшие каблучки сводили с ума. Смелая рука, что украдкой ложилась на манящую коленку, и трепетная ладонь, накрывающая смелую руку. Целый урок эти двое надеются, что никто ничего не замечает, они ослеплены этим первым сильным чувством, отчего десять минут перерыва без тепла друг друга для них хуже смерти. Неловкий смех во время лабораторной по физике, когда всем по очереди пришлось натирать эбонитовую палочку, красные лица, затуманенные взоры, дрожащие неуклюжие пальцы, под которыми зарождалось электричество. «Вот так одно тело притягивает другое тело!» — говорила физичка. Тело притягивает тело, юные наэлектризованные тела, мы притягивали друг друга — сплошная физика. В один миг школа превратилась из храма знаний в рассадник похоти, и я в центре него. Ловлю краткие взгляды, редкие крошки: Он оборачивается на мгновенье и Его профиль застывает у меня перед глазами, Его изгиб шеи влево, худые позвонки, выглядывающие из-под воротника рубашки. В эти секунды я замираю, пораженный безумством своих мыслей, перевожу дыхание, через силу заставляя себя вспомнить о многочленах в уравнении. Мне просто кажется, я все выдумал, твердил я себе, гормоны бушуют, напрасно так распереживался.       Я вытянулся на постели, закрыв веки. В груди что-то скребло, не давая покоя всему телу. Тело. Мимолетно я припомнил, как оголилась полоска Его живота, от которой я с трудом отвел взор. Совсем недавно я осознал, что у Него тоже есть тело. Тело, способное притягивать иное тело, как магнит притягивает все самое желанное. Я опустил руку между ног, успокаивая. Тише, пожалуйста, мысленно умолял я, тише. Моя беда, мой стыд, мой позор. Я уже делал это несколько раз, не понимая, откуда берется это неконтролируемое чувство. Пытался заглушить его, задушить, убить в себе физическими тренировками, убеждениями, мольбами, математическими упражнениями, историческими сюжетами, все напрасно. Яркое и короткое наслаждение, смешанное со стыдом, после которого я не знал, чем погасить в себе приступ вины. Я жалок, слаб, даже не способен усмирить собственную плоть. В ночной тиши я слышал свое дыхание, влажное и прерывистое, будто мне и вовсе нечем было дышать, грудь распирало сердце, гулко и больно колотящееся. Утешающая ладонь напряглась над наливающейся тяжестью — ее от вставшего в виде восклицательного знака члена разделяла ткань трусов. Восклицательный знак! Я усмехнулся, вспоминая это мерзкое сравнение, хоть и не помнил его сказавшего. Подумать только, и в самом деле восклицательный знак — брось весь мир, обрати на меня внимание! Легкое поглаживание. В голове вспышками всплывали настойчивые образы: Его рука, свободно свисавшая с кровати, длинные, переставшие быть тощими, ноги, обтянутые юношескими мышцами, лицо, красоту которого вижу один я. Сонная красота, она еще пока безмятежно спит, готовится к пробуждению, к покорению. Его опасливый взгляд из-под челки и чуть-чуть приоткрытые губы — и с коротким вздохом меня отбросило куда-то в неизвестность, за края здравого смысла…       Я вытер влажную ладонь о живот, все еще находясь в тумане. Я точно знал, когда он рассеется, все вернется на прежние места: я, моя комната, пропахшая подростковыми тайнами и порочными мыслями, чувства стыда и вины. После каждого раза я клялся, что это и есть последний. Больше никогда не притронусь к себе, клянусь. Больше никогда не допущу подобных фантазий, они омерзительны, противны, да что там, мне и самому после таких мыслей к себе отвратительно прикасаться! Отчетливо я слышал обвинительный тон внутреннего голоса: Виновен! Виновен! Виновен! Каюсь, моя вина! Клянусь, что не повторится более!              

