Нелюбовь

      — Кто будет отвечать?       Тишина, все разом опустили головы, уткнулись в свои тетрадки и учебники, кто-то чиркает ручкой по листку, отчего бумага скрипит чересчур нервозно. Мне хотелось сделать замечание, но я остановил себя, напоминая, что не стоит связываться со студентами из-за подобных пустяков. Второй курс, группа из двадцати человек — трусливо-нахальная компания.       — Может быть, все-таки найдутся желающие, или по списку пойдем?       По-прежнему молчат, лишь переглядываются. Раздражает, когда они так делают, дурака из меня лепят. Первая фамилия. Не готов. Второй. Тоже не готов. Третий. Не готов. Вы вообще готовились к семинару?       — Ну да-а… — нестройный хор голосов.       Деловито я вскинул правую руку — часы. Дорогие. По привычке осмотрел циферблат на мелкие царапины. Нет, все отлично. Правда, время драгоценное тратится впустую. Терпеть не могу эти вечерние, особенно в 17.45, занятия: студенты вялые, сонные, смиренно изображают заинтересованность в уголовном праве, хотя на самом деле всем плевать. Глядя на них, я всегда поражался: зачем они здесь? для чего? с какой целью?       Четвертая фамилия из списка. Романовский. Парень потянул спину и расправил плечи, подавая мне знак, что готов к ответу. Готовы? Да. Ну давайте, отвечайте, объект и объективная сторона преступления.       Он отвечал хорошо, немного не слаженно, ему мешало стеснение, видимо, это природная черта характера. Ну ничего, со временем это утратится, загрубеет, зачерствеет, наберется хамства послать природу в задницу.       — Очень хорошо, — похвалил я, ставя напротив его фамилии галочку, молодец, надо взять на заметку, — продолжите отвечать дальше?       — Дальше? — его голос еще по-мальчишески звонкий.       — Да, субъект и субъективная сторона.       Утвердительный кивок головы, он согласился. Замечательно, мне нравится, когда есть такие сообразительные ребята. С ними даже пара в 17.45 приобретает новые горизонты.       Отстрелявшийся Романовский заработал две галочки, однозначный претендент на сдачу зачета «автоматически».       На следующие вопросы, к счастью, нашлись желающие отвечать, тем самым избавив меня от оглашения всего списка. Вынужденные добровольцы, что высиживают свой единственный подготовленный ответ.       19.10 — до конца занятия пять минут, и слава богу, потому что вести семинар у неподготовленной группы — унизительно. Особенно в пятницу. Студенты уверены, что я лишаю их честного права на увлекательный пятничный вечер, магическим образом вытягиваю последние силы, которые они могли бы вложить в зажигательные вечеринки. Они уверены, что мне, тридцатилетнему старшему преподавателю, кандидату юридических наук, нечем заняться этой апрельской пятницей, раз я упорно, минута в минуту, удерживаю их за партами. Чем, по их мнению, мне следует заняться? Наукой. Работой. И, ах да — семьей. Даже при мысленном эфемерном упоминании семьи я покрутил тонкое обручальное кольцо у себя на безымянном пальце правой руки, настолько привычное движение, что порой мне кажется, оно зародилось вместе со мной, — я всегда проверяю, на месте ли кольцо? Больше старости и смерти меня пугает однажды потерять кольцо, этот строгий замкнутый круг, отполированный символ моей супружеской любви и верности. И в горе и радости, в бедности и богатстве, в болезни и здравии… По циферблату дорогих часов медленно ползла стрелка, слишком медленно, заставляя меня неудовлетворенно поморщиться, время на исходе, утекает как вода. Спасибо, все свободны.       На университетской парковке практически пусто, пара автомобилей. Моя черная «ауди» последней модели сразу же привлекает к себе внимание, гладкая, гибкая, скользкая. Не жеребец, а кошка дикая, неприрученная, гуляющая сама по себе, я лишь радую ее, протягивая на ладони лакомство, я наслаждаюсь ее утробным урчанием, с которым она рассекает воздух городских перекрестков, я не хозяин, а друг, которому она позволяет себя приласкать. Восхитительное существо.       