Нелюбовь

      Мы как раз ужинали, когда из кармана брюк я достал свернутый в два раза лист бумаги. Удачный момент, чтобы поделиться с семьей добрыми вестями: родители в здравии и в приподнятом настроении, еда на столе, славный вечер за окном… Может быть, в любой другой семье новости таким образом и преподносятся, но только не в моей. Набрав полные легкие воздуха, я выложил лист на стол, прямо перед отцом.       — Вот.       -Что вот? — удивленно спросил он, пытаясь распределить удивление сразу на троих: меня, лист бумаги и кусочек еды на вилке.       — Я поступил в университет.       Челюсти отца, как огромные зубастые шлюзы, с лязгом захлопнулись.       — Как поступил, так и выступишь, — не глядя на меня. Одни желваки злостно забегали.       В деканате я попросил сделать мне копию приказа о зачислении на бюджет, мол, чтобы родители порадовались за сына, да счастливую бумажку в руках подержали, когда еще такая радость в семье приключится?       — Надо сходить в этот юридический, — важно заметила мать, сощурив густо накрашенные глаза, — сказать, что ошибка вышла. Как они могли тебя записать, если ты уже не собирался поступать?       — Видишь, мам, я же экзамен вступительный сдал…       — Вот же блядина! — отец с силой ударил рукой по столу, и уже всем корпусом развернулся в мою сторону, напряглись мышцы шеи и груди, рука согнулась в локте для броска… Как я, загипнотизированный его ожидаемой реакцией, вовремя опомнился и поспешил вернуться к намеченному плану, который разработал вместе с Ним.       — Я просто так сдал этот дурацкий экзамен, честное слово! Клянусь!       Ври, Марк! Ври, и гори оно все синим пламенем! Ври, Марик! — напутственное слово Его.       — Себя проверить, честное слово, силы свои. Поступлю или нет, смогу или нет. Вот видите, смог! И сразу на бюджет! Кроме того, члены комиссии сказали, что я лучше всех, самый способный!       Родители переглянулись, короткие перебежки взглядов, туда-сюда, туда-сюда, как шпионские вылазки вдоль сумеречных фасадов домов. На материном лице даже, кажется, проступило что-то похожее на родительскую гордость.       — Ну, здорово, Марик, — тихонечко и очень неуверенно сказала она, поглядывая на отца и следя за его выражением лица.       — А чем наш сын хуже других? Этого, например, дружка его мохнатого. — Изогнул грудь колесом отец. — Пусть не думают, что наша семья пальцем деланная! Это они своего сынка пальцем стругали, видал я его папашу, тот еще петух!        — Только вот это… — виновато я опустил глаза вниз, разгладил пальцами невидимые складки на столешнице, — говорят, после зачисления уже обратно нельзя.       — Не понял???       — Я в деканат зашел, говорю, мол, вы меня зачислили, а я отказываюсь. Они спрашивают, почему? А я им — в армию иду. Они мне — тогда пиши отказную. Только я сел писать, а они мне снова — штраф, говорят, заплатить надо.       — Штраф? — и мать и отец в один голос.       — Ага, огромный. Как три папкиных зарплаты. Да как бы и не больше…       — Обрыбятся!!! Гниды! Завтра вдвоем пойдем, я им покажу штраф!       Я покачал головой, с неодобрительным расстройством, поджав губы, как будто говоря, дела-то совсем плохи.       — Ведь вина-то, пап, моя. Незнание закона от ответственности не освобождает. Возьмут и в суд на меня подадут…       — Или еще хуже, — со всеми оттенками ужаса на лице добавила мать, — в милицию заберут!       Отец еще раз приложился кулаком по столу, на этот раз тише, скромнее как-то:       — Суд, суд! Как в том анекдоте, где тут суд? — а у нас везде тут ссут. Вот же, падлаааа! Три зарплаты, а может, и еще больше…       В отцовских глазах я заметил нечто очень странное, повисшая острием моральная сторона вопроса: долг перед отчизной, долг перед собутыльниками в гараже и три кровных зарплаты в виде штрафа, а может, и еще больше…       — Ладно, учись, потом отслужишь, — фраза, с мясом оторванная от сердца, протянутая мне на блюдечке с голубой каемочкой, которую я, благоговея, принял в свои трепещущие ладони.       