***

             В конце восьмого класса у меня появилась девушка — моя соседка по парте, что по-прежнему раскладывала канцелярские принадлежности, придерживаясь своего строгого правила: линейка, на ней ластик, над линейкой карандаш и много-много, плотно прижатых друг к дружке, ручек. Каждый заголовок в тетради она выводила разноцветной пастой, но больше всего любила фиолетовый с блестками. Ее звали Лиза.       Когда я предложил стать ей моей девушкой, а я именно так и сказал — «Будь моей девушкой!», она то ли удивилась, то ли испугалась. Меня и ее заветный ответ разделял урок русского языка, сорок минут напряжения тела и утомления разума в ожидании. Я попросил у нее ручку, чтобы показать свою заинтересованность. Какой цвет? — шепотом спросила она. Любой, ответил я. Глядя на меня, она вопросительно вскинула темную бровь: тебе безразлично, каким цветом ты будешь писать в тетради? Абсолютно по барабану, хотелось ответить мне, но вместо этого я сказал, что главное не цвет, а то, что эта ручка будет напоминать мне о ней. Вот тогда Лиза просияла и, чуть-чуть поколебавшись, отдала мне свое сердце — фиолетовую с блестками. Я покорил Лизу.       После урока она заявила, что ей необходимо подумать и ответ она сможет дать как минимум на следующий день.       — Конечно, — с важным и понимающим видом заметил я, — конечно.       Лиза подхватила с парты свой набитый учебниками и тетрадями рюкзачок и направилась к выходу, на прощание обернувшись и помахав маленькой ручкой. Хвостик на ее голове раскачивался в такт ее удалявшимся шагам.       В дверях кабинета я столкнулся с Ним. Он первым сдал назад, мол, давай протаскивай свою занудную задницу вперед, чтобы я больше тебя не видел. Очевидно же, что мы поссорились. Ужасно разругались. В пух и прах. Каждый делал вид, что отныне не замечает второго, и, видя раздражение на Его лице, я с предвкушением ликования представлял себе Его реакцию, когда завтра утром появлюсь рука в руке с Лизой, моей девушкой… Подумать только, я пытался хвалиться перед Ним, девчачьи повадки, бабское поведение, видел бы меня сейчас отец, то, вероятнее бы всего, врезал как следует. Я прошел вперед, ощущая спиной Его взгляд.       Поссорились мы раньше, чем я предложил Лизе свои руку и сердце.       Весна в этом году случилась ранняя, теплая. С радостью мы скинули зимнюю одежду, накинув на плечи ветровки; в прихожей нетерпеливо, как боевые кони, поджидали велосипеды, на которые мы одним махом вскакивали, чтобы с порывами ветра умчаться в весеннюю даль. Все как всегда, Он впереди, я позади, дышу в спину. Казалось, что я начал свыкаться с положением, что всегда буду позади, за Ним, и на какое-то время эта мысль приносила мне странное удовлетворение, граничащее с удовольствием. Как будто только так мне спокойно, хорошо. Мы гнались друг за дружкой по длинным мостовым и проспектам, делая короткие остановки, чтобы перевести дух. Приваливались к парапету моста сперва разгоряченными спинами, закидывали головы назад, подставляя бледные, изможденные долгой зимой лица солнцу, затем разворачивались к реке и глядели на ее тихое, размеренное течение, хоть над рекой и дымились производственные трубы, это не мешало нам думать о чем-то грядуще-великом. Перемены — говорил я, лето — смеялся Он. Перемены или лето, неважно, важно было то, что в эти минуты я чувствовал себя как никогда замечательно. И мне не хотелось, чтобы этот миг заканчивался. Вот бы остановить время, думал я, только здесь и сейчас. Только Он и Я. Как Александр и Гефестион, как Ахилл и Патрокл. Мы больше чем друзья, мы соратники под одним плащом, за одним щитом!       