На перекрестке, на красном свете, что вспыхивает всегда некстати, я затормозил, и на секунду-другую задумался, припоминая, что не позвонил домой, не сообщил жене, что уже возвращаюсь. Маленький ритуал семейных традиций. Жене нравится, когда я звоню ей после работы, мне же не сложно сделать лишний звонок. Пока в телефонной трубке я выслушивал невыносимо долгие, один за одним, гудки, на пешеходном переходе показался тот студент, Романовский, кажется. Да, тот самый «автоматчик». Едва поспевающий, практически нарушающий правила, ускользающий от раздраженных и озлобленных взглядов водителей, готовых было газануть с места. Сильные юные ноги перенесли его на другой берег перекрестка, волосы на голове спутались от бега, в которые он запустил пятерню, сжав пряди пальцами. Какие они на ощупь, если их пропустить между пальцами? А если крепко ухватить на затылке, натягивая на себя?..       Угрожающий звук клаксона позади разбудил меня, вывел из гипнотического состояния.       — Марк? — уже в телефонной трубке надрывала голос супруга.       Броском, одним гибким прыжком, «ауди» обогнала маршрутку, в светлом и теплом нутре которой скрылся Романовский. Чуть не свернув шею, я все же выловил контур его тела, ладной спины и подтянутой задницы. Сколько ему? Лет двадцать?       — Я у родителей. Ты меня слышишь?       — Слышу. Почему ты у родителей?       — Я же тебе говорила, что в эту пятницу буду у родителей. Или ты не помнишь?       — Прости, забыл.       Глубокий вдох на конце провода. Я действительно забыл, у меня выдалась тяжелая рабочая неделя.       — Мне приехать?       — Завтра утром приезжай.       — Хорошо.       — Чем будешь заниматься?       — Не знаю, наверное, немного поработаю и спать лягу.       — Тогда я не буду звонить, беспокоить.       — …       — Ладно, мама уже к столу зовет, ужинать садимся. До завтра.       — До завтра.       Я дал отбой, понимая, что впереди предстоит одинокий вечер. Жена часто предпочитала проводить выходные у родителей, иногда она предупреждала заранее, а иногда срывалась прямо посреди дня. Нет-нет, тебе не стоит волноваться обо мне, говорила она, перебирая пальцами ключи от квартиры, беспокойно и в то же время методично, отчего у меня всегда перехватывало дыхание. Разумеется, ей не терпелось отделиться от брачного союза, сделаться свободной половиной, оказаться снова маленькой девочкой, единственным ребенком в настоящем семейном кругу, где она могла позволить себе с налитой жадностью жаловаться на свои невзгоды. Разумеется, она жаловалась на свою собственную семейную жизнь. На мужа.       Через пару минут я свернул с главной дороги, нырнув в тишину спального района, в его домашние объятия. Бесшумное торможение, будто остановилась сама жизнь, встала на паузу за тонированными стеклопакетами. «Приехал. Возвратился. Я дома». Как считалочку повторил эти четыре слова еще несколько раз, прежде чем выбраться из машины. Все никак не удавалось мне свыкнуться с новым районом, новой квартирой, этот переезд чертов — до сих пор его смутные отголоски мучают меня, преследуют насмешливым эхом: ссоры с женой, ее скорые ночные сборы к родителям, когда вместе с обидами она прихватывала с собой сумку с вещами и нашу дочь. Этот элитный район она приглядела давно, еще на стадии строительства. Это лучшее, что есть в этом сраном городе, ночами говорила она мне, когда мы жили еще в старой квартире, неужели ты не хочешь, чтобы дочь росла в нормальных, человеческих условиях? Неужели ты хочешь, чтобы она росла здесь, в этом вонючем подъезде, ходила в школу через темные кусты, где маньяк на маньяке, ты этого хочешь? Нет, не хочу, говорил я. Тогда в чем проблема? Наверное, потому что мне не потянуть эту квартиру! Марк, ты успешный адвокат, иди и заработай, будь мужиком! Успешный, тоже мне, усмехался я.       