Ври, Марик, ври, дружище!              По привычке я взмахнул рукой и устремил ее к выпуклой кнопке звонка. Мгновенье на раздумье, которого мне так не хватило по пути сюда. Привычка, что опережает действие, временное, что, в конце концов, становится постоянным. И снова я здесь.       Не решился, лишь уткнулся лбом в холодный металл. Я знал, что Он дома, правда, теперь не знал, один или с ней. С ней Он меня не познакомил, даже отказался говорить, дескать, еще пока рано планы строить.       — Ты пока не спрашивай меня, ладно? — попросил Он.       — Ладно, — пожал плечами я.       Да и не очень-то хотелось! Впрочем, получилось выдавить из себя кислую улыбку, которую Он засчитал за одобрение. А у меня внутри в эту минуту все перевернулось, сорвалось куда-то глубоко вниз и ухнуло обломками. Таким разбитым и опустошенным я себя никогда не чувствовал, даже отцовское рукоприкладство показалось чем-то более приятным и понятным, а тут ничего не разберешь…       Оставляя дверь Его дома позади, я спустился во двор. По воздуху разливался август, жаркий днем и колючий по ночам, утыканный звездами-булавками в черную подушечку небосвода. Отчего-то я не любил августа, этот последний месяц лета, который стремишься прожить на полную катушку, словно последний месяц жизни. Напичканный детворой двор напоминал мне о тех днях, которые мы с Ним провели на площадке, гоняя мяч и гоняясь друг за дружкой. Турник — местный силомер, на перекладине которого мы демонстрировали силу, напрягая юношеские мышцы под влажными от пота футболками. Теперь же я шел по двору в полном одиночестве.       Мне не давала покоя мысль, что Он не просто так с этой девушкой, как был я с Лизой — два картонных существа, играющих в любовь. Стыдобище. А у Него все серьезно, влюбленность, близость. «Всего-то пару раз» — абсолютно не утешающее добавление. Почему-то мне казалось, что с этой девчонкой Он иной, не такой, как со мной; я представлял Его каким-то ласковым и нежным зверьком, прирученным, одомашненным, с радостью бегущим к любимой руке. Перед глазами плыли образы: подобно той парочке, Он прижимает ее к себе, целует, а она тихонько постанывает от удовольствия, они вдвоем на скрипучей постели… От злости я кипел. Два раза! Целых два раза! А сколько еще таких разов у них впереди, а? И все ей достанется, этой… даже слова подходящего не находилось! Я уже чувствовал ее цепкие пальцы у себя на горле, все у меня отберет, до последней крошки, ничего мне от Него не оставит. Мои фантазии уносили меня далеко, за ту грань, за которую мне бы не следовало переходить, туда, откуда я возвращался озлобленным, с ростками ненависти в душе… Ее тонкие ноги и тонкие руки, словно липкая паутина, обвивают Его стройное и сильное юношеское тело, ее тело принимает Его тело, в которое Он с благодарностью и страстью входит и входит, входит и входит… Из глаз у меня брызнули слезы.       — Ненавижу! — вслух рявкнул я и пнул фонарный столб.       — Кого ненавидишь?       От испуга я аж подпрыгнул на месте. Завертел головой по сторонам.       — Эй, Марик! Я тут!       Лиза. Одна, совсем одна сидела на лавочке у подъезда, в темных и буйных зарослях палисадника. И как же меня угораздило притащиться сюда, в чужой двор, в Лизин двор? Наверное, брел как во сне…       — Привет, — зачем-то сказал я, усаживаясь рядом с ней.       — Привет, — отозвалась она.       Минуту-другую мы молчали, прислушиваясь к звукам оживленного двора — муравейник, честное слово. Лиза поджала под себя одну ногу, а второй болтала в воздухе, аккуратная туфелька с маленьким каблучком сползла со ступни и удерживалась на кончиках пальцев, оголяя круглую пятку. Я не в силах был оторвать глаз от женской ступни, неужели ради вот этой голой пятки разрушится вся наша с Ним многолетняя дружба? Прямо сейчас, в эту секунду, я возненавидел пятки этой… Его подружки.       — Чего вздыхаешь так тяжело? — спросила Лиза, вернув меня с неба на землю. — Случилось что-то?       — Да нет.       — Куда-нибудь поступил?       — На юридический.       — А я на исторический.       — Правда?       — Ага, — теперь тяжко вздохнула она, — буду жить в настоящем, изучая прошлое, чтобы удачно строить будущее.       — Ого!       Она улыбнулась, вяло очень, без интереса.       — А ты чего один?       — Да так. А ты чего одна?       — Да так.       Вязкая неловкость, а мы, между прочим, уже целую вечность с Лизой за одной партой, от начала до конца, изо дня в день, а тут сидим как неродные и не знаем, как разговор закрутить. Лишь вздыхаем, как самые несчастные люди на свете.       — Марик, можно тебя как парня спросить?       — Спрашивай.       — Вот если бы ты встречался с девушкой, да? Представил? Ну вот. И, значит, вы с ней вроде как нравитесь друг другу, но ей ты нравишься больше, чем она тебе…       — Зачем я тогда с ней встречаюсь, если она мне не нравится? — перебил я, тем временем вспоминая, что именно таким образом и был склеен наш с Лизой краткий роман, и наверняка покраснел как маков цвет, смущенно потупив взгляд.       — Ладно, забудь…       — А дальше-то что?       — Я же сказала, забудь! Зря спросила.       — Да говори, раз начала!       — Как говорить, если ты перебиваешь и глупые вопросы задаешь?       — Я больше не буду.       — Вот все вы парни такие… Сначала просите, чтобы вам все рассказывали, в тайны посвящали, а едва душу раскроешь — так ищи ветер в поле.       — Значит, я и моя девушка, и?..       — И вот вы целуетесь там, обнимаетесь, ну все прочие дела влюбленных, а потом ты говоришь, что этого тебе мало, надо серьезным делом уже заняться.       — Чем?       — Марк!!!       — А, понял.       — А она тебе отвечает, мол, рановато еще, не готова. А ты настойчивый такой, давай, и точка!       — А она?       — А она… в общем, у нее ни разу не было ничего подобного.       — А он? В смысле я.       — А ты ее бросил. Сказал, что такая фигня тебе не нужна.       — Он тебя бросил, что ли?       Лиза вздохнула, отводя взгляд в сторону и цепляя пальцами тускло-зеленую веточку для вида, лишь бы руки чем-нибудь от стеснения занять.       — Ты не подумай, что я что-то из себя строю, типа целомудрие или до свадьбы ни-ни, нет. Просто как-то, не знаю, мне хотелось просто встречаться, целоваться, в кино ходить, за руку держаться, а он сказал, что я веду себя как маленькая. Еще, говорит, пару лет в девках походишь и вообще не будешь никому нужна.       — Ну и дурак он, — ответил я. И набравшись смелости: — У меня тоже еще ничего не было.       — Правда?       — Да, — обреченно повел плечом я, — как-то так получилось, да и не с кем.              В этой квартире я последний раз был пару лет назад и думал, что навсегда избавился от образа двух несостоявшихся любовников-восьмиклассников, сидящих на полу под песни Бритни Спирс. Оказалось, что нет. Все вспыхнуло у меня перед глазами, прямо как в тот далекий день. Лестница, ведущая на четвертый этаж, женские покачивающиеся бедра, обтянутые тонкими летними джинсами, длинные, почти достающие до поясницы, волосы, тесная прихожая, в которой я неловко и небрежно скинул обувь, затем вернулся, чтобы поправить ботинки — ботинок к ботинку, а то совсем не культурно вышло.       Двумя незнакомцами мы кружили по квартире, как по просторным залам музея. Я приближался, Лиза отдалялась; я не выпускал горячих и вспотевших от ужаснейшего волнения рук из карманов джинсов, вдруг ставших мне исключительно неудобными, Лиза же держала руки за спиной, будто прятала от меня то, за чем я охотился. Странный и неуклюжий в своих движениях вальс проскальзывал между нами. С деланым интересом я разглядывал фотографии в рамках, что были повсюду, на стенах, на полочках, на невысоком комоде. Это ты, да? — задумчиво спрашивал я. — Смешная какая! И вот тут тоже ты? Здорово! А это тоже ты? И сколько тебе здесь лет? Девять? Ну надо же…       Мечтательный идиот, изображающий будто не узнает свою девятилетнюю соседку по парте. Впрочем, стоит заметить, что и Лиза с огромнейшим удовольствием поддерживала начатую мной игру, облачаясь в предложенную ей же самой роль. С жарким чувством она хваталась то за одну фоторамку, то за другую, чтобы поведать мне о своем детстве. Что сказать, мы дико нервничали. Устав рассматривать снимки, мы переглянулись за это время впервые, окинув друг друга взглядами, полными тревоги и нерешительности.       — Может быть… — начала она.       — Чаю?       — Да, — кротко улыбаясь, — именно это я и хотела предложить.       На столе, покрытом цветастой скатертью, появились две хрупкие чашки. Очень красивые с тонкими ручками, отчего я немного помедлил, боясь чего-нибудь не нарочно разбить.       — Черный или зеленый?       — Черный, — уверенно ответил я, потому что ни разу в жизни не пил зеленый чай, даже не подозревал, какой он на цвет и вкус. Наверное, зеленый — и на цвет, и на вкус.       — С сахаром?       — Без. Я не пью сладкий.       Я вообще не понял, для чего сказал, что не пью с сахаром, при этом просто обожая сладкий горячий чай. Определенно, вся эта ситуация негативно действовала мне на нервы и на умение соображать.       — Печенье?       — Нет-нет, спасибо.       Да и от печенья я бы не отказался…       Первый глоток, обжигающий всю гортань, что у меня аж на глазах слезы выступили. Слишком крепко и терпко, но я пил и пил, отхлебывал глоток за глотком, изредка ободряюще улыбаясь Лизе, посылая тонкий намек — что ничуть не волнуюсь, и ей волноваться тоже не следует. Все под контролем, как бы говорила моя напускная уверенность. В то же время под столом я нечаянно задел ее босую ступню своей ступней в носке, и одновременно мы так испугались этого кратчайшего взаимодействия наших тел, что я пролил себе на джинсы гребаный чай-кипяток.       -Ну… — протянула Лиза, — может быть… начнем?       Нехотя, с бешеным сердцебиением я прошел следом за Лизой в ее комнату, все так же обклеенную плакатами со знаменитостями. Кажется, здесь ничего не изменилось.       — Музыку включить? — сдавленно поинтересовалась она, очевидно рассчитывая на «да». Но заниматься этим под Бритни Спирс…       — Нет, давай без музыки, — мой ответ прозвучал как мольба, тихая и прискорбная.       — А свет?..       Я задернул шторы, погружая комнату в пыльно-серые сумерки. Тоска, беспросветная тоска. Последняя полоска света, отделяющая нас от той, бьющей искрами, жизни за тяжелыми занавесками, исчезла. Я обернулся, даря девушке очередную улыбку, пустую надежду, что отнял другой парень. Имел ли я на это право? Не знаю.       — Нужно, наверное, снять одежду, — прошептала она. — Сначала я, потом ты, договорились?       Утвердительный кивок.       — Только ты отвернись.       За моей спиной трепетала сброшенная на пол женская одежда, низкий и взволнованный звук снимаемого нижнего белья, и мой лоб защекотала легкая испарина. Воздуха не хватало, становилось тяжко дышать. Затылком я ощущал, как продавливается постель под телом юной девушки, как она тоже тяжело и отрывисто дышит.       — Я готова, — раздалось позади меня.       Пара секунд, чтобы набраться мужества и повернуться к ней, сделать два шага вперед и упасть в ее объятия. Стать наконец тем, кем я должен был стать тысячу лет назад. Мужчиной.       В мутных сумерках я и не сразу обнаружил Лизу. Дальний угол, простынь до подбородка, очертания обнаженного тела под тканью в цветочек.       — Я не люблю простыни, но под одеялом, скорее всего, будет жарко, — пролепетала она, но ее рта я не видел, одни глаза. Глазища, в которых метался страх.       — Может… — «не надо» хотел сказать я, но она прервала мое намерение одним острым «надо».       Следуя ее примеру, я разделся и сложил свою одежду поверх женской одежды, мне казалось неловким класть свои джинсы и футболку куда-то в иное место.       — Вот, — резюмировал я.       — А носки и трусы? — опять же одними глазами.       И правда, не подумал.       Прикрывшись уголком простыни, освободился от трусов и, честное слово, не имел ни малейшего понятия, куда их подевать. Аккуратно свернув, затолкал в джинсы. Чтобы не потерялись.       