Вновь мы оказывались в седле и неистово крутили педали. Я видел, как свежий ветер раздувает Его ветровку, как треплет темные и непослушные волосы, видел, как Его юношеские ноги напрягаются под тонкой тканью брюк и как мелькают у меня перед глазами изящные щиколотки. На крутых виражах Он пригибал спину, словно становясь частью велосипеда, а я тем временем крутил педали и, не переставая, грезил о линиях изгибов Его тела, о той красоте, которая распускается этой весной, о том, что, вероятнее всего, я унесу это едва уловимое чувство с собой на весь вечер и на всю ночь, что после буду отчаянно себя ненавидеть и со злости хлестать по щекам, но в эту минуту я не мог думать о чем-то менее прекрасном, чем о Его летящем силуэте.       Мы остановились неподалеку от нашего двора, в тени полуобнаженных деревьев. Не спешиваясь, Он выбросил вперед ногу и расстегнул ветровку. Его лицо горело свежестью и молодостью, рукой Он сгреб свою треклятую челку назад, открываясь мне. И ни с того ни с сего я спросил:       — Ты делаешь с собой что-нибудь… такое…       Он сощурился:       — Какое такое?       — Ну такое… сам с собой…       Непонимающе Он покачал головой, и я уже тысячу раз пожалел, что сморозил глупость, вот же голова дурная!       — Ладно, забудь.       — Стой-стой, — Он ухватил меня за рукав ветровки, жест нацеленный и любопытный. — Я хочу знать!       — Например, остаешься один в комнате и думаешь о всяком таком, — очень глубокий вздох, — неприличном, и трогаешь себя…       Господибожемой… а я и не подозревал, что говорить о подобных вещах так трудно.       — Где ты себя трогаешь? — спросил Он, и на губах засияла издевательская ухмылка. Вот же гад!       — Да ну Тебя в жопу! — я повернулся к велосипеду и уже перекинул левую ногу, как Он заговорил.       — Да.       — Правда?       Он кивнул, и челка скрыла Его глаза, но вспыхнувшие румянцем щеки выдали смущение. Все мое существо откликнулось на Его короткое «да», как наэлектризованные частицы завертелись-закружились вокруг своей оси, потянулись к Нему. Странное ощущение, от жгучего стыда до острого интереса, от отвращения до возбуждения, будто в голове ураган пронесся. Я желал знать все, до мельчайших подробностей, что, как, когда, почему Он так делает, о чем думает, кого представляет, я желал видеть… Нет-нет, я ничего не хотел видеть, я не знал, почему об этом подумал, господи, я страшно разволновался.       — Ну, о девушках, — вяло поведал Он. — Грудь, лицо, что там еще бывает… ноги, точно, ноги…       — А поподробнее?       — Елки-палки, Марик, ты правда хочешь знать, о ком я фантазирую? — я явно смущал Его еще больше.       — Да, мне очень нужно знать.       — Ну актрисы там разные, певицы…       — Бритни Спирс?       — Нет, — прямо закричал Он, отчего я испустил нервный смешок, — мне не нравятся блондинки.       — Ясно, — протянул я.       Я должен был изначально догадаться, что этот откровенный разговор ни к чему хорошему не приведет. Теперь же я абсолютно точно знал, что со мной что-то не в порядке. Ни актрис, ни певиц, ни телеведущих нет в моих желаниях. Какой потрясающий идиотизм! Меня поразило удивительно постыдное желание по-детски захныкать, пустить слезу бессилья, когда от меня ничего не зависит. Ни единой девушки, женщины ни разу не мелькнуло в моих полуночных фантазиях, одно сплошное распутство. В голове моей бардак, и необходимо что-то с этим делать.       Молчком, не проронив ни слова, я уселся на свой велосипед и с невиданной силой закрутил педали. Впервые я оказался впереди. Я убегал, от себя, от Него, едва поспевавшего за мной, от своих дурацких фантазий. Убегать — в этом мне нет равных.       — Марк! Ты чего? — Он дышал как паровоз. — Я что, обидел тебя?       — Нет. Все нормально.       Он низко опустился ко мне, лицом к лицу, понизил голос до шепота, что подействовало на меня крайне дискомфортно:       — У тебя проблемы… с этим?       — Нет, с чего бы? — я попытался улыбнуться.       — Хочешь, вместе как-нибудь попробуем?       — Что?       — Это… типа помощь, обмен опытом, так сказать.       Дверь подъезда внезапно открылась, и из него вышла молодая девушка. Привлекательная по общественным меркам. Он проследил за ней взглядом, жадным и немного рассеянным, и я понял, как сильно Его ненавижу. Ненавижу за слабость, которую Он вызывает во мне, за слабость, которой рядом с Ним я поддаюсь. Дурное влияние, дурной пример. Ни Александр, ни Ахилл так бы не поступили!       — Хочу! — уверенно сказал я, вздернув волевой подбородок.              Тот роковой день, День Обмена Опытом, как назвали его мы, и стал причиной нашей огромной ссоры. С того дня мы не разговаривали две недели и три дня, мы возвращались домой одной дорогой, но по разные стороны — я по левой, Он по правой, стараясь не глядеть друг на друга. В один из таких дней, после проливного весеннего дождя, Его какая-то машина окатила волной из лужи. Я слышал, как Он громко выругался, а затем обернулся, чтобы взглянуть на масштабы катастрофы, — это был первый раз, когда наши взгляды скрестились, очень не по-доброму. Я шагнул к Нему навстречу, сам не понимая зачем, наверное, мной двигал долг дружбы, товарищеский долг, в общем, потянуло меня к Нему. В ответ Он лишь оскалился, во взгляде блеснула вражда, и Он отчеканил:       — Проваливай!       — Сам пошел! — сквозь зубы процедил я. — Педик!       — Сам такой!       Круто развернувшись, я скорым шагом направился домой. Внутри меня все рокотало от злости и гнева, гаденыш, чтоб Его тысячу раз из лужи облили! Так Ему и надо!!! Со злости я пнул камень с дороги, и еще один, еще, еще…       О том, какой день назначить Днем Обмена Опытом, мы заранее не договаривались; решили, что это должно произойти как-то само собой под случай или, по крайней мере, под настроение. Он выглядел крайне спокойным, я же был на постоянном взводе. Идея эта мне уже не казалась привлекательной, глупость, наиглупейшая глупость! Идиотизм! Чем больше я пытался не думать о предстоящем событии, тем больше всяких мыслей лезло в голову.       После занятий, в пятницу, мы как обычно были у Него: я напряженно решал упражнения, которые с каждой новой темой давались мне адски тяжело, в то время как Он нависал надо мной, с умным видом поглядывая в мою тетрадь. У Него имелись хорошие способности к преподаванию, умел объяснять материал и имел на это много терпения (из равновесия Его не мог вывести даже я, самый худший ученик по математике). Без Его помощи мне никак не одолеть годовую контрольную.       В комнату заглянул Его отец, подмигнул мне, как делал это всегда, вторгаясь в наш круг из двух нервных подростков. Как я полагал, подмигивание — нечто вроде «извините, парни, я на минутку к вам».       — Мы в театр, ужин на плите, — сказал отец. — Не скучайте!       И его голова с усами скрылась из виду.       — Классные у Тебя родители, — сказал я.       — Ага, — ответил Он, заливаясь краской. Интересно, что Его смутило?       Мне захотелось Его развеселить, сказать что-нибудь приятное, и я выдал свой маленький секрет:       — Когда я увидел Твоего отца, то решил, что он Якубович!       Он хихикнул, подсаживаясь ко мне ближе и передвигая тетрадь с упражнениями к себе для проверки.       — Я в детстве тоже думал, что он Якубович. Ну, знаешь, когда отец в командировку уезжал, то думал, что он уезжает на съемки игры.       