Пятый этаж. Пустая квартира. Жена с дочерью у родителей, сейчас же перед глазами лишь их фотографии на полочках в гостиной и нашей с женой спальне. Одновременно эта тишина меня будоражила, придавала некий прилив сил и пугала, словно возвращение в пустой и холодный дом, где уже никого нет, никто не ждет. Привычно я покрутил кольцо на безымянном пальце — на месте, раскрыл створки шкафа в прихожей — верхняя одежда дочери на месте, ее детская обувь, по которой я провел пальцами. Ее девчачий запах, которым мне никогда не надышаться, как теми мечтами о шоколаде, которого мне всегда будет мало. Так и с дочерью, мне всегда ее мало. Я голодный, жадный отец.       Из холодильника достал бутылку чистой воды и залпом осушил ее. На дверце холодильника наша совместная, всех троих, фотография, прикрепленная разноцветными магнитами. Полная безвкусица — держать личные фото на холодильнике. Направляясь из кухни в спальню, мимоходом вновь словил себя на мимолетном желании, услышать голос дочери, этот нелепый детский лепет, когда она подражает взрослым разговорам. Но больше всего понимал, что хочу сделать это в обход жены, чтобы не слышать ее голоса, этого раздражающего «Лиза, иди сюда, папа хочет с тобой поговорить!» или «Лиза, скажи папе, что мы делаем то-то или то-то…». Ненавидел, когда она вмешивалась в наш с дочерью разговор.       В спальне я разделся, снял ставший родным в последнее время костюм. Деловой стиль. Поначалу я казался себе до невозможности смешным, неуклюжим. Вдруг вся моя жизнь стала не моей, отображение в кривом зеркале, успешная работа, статус адвоката, приличный доход, деловые костюмы, галстуки в тон, до блеска начищенные туфли, дорогие часы, модная стрижка, «ауди», трехдневная щетина… А вскоре врос в свой образ, пустил корни, картинка в зеркале прояснилась, стала отчетливой. Вот же оно, Марк, твое будущее, к которому ты стремился! Вот он добрый урожай, принимай, пожинай, товарищ дорогой, будь добр, угощайся сочными плодами, пришло время гордиться собой!       Надел простые джинсы, футболку, сверху легкую куртку. Бумажник, телефон, ключи — все необходимое в карманах. Вызвал такси и напоследок, перед тем как уйти в ночь, бросил короткий взгляд на себя в зеркало. Уставший какой-то, загнанный. Ну ничего, кому-то и такое нравится, я не прихотливый.       Сидя на заднем сидении в такси, я отправил супруге сообщение: «Нет, никакой сегодня работы, спать и только спать. Поцелуй Лизку».       С Мариной, будущей женой, я познакомился на последнем курсе специалитета. По правде говоря, за все пять лет обучения я никогда не видел ее. Не замечал. И, как позже выяснилось, ни я один не замечал ее. «Я всеобщее слепое пятно» — сказала она, когда мы только-только познакомились, позже добавив, что, конечно же, она пошутила насчет себя, никакое она не пятно, просто-напросто не такая, как все. А познакомились мы совершенно случайно — как считала она, и совершенно умышленно — как знал я. В то время я пребывал в дичайшем душевном раздрае, потому что любой посторонний взгляд ставил под сомнение мою внутреннюю сущность: холост, но без девушки; холост, но не бабник; холост, но не сердцеед; холост, и все учится и учится, бог мой, сколько учиться-то можно, а жениться-то успеет? Я искал выход, искал ту пресловутую дверь с табличкой «Вход только для нормальных», чтобы наконец схватиться за ручку и дернуть дверь на себя, испытав долгожданное облегчение. В ту пору я и увидел ее, невзрачную, но с миловидными чертами девушку. Почему-то я сразу же определил для самого себя, что с ней мы абсолютно точно поладим, подружимся, проникнемся глубоким и светлым чувством. Ожидал ли я влюбленности? Да. Любви? Конечно. По-другому и не могло случиться, как мне казалось.       