Все же носки снимать я не стал. В них как-то комфортнее, уверенней, что ли. Пристроился рядом с Лизой, подтянув пресловутую простынь к собственному подбородку.       Только сейчас, находясь в смертельной близости к женскому телу, загнанному в угол и дрожащему, я осознал, насколько идиотской была эта идея. И зачем я только согласился? Зачем я вообще оказался в чужом дворе? Гундлявый голос из детства, хмыкнув, пропел: вот же дерьмо! Едва я признался Лизе, что до сих пор девственник, как в ее глазах затаилось что-то недоброе, до глубины души сверлящее. Марик? — позвала она, ткнув в меня пальчиком. — Марик, пожалуйста! А вдруг меня больше никто не полюбит! Вдруг я так и останусь… этой… Старой девой? — вставил я, с полным недоумением соображая, откуда вообще взялось на просторах моих мыслей это словосочетание. Да-да, именно так! — горячо отозвалась Лиза. Понимаешь, ты парень! Никто и никогда не заметит, что у тебя девушки не было, а мне такое не скрыть… Я больше не хочу быть маленькой дурочкой, ведь скоро университет, а там наверняка если узнают, то смеяться будут. Второго такого позора мне не пережить…       И я как дурак согласился. Только представив на мгновенье, что все, пришел конец моим мучениям. Пара минут возни решат мою проблему, мою болезнь, что пожирала меня каждый божий день. Я навсегда стану свободным от рукоблудия и от непристойных фантазий с Его участием, от ежеминутных страданий о тайной, будоражащей все мои душевные силы, близости нахождения с Ним. Я вырву из себя гнилое корневище, хватит ему разъедать мое искалеченное нутро. Мысль о плотской любви с девушкой вселяла в меня надежду, что наконец-то проснется во мне мужественность и разгорится страсть к женскому, мягкому и гладкому, а не к мужскому, твердому и мускулистому. Несколько минут, всего лишь несколько минут вернут меня в строй, вернут мне утраченное достоинство, и я познаю свое истинное мужское естество.       Но на самом деле, где-то очень далеко, на задворках сознания маячила маленькая мысль-победа: у меня тоже будет секс, как и у Него. Подумаешь, у Него дважды, а у меня всего раз. С какой-то ядовитой радостью я представлял, как сообщу Ему эту новость. С гордо поднятой головой, прямо в лицо: представляешь, я тоже переспал с девчонкой! Нет, не сообщу. Это станет моим секретом, я буду утаивать от Него сей факт, как скрыл свою влюбленность от меня Он. Не знаю, чего сильнее я жаждал, поднимаясь на четвертый этаж следом за Лизой, секса с ней или же отомстить Ему. Впрочем, одно я знал точно — Его призрачное присутствие ни на секунду не покидало меня, как бы я ни старался изгнать Его из своей головы.       — Поцелуй меня, — разбила тишину Лиза.       И мы начали целоваться, не выпуская из рук простыни, неумело и сухо стукаясь губами. Никто из нас и целоваться-то толком не умел. Для удобства она прижалась ко мне, и я обнял ее за плечи ледяной рукой, которую практически не ощущал, будто она была частью парализованного тела. Между тем край простыни сорвался с правого плеча Лизы, оголяя бледный участок кожи. Заметив эту оплошность, она ойкнула и быстро-быстро снова юркнула в укрытие.       — У тебя уже все готово? — боязливо поинтересовалась она.       — Нет, — промямлил я.       Кажется, целую вечность мы пытались разбудить в себе пылкую страсть неуклюжими поцелуями и бесконечными Лизиными вопросами «Ты готов?». Нет, не готов, черт возьми! Я не знал, не понимал, что не так, почему ничего не работает? Ведь это так просто, елки-палки, давай, Марк! Не смей оплошать!       — Я тебе не нравлюсь, да? — легкое, почти неуловимое касание женских пальцев на моей спине.       — Да при чем тут это! — зло бросил я, отчетливо осознавая, что, выплеснув злость на Лизу, поступил отвратно. — Прости. Я… не знаю, у меня не получается.       — Может, тебе нужно посмотреть на меня? Знаешь, ведь не зря же говорят, что мужчины любят глазами.       — Думаешь?       