Мы немного посмеялись, и смех снял напряжение, нарастающее между нами в последние дни. Я почувствовал себя лучше, свободнее, словно перестала затягиваться та веревка у меня на шее, которую я накинул, дав Ему обещание сделать это вдвоем. Вместе с облегчением пришло некое подобие нежности к другу. Невольно я принялся разглядывать Его профиль, легкую горбинку на носу, которую получил Он, ударившись о дверной косяк, будучи совсем маленьким. Наверное, Ему было ужасно больно. Я знал, что в тот день Он сильно плакал, пока врач в травматологическом кабинете осматривал нос; с тех пор чуть-чуть стесняется, старается без необходимости не поворачиваться к собеседнику профилем. Последнего Он мне никогда не рассказывал, потому я либо был прав, либо мне казалось, что я жутко наблюдательный. Его голова склонилась еще ниже к бумажным листам, а губы зашевелились в молчаливом шепоте, перекатывая цифры на языке. В эту секунду во мне что-то щелкнуло, отслоилось, какая-то глубоко упрятанная храбрость проснулась и бросилась грудью на передовую — кончиком пальца я провел по горбинке Его носа.       Не поворачиваясь, Он очень тихо проговорил:       — Ужасно, да. Особенно в профиль.       — Нет, зря Ты так говоришь.       — Ты мой друг, потому и говоришь так.       — Ты красивый, — как в тумане добавил, — очень.       Грустная ухмылка скользнула по Его губам, и тут я понял, как сильно сдерживаю себя, чтобы не повторить трюк, но уже с Его ртом. Мои стыд и позор, мои прилипчивые тени, о чем я только думал? О том, что впервые сожалею, что не умею целоваться, ни разу не чувствовал прикосновение чужих губ на моих губах. Какие они, Его губы? От сделавшейся священной тишины между нами у меня дух захватило, а когда Он несмело и неуклюже прижался щекой к моей щеке, я попросил:       — Давай сейчас.              Тем же вечером я, распластанный, лежал на кровати в своей комнате и не моргая глядел в темный потолок. Сославшись на плохое самочувствие, не вышел ужинать. «Кончай заниматься после школы, — рявкнул отец, — от этой учебы скоро свихнешься, а нам с матерью придется за дурачком горшок таскать!» Хорошо, папа, ответил я и поразился своему бесцветному тону.       Я не мог понять, что же произошло на самом деле, потому что единственным, что я запомнил, когда вышел за дверь Его дома и оказался на пороге собственного, стали — Кот, трущийся о мои ноги, пока я холодными и неподатливыми пальцами пытался зашнуровать ботинки, и та ледяная вежливость, которую мы с Ним проявили друг к другу после случившегося. Все остальное выбило меня из колеи, прямо пинком под дых. Сейчас же, спустя несколько часов, память благодарила меня, возвращала то, что я так неистово пытался забыть… Его ладонь, моя ладонь, как я жалобно и покорно привалился к Нему на плечо, Его пальцы, пробежавшие по моему плечу, как меня шатало, пока я плелся по коридорчику… В груди поднимался рев, истошный крик, слишком тесно им в моей груди, нужно дать им свободу, закричать, заорать, выбраться из этой шкуры! От распираемых чувств обеими руками я закрыл лицо и засучил ногами по кровати: Виновен! Виновен! Виновен! Кайся, кайся, распутник! Мужской позор, пятно грязи, которое не смыть тебе никогда!       Со следующего дня я принялся избегать Его. Лишь короткие и неулыбчивые «привет -пока». Мне было больно смотреть Ему в глаза, больно было представлять, что видит Он, глядя на меня. Невыносимо сидеть полдня позади Него, уставившись взглядом в знакомый затылок, помня Его запах, помня Его взволнованное дыхание, помня Его тяжесть у меня в ладони. Не от математики я сходил с ума, ой, не от математики. Что же за изъян во мне, размышлял я на занятиях, что за червоточина? Где сердцевина, пороком пораженная?       