Первый шаг к знакомству принадлежал, естественно, мне. Так приятно, говорила она, что остались настоящие парни, которые не боятся сделать первый шаг к девушке. В ответ я лишь сдержанно улыбнулся, и она восприняла мою улыбку за робость влюбленного юноши. А то настоящей девушке, сам же знаешь, не следует проявлять инициативу, продолжала она, пока мы гуляли по весеннему парку. Разумеется, откликался я, поглядывая на часы и думая, что мы уже долбаный битый час наматываем круги по этому идиотскому парку, а поговорить не о чем. Какие-то дурацкие гороскопы, любовные гороскопы, гороскопы на совместимость, разговоры о «настоящих мужчинах», а все мужики, по-твоему, какие, картонные, что ли? Мужчины с Марса, женщины с Венеры, а ты смотрел «Бриджит Джонс»? Смотрел. И как тебе? Нормально, да, нормально, в целом неплохо. Ой, наверное, мистер Дарси все-таки действительно идеал, пример настоящего мужчины, мечтательно вздохнула она, согласен? Знаешь, он не в моем вкусе, чуть не сорвалось у меня с языка, я предпочитаю другой типаж. Но вместо этого ответил: определенно согласен. Мы ходили в кино, где в темном зале пытались сблизиться. Самоуверенно Марина выжидала, когда же я проявлю свою мужскую нетерпимость до женского тела, когда же я сорвусь, потеряю голову, начну просить и умолять ее, подарить мне первое прикосновение, первый поцелуй, когда же я стану ее опорой по жизни… но я жевал попкорн, набивал им рот, поглядывая на экран и размышляя, ну когда же придет она, гребаная влюбленность? Долго ли еще ждать? Сколько еще сеансов кино понадобится высидеть? Сколько прогулочных кругов необходимо намотать?..       Близился конец последнего курса, государственные экзамены, днями и ночами я возился с учебой, работой, пытаясь удержаться на плаву сразу в двух местах одновременно, и, стоит сказать, у меня получилось. Я окончил юридический факультет с красным дипломом, а также в родительский дом привел невесту.       — Да-а, — протянул отец, когда мы остались с ним вдвоем на диване перед телевизором, а Марина с матерью, откланявшись, удалились на кухню, — да-а.       — Что?       — Да ничего, — ехидно хмыкнул он. — Ну и бабу ты себе отыскал…       — Что не так?       — Да она же вся какая-то, прости ее душу мать, святая, что ли… прямо как ты сам — блаженная.       — Ты же сам меня учил, что девушка должна быть честной, верной, мне в следы смотреть.       — Правильно! Должна! Ну так на нее еще должно и хотеть смотреться! А это, что за хрень в балахоне? Как ты с ней жить-то будешь? Как в постель ложиться? Что за жизнь для мужика?       — Любовницу заведу, — съязвил я.       — Придется! — сердечно откликнулся отец.       — Может, какая соседка симпатичная обратится ко мне за помощью.       — Всяко бывает, — сказал отец, и я пристально посмотрел на него, гадая, уловил ли он в моих словах намек или же нет. Но в его лице не было и тени замешательства. — Хотя… я никогда и не считал, что ты приведешь кого получше, даже к цыганке не ходи. Какой ты, такая и баба. Люди всегда правду говорили, муж и жена — одна сатана.       — Главное, что честная.       — А ты проверял?       — Нет, на слово верю.       — Я же говорю, что блаженные оба. Такие честные обычно и оказываются уже рожавшими по десять раз.       — Скоро поженимся.       — Как это скоро?       — Ну, я уже предложение ей сделал.       — А армия?       — Я в аспирантуру поступаю.       — Это что еще за хренотень???       — Ученым буду.       