Но, по правде говоря, меньше всего мне хотелось смотреть на Лизу, ее медленное обнажение — изощренная пытка, которую мне ни за что не вытерпеть. Что скрывать, я пребывал в туманном подобии возбуждения, колючая и крупная дрожь, подступающая к горлу и схожая на мандраж перед важным экзаменом или важным выступлением. Волнение, перетекающее в оцепенение, когда затруднителен каждый вдох, — вот что я испытывал! И глядя на Лизу, на черты ее лица, внезапно ставшие строгими и заострившимися как углы треугольника, на маленькую грудь и впалый живот, я больше всего на свете хотел вытащить из джинсов свои трусы и бежать, бежать без оглядки куда-нибудь подальше.       — Марик, пожалуйста! — в ее глазах заблестели слезы. — Я тебя очень прошу! Сделай это со мной, и пусть все закончится! Я больше не хочу чувствовать себя не такой как все, не хочу больше быть пустой и одинокой!       Наверное, после этих слов во мне что-то щелкнуло. Проклюнулся росток жалости, засияла молодыми лепестками нежность к этому существу передо мной. Пустая и одинокая! Боже, как же точно она сказала! Ведь, в сущности, я был точно таким же — пустым и одиноким! Два пустых сосуда, жаждущих наполнения любовью, как же нам ее, этой чертовой любви, не хватало, чертовски не хватало. И я потянулся к ней… Прижал к себе, пусть сегодня хотя бы один из нас найдет утешение.       — Ты тоже обними меня, — шепотом попросил я.       С этой минуты наши руки изучали наши тела, как робкие пальцы юных терапевтов изучают больные тела пациентов: вот сердце, поджелудочная, желудок, печень… Я первым коснулся ее между ног и оторопел, прислушиваясь к ней, повторяющей, подобно лучшему ученику в классе, все мои движения. В своем чувстве потерянности я закрыл глаза и позволил сделать себе то, чего так долго и искусно избегал на время уединения с девушкой. Я позвал Его, впустил на пространство своей души, раскинулся перед Ним, ждущий и уязвимый, как в День Обмена Опытом, Его ладони на моей плоти и мои ладони на Его; мысленно я совершил чудовищный и непоправимый поступок, когда в порыве охватываемого меня вожделения заменил Лизу на Него и… наконец сделал то, что от меня требовалось.              В пролете между вторым и третьим этажами мы встретились, я поднимался, Он спускался.       — Вот ты где! — на Его лице отобразилась беспокойная улыбка, смесь радости с облегчением. — А я тебя всюду ищу! Твой отец меня чуть с лестницы не спустил, что посмел заявиться к вам, представляешь?       — Представляю, — не глядя на Него.       После пережитого события мне было стыдно смотреть на Него, стыдно заново вообразить, на что я оказался способен, на какую гадость и низость. Разочарованное «спасибо» от Лизы все еще шумело в ушах разрывными волнами, ее опущенная голова и поникшие плечи, холодные и будто иссушенные пальцы, которыми она удерживала воротник халата, что навсегда скрыл ее тело от моего взгляда. Я думала, будет по-другому, сказала она, когда все кончилось, и мой ответ в виде затянувшегося молчания повис в воздухе. Я тоже ожидал иного. Однако распрощались мы чужими для самих себя людьми — я мужчиной, она женщиной. Пара минут, несколько нелепых телодвижений, абсолютное отсутствие каких-либо обоюдных чувств друг к другу, и для всего остального мира мы стали нормальными, обыкновенными, теми, над кем больше не следует потешаться. Чувствовал ли я себя мужчиной? Чувствовала ли она себя женщиной? Отнял ли я у нее то, что она обязана была отдать другому мужчине? И стал ли я наполненным от края до края сосудом, после того как что-то отобрал у женского тела? И вообще — что это «что-то», вокруг чего так много ходило разговоров? Я не знал ни одного верного ответа ни на один вопрос, я знал лишь одно, что по-прежнему чувствовал себя пустым и одиноким. Ничего не изменилось. После этого ничего не изменилось, ни я, ни Лиза, ни двор, в котором все так же бесновалась жизнь, ни мир вокруг нас.       — Марик? — позвал Он, держа меня за плечи. — Что с тобой? Тебе плохо?       — Все хорошо.       — Точно?       — Да.       