Внезапно меня вызвали к доске, решать уравнение. С одинаковым выражением лица — тупое изумление — я смотрел и на доску, и на мел в пальцах. Его пальцы. Какими желанными они оказались вчерашним днем, как на их кончиках, одновременно мягких и плотных подушечках, сосредоточился мой шаткий мир…       — Марк, быстрее, — попросила учительница. — Это легкий пример.       Легкий, я знал. Она бы ни за что не вызвала меня к доске на тяжелый пример, она знала мою наклонность. Слабина.       — Садись, — разочарованно выдохнула она.       Как во сне я прошел по узкому рядку между парт, мимо Него, притихшего и как никогда молчаливого. Изо всех оставшихся сил я старался не поднимать взор на Него, не коснуться случайно.       После занятий мы вдвоем оказались на нашей дороге, я прибавил шагу, Он тоже. Я чувствовал, что на грани дать деру. Марк! — Его ладонь на моем плече, которую я моментально скинул. Не трогай меня! — заорал я. Давай поговорим! — Он откинул челку с глаз раздраженным кивком головы. Не о чем! — снова заорал я, будто чем громче реплика, тем доходчивей доводы. Отвали от меня! Казалось, Он застыл на месте, мои слова как жгучая пощечина по Его красивому лицу, по щекам, к которым я вчера как безумный ластился. От-ва-ли от ме-ня! Ты же сам просил! — тоже заорал Он. Это Ты предложил, — я толкнул Его в грудь, — долбаный обмен опытом, да пошел Ты со своим опытом, извращенец тупой! Теперь Он толкнул меня в ответ: «Это ты целоваться лез, педик! Знал бы, никогда бы тебе не предложил свой опыт!» Пидор! Сам такой! И прическа Твоя пидорская! Зато твоя лысая башка всем нравится!..       В общем, растащила нас какая-то женщина, обозвав малолетними подонками. Прямо средь бела дня драку устроили, мерзавцы, еще с портфелями ходят, школьнички, вот бы в милицию вас сдать, чтобы научились вести себя!       Я задыхался от злости и боли, не в силах даже находиться с Ним на одной улице, да что там, в одной школе!       — Ненавижу Тебя! — сказал я Ему у подъезда.       — Взаимно!       — Меня тошнит от Тебя!       — А я вчера блевал от тебя! Еле отмылся!       Невыносимо. Гнев мой не знал границ.       — Я жалею, что Ты был моим другом! — зло бросил я.       — Взаимно!!! — зло выдавил Он и с грохотом хлопнул дверью.              Чтобы понять свою ошибку, мне понадобилась неделя. Семь дней напряженных размышлений. В засекреченной тетрадке я провел вертикальную линию, мои минусы и плюсы. Они должны были помочь мне докопаться до истины, до той точки отсчета, когда я плюхнулся на дно, потеряв лицо, честь и достоинство.       Я слишком много занимался. Минус мне как молодому парню с гормональным перебоем. Не туда я растрачивал энергию.       Я слишком много читал. Снова минус. Монах, отец совершенно точно подобрал мне определение.       Я не интересовался развлечениями, где задействовано много молодежи, разнообразие лиц и тел. Там, где сплошные физика и химия, там, где тусовались практически все, там, у кого закончился век чистоты и целомудрия…       Я закрыл тетрадь и, разорвав ее на несколько частей, выбросил в мусорное ведро. Девушки, короче, у меня нет. Вот и ответ. Будет девушка, будет все хорошо. Вот так я и предложил Лизе встречаться, стать моей единственной и неповторимой. Моя Лиза, моя соседка по парте, девушка, которую я знал с первого класса, с которой мы бок о бок уже восемь лет. Не каждая семейная пара может похвастаться такими сроками! Прекрасный выбор! Я надеялся, со временем мы лучше узнаем друг друга, познаем внутренние миры и внешние вселенные, станем единым целым, а влюбленность или любовь не за горами, надо только дать время, чуть-чуть подождать!