На самом деле, к защите родины я оказался не годен физически. Потому данный факт не решился сообщить отцу. Возможно, духовную мою порочность он уже был в силах принять: брак в воспитании, мать плохо воспитала сына, не по-мужски, у юбки держала, к кухне приучала, отсутствие настоящих мужских интересов. Однако физическая порочность. Ответ на этот вопрос был закопан глубже, на уровне кровного родства, гены, что переполняли мое тело. Дело в том, что с возрастом сходство с матерью состояло в одном волевом подбородке, а в остальном же я представлял современную молодую копию отца. И отец к старости не имел проблем со зрением, в отличие от меня, терявшего остроту восприятия из-за постоянной работы с текстом, — он прекрасно видел, кто перед ним. Мое физическое несовершенство говорило ему о несовершенстве собственном, о дефектах, что разъедали его самого. Где-то в глубине души мне хотелось сказать ему правду, мол, твои, отец, гены паршивые, негодные, бракованные, да уж, извини, без гарантии я родился, обратно в магазин к дяде или тете не возвратишь, хотя если ты с такими отвратными генами прожил столько лет, то отчего бы и мне не пожить? Очередное мое фантазирование, будто вся моя жизнь сплошная чья-то фантазия, выдумка, мечта… В действительности, я переболел гриппом, какой-то сложной его формой, которая дала осложнения на легкие и сердце. В медицинских кабинетах говорили что-то о сердечной недостаточности, о будущих наблюдениях у кардиолога, но я все пропустил мимо ушей, меня это в тот момент не волновало. С яростным возмущением я понимал, что в этом снова моя вина, снова моя плоть оказалась до того слаба, что какой-то сраный грипп сумел сломить мои защитные барьеры, я ненавидел себя, презирал за слабость собственного тела. Я уже представлял как на духу собственный внутренний монолог: подхватил грипп, но не придал значения болезни, потому что была сессия и мой начальник-адвокат зашивался с работой, а я, вместо того чтобы принимать лекарства и придерживаться постельного режима, строил из себя мужика, которому любая зараза по барабану, пока сам же не испугался страшных хрипов в груди, а потом оказалось слишком поздно. Разве мог я рассказать это отцу? Чтобы в сотый раз услышать «что за молодежь нынче пошла, все больные, хилые, на кого страну оставляем?». Нет, не мог, не мог…       После этого разговора мы с отцом на некоторое время перестали общаться. Я упал в его глазах, «да уж, не тот нынче мужик пошел, обмельчал, из-за таких, как ты, бабы и вылезли вперед». В его темных глазах бесновалось нечто, пугающе презрительное, так смотрят на уродливое насекомое, что копошится в тухлом куске плоти. Я опустился настолько, что рука отцовская не поднялась на меня. Он лишь молча встал с дивана и направился к входной двери. Ты куда? — закричала мать. Куда надо, туда и пошел, сквозь зубы процедил он, накидывая на себя куртку. Что? — снова мать. Хер через плечо, ответил он и вышел.       У тебя строгие родители, консервативные такие, правильные, говорила мне Марина, когда мы возвращались… куда? Я в свою однушку, она к себе домой. Я не торопился приводить ее к себе в съемную квартиру, не знаю, не хотелось и все. Не хотелось, чтобы она ходила туда-сюда, смотрела на мои вещи, трогала их своими руками… я бы этого не вынес, господи, ну почему? В эти минуты, наполненные неистовым отчаянием, я думал, неужели я никогда-никогда не познаю влюбленности и любви? Неужели путь любви, счастливой семейной жизни, для меня навечно закрыт? Неужели дорога туда известна только избранным? Я не знал, к кому обратиться за помощью, у кого испросить совета, меня душило ужасное чувство, все мое нутро кричало, вопило «я ненавижу Тебя!», я ненавидел Его, я винил Его в своей беде, ненавижу Тебя, что Ты появился в моей жизни, искалечил ее, перечеркнул, я ненавидел и его, моего Луи, за ту ночь в клубе, за тот день у моста, почему мне не забыть тех дней? Почему? Почему?       Я резко остановился. Развернул Марину к себе. Взяв ее лицо в ладони, склонился над ней и поцеловал прямиком в губы, теплые, плотные, тугие.       — Ох, Марк, — простонала она.       