Этот безвозвратный миг между нами, то пульсирование, которое я ощущал в груди и в низу живота, предназначалось Ему. Здесь, прямо сейчас, заглядывая в Его испуганные глаза, не скрытые вечной преградой, я испытывал нечто, не знающее наименования. Какое-то чувство. Неверное. Неправильное. Я боялся его. Обнародовать, обнажить, выдавить наружу через прореху в броне. Слабость и страх, вперемешку с настойчивым и сильным желанием смахнуть чертову прядь с Его глаз и губами прильнуть к Его рту.       Он приблизился, слишком близко, отчего у меня задрожали колени и бесконтрольно заколотилось взбесившееся сердце.       — Марик?       Не в силах оторвать взгляд от Его рта, я понимал, насколько в близком расстоянии нахожусь от опасности. Если в эту минуту произойдет хоть что-нибудь, если я сорвусь и сделаю то, что навсегда отпугнет Его от меня, то изменится все. Мир прежним для меня не станет.       — Марик… — задыхаясь, говорил Он, — Марик… я должен тебе кое-что сказать…       — Говори.       — Я… я…       — Ты?       Внезапно Его пристальный взгляд переменился, остекленел. Он смотрел сквозь меня.       — Я расстался с ней.       Чему я оказался несказанно рад. Больше, Его открытое заявление меня растрогало. И все еще находящийся под впечатлением, я обнял Его. Что ты делаешь? — удивленно пробормотал Он. Радуюсь, это я так радуюсь.       Что поделать, мы были еще совсем юными и неопытными мужчинами.              

***

             Покинуть родительский дом — стало нахальным и неотступным желанием, едва я получил свою первую стипендию, первые заработанные деньги. Уйти, кинув в сумку лишь все самое необходимое. Ужасная цель — копить на жилье, арендованную однушку или комнату. Ужасность всей этой затеи заключалась в том, что в идеале я не намеревался возвращаться в отчий дом. Никогда.       Половину стипендии мать сразу же прибрала себе.       — Вот же славненько! — заулыбалась она, чисто и искренне. — Не зря у меня со вчерашнего дня чесалась левая ладонь!       — Вот и пришла пора, когда мы с матерью отдохнем от родительских обязанностей! — поглаживая живот, трепался отец. — Теперь пусть и сын материально позаботится о стариках!       Кое-что я все-таки отложил. Решил, что отдавать половину стипендии родителям я обязан, несмотря на дерьмовое детство. Чашку супа в этом доме мне все равно наливали, за которую пришло время рассчитаться. Еще одну часть стипендии я потратил на шоколадку. Молочный шоколад, который мы с Ним съели во время перерыва между парами.       — Всегда знал, что ты мне врал, — с умным видом заявил Он, закидывая в рот ароматную дольку.       — Когда это я Тебе врал? — соврал я, заливаясь краской.       — Насчет сладкого.       — Неправда. В детстве я просто не любил сладкого, наверное, не распробовал или вкуса не понимал!       — Марик! — усмехнулся Он, сузив глаза. — Твой голодный вид за версту было видно. Одно не пойму, зачем ты отказывался, когда я старался тебя угостить?       Пожимание плечами. Жест, отгоняющий дурные вопросы, на которые я не в состоянии ответить. Я знал, что после него все вопросы исчезали. Только не в этот раз, Его обдурить не получилось: Он продолжал с упорством глядеть на меня, ожидая ответа.       — Не люблю я этого…       — Чего?       — Обязанным быть.       — То есть когда я обязан тебе — это нормально?       — Да.       — Странный ты, Марик. Мы же друзья, ничего зазорного нет в том, чтобы помогать друг другу, угощать, утешать, делать жизнь чуточку радостней…       — Все, завязывай!       Я резко вскочил со скамейки, выхватил из Его рук обертку из-под шоколадки и, скатав из нее шарик, бросил в урну.       Тоже поднимаясь со скамейки, Он вдруг вытянулся во весь рост и вплотную приблизился ко мне. Я не спросил тебя ничего личного, это просто шоколадка, чертова шоколадка! — отчеканил Он каждое слово. — Хватит строить из себя гребаного мужика, задолбало уже!       И круто развернувшись, широким шагом Он направился по университетскому коридору прочь, оставляя меня совершенно одного.       Иных близких друзей в университете за первые полгода я не нажил. Да, собственно, и не старался искать их. У меня был друг, и этим все сказано. Впрочем, как и Он. Мы держались вместе, где бы ни находились, и этого всегда было достаточно. Больше чем.       Первая сессия прошла отлично для нас обоих. В истории отечественной и зарубежной я плавал как рыба в воде, чего не мог сказать о Нем. Меня всегда поражали способности Его разума, такие незаурядные и такие полярные: складывать/умножать в уме за пару секунд сложные числительные и абсолютно не соотносить число с историческим событием. Будто для Него существовали одни цифры без примеси к ним человека с его бурной деятельностью.       — Как ты умудряешься запоминать все эти даты, правителей, своды первых законов? — возмущался Он, когда я гонял Его до седьмого пота по хрестоматии по истории государства и права зарубежных стран. — Этот царь твой вавилонский, как его там?       — Хаммурапи, — говорил я намечающимся тоном будущего юриста.       — Боже мой… мне никогда не запомнить.       Вместе мы написали Ему шпаргалки на первую сессию, на всякий случай. Растасовали маленькие скрученные полоски бумаги по разным карманам, надеясь, что к их помощи не придется прибегнуть.       На экзамене, как назло, Он вытянул билет про свод законов Хаммурапи, и я, уже склонившийся над своим билетом, слышал Его тяжелый-претяжелый вздох отчаяния. Отвечал Он вторым, после меня.       Едва Он выбрался живым из кабинета с зачеткой в руках, я тут же накинулся на Него с обвинениями, мол, почему не обращал на меня внимания, когда я готов был помочь Ему?       — А зачем? — вопросом на вопрос ответил Он.       — То есть? — обескураженно глядя на Него и выхватывая из Его рук зачетку, подозревая обнаружить либо «удовлетворительно», либо пробел, намекающий на пересдачу. — Мы же договорились, что я Тебе помогу!       В спешке пролистав до нужной страницы, я замер. Застыл как вкопанный, переводя взгляд с зачетки на Него. «Хорошо» — в строке красовалась четверка.       — Не люблю быть обязанным, — съязвил Он, отбирая у меня зачетку и поворачиваясь спиной. В эту минуту я чувствовал себя отвратительно, был унижен Его задетой гордостью. Спиной Он повернулся не только ко мне, но и ко всему тому, что я желал отдать Ему, для Него, ради Него. Словно растоптал.       — Эй, обиженный, — через плечо прикрикнул Он, — хватит там стоять и дуться на меня! Подумаешь, недотрога, руку протянул, а я отмахнулся! Бери пример с меня, Марик. Я же не пыхтел от обиды на тебя все эти годы.       — Да пошел Ты!       — С какой такой радости идти должен я, а?       — Потому что Ты сделал это назло! В отместку!       — И что?       — Да ничего!       — Сам ты пошел!       Озлобленные, мы взирали друг на друга с высоты собственных ярости и бессилья. В подобные мгновения я плохо понимал, что нас связывает, до сих пор удерживая на плоту? Почему я так горячо реагировал на Его слабые попытки проявить свободолюбие? Прямо как феодал недобитый.       — Ладно, извини, — сказал я.       — Ты тоже извини. Думаешь, все эти годы мне приятно было?       А мне? Влюбленности все эти Его дурацкие, шашни с какими-то неизвестными девками. Мне приятно было?       — А мне каково было? — встрепенулся чересчур горячо я.       — А ты-то при чем?       — Вечно у Тебя какие-то шуры-муры были!       — Какие еще шуры-муры?       — Да разве же я свечку держал?       — Так не моя проблема, что ты у нас такой святоша! Завидовать нужно молча!       — Было бы чему завидовать!       — Не завидуешь, значит — ревнуешь!       — Что??? — взревел я. — Ты чего несешь?       — Девственник сраный!       — А Ты у нас опытный значит, да? Всю округу как будто перетрахал, да?       — Да! Кого хочу, того и трахаю! — зашипел Он. — Пока ты суходрочкой занимаешься!       — Если хочешь знать, то я уже давным-давно переспал с девкой! Еще раньше Тебя!       — Не верю!       — И не верь, мне вообще похрен на Тебя!       — Ну ты и придурок, Марик!       Разминувшись как в море корабли, мы бросились в противоположные стороны. Только представить, с каким упоением я швырнул в Него последнюю фразу. «Похрен!» Словно всю жизнь мечтал это сказать… идиот…