Настойчиво я продолжал целовать, с каким-то экспериментальным интересом двигал языком в ее рту, встречался с ее языком, зубами. Ну же! Ну же, блять! Где же те искры, что разжигают огонь страсти? Схватив Марину за руку, я потянул ее с дороги, в неосвещенное фонарями место, уголок нашей будущей неукротимой страсти. Прижав ее к холодному стволу дерева и продолжая целовать, расстегнул молнию на ее куртке, просунул под нагретый свитерок ладони. Теплая кожа, мягкая маленькая грудь… Неожиданно Марина оттолкнула меня, наверняка в ее глазах сверкала злость или еще что-нибудь похожее, я не видел ее лица, я лишь предчувствовал, что что-то должно произойти. И произошло. Она замахнулась и неуклюже дала мне пощечину, какое-то смехотворное подобие пощечины кулаком.       — Я же сказала, что всё, кроме поцелуев, после свадьбы! Или ты думаешь, я такая дура, что позволю тебе использовать меня?..       Такси затормозило. Расплатившись наличкой, я вышел из машины. Темная ночная улица. Для кого-то иного — страшная, пугающая неизвестность. Но не для меня. Мои глаза в привычном режиме различали все таинственные тени, что притаились вокруг. С точностью я мог назвать число шагов от места, где каждый раз останавливалось такси, до конечного пункта. Сколько раз за последний год я, получив в дар ночь-освобождение, вызывал такси, называл водителю этот адрес, что заведомо ложно находился на приличном расстоянии от клуба, высаживался, а затем брел пустынными и темными закоулками, путая следы? Сотня шагов, две, три… Дверь массивная, железная, плотно смыкающая все грани, чтобы ни просвета, ни отблеска того зла, того центра порочности, грехопадения не просочилось на свет божий. Две пары глаз меня тщательно обшаривают, профессионально задают вопросы, я отвечаю, после чего врата преисподней открываются.       Обычно я не отрывал взгляда от пола, стараясь не рассматривать публику, пока не возьму выпивку. Бармен: вам как всегда? Ненавижу его за этот сраный вопрос. «Вам как всегда?» — язвительно мысленно передразнил я. Что он мне этой сраной услужливостью хочет доказать? Что знает, какую выпивку я предпочитаю? Или что я тут любимый посетитель? А? По-прежнему избегая с кем-либо зрительного контакта, одним глотком осушил стакан, холодная сладость ириски сменяется приятным жжением в глотке. Повторить? — снова бармен, и в его голосе отсутствует интонация вопроса, потому что он не спрашивал, он констатировал факт. Мне нужно повторить, я всегда повторяю. После второго стакана становится легче, внутри плавно щелкает механизм, освобождая мышечную скованность наружу, выпуская, даря ощущение тихого, почти невесомого полета. Впрочем, я совершенно не умею пить и пьянею от двух порций коньяка — мне этого достаточно, чтобы картинка перед глазами перестала быть отчетливой, чтобы фокус лишь на чуть-чуть размылся, чтобы лица окружающих мужчин поплыли, стирая их привлекательные черты в одно разноцветное знойное марево. Расслабившись, я, как и обычно, сказал бармену «спасибо». Его кроткая понимающая улыбка сейчас меня уже не раздражала, потому что все мои чувства немного притуплены, прибиты сладким опьянением, и на поверхность выплывала дружелюбность к бармену, к посетителям, к самому клубу. Да и, черт возьми, к самому себе, из-за того что уже на протяжении года я не в силах бросить эти пагубные набеги на клуб… Я выжидал, когда же меня совершенно отпустит, когда степень чувства вины понизит свой градус, станет привычно заземленной.       За год всех посетителей я условно поделил на группы. Есть те, кто приходит веселиться — один или с друзьями, один или с партнером, они всё окончательно для себя решили, потому держатся в стороне, на хорошей стороне, с ними не удастся начать разговор, предложить то, для чего я существовал в сию минуту. Недоуменный взгляд и фраза «вообще-то я с компанией» — их скромный ответ на любое предложение. Есть те, кто до сих пор так и не определился, для чего же они здесь присутствуют? Что им вообще надо от этого заведения? Почему они тратят свое время на все это? И есть особый вид — зажатые на входе, тянущие выпивку по глоточку, бегающий рассеянный взгляд, в котором то вспыхивает проблеск надежды, то безоговорочно потухает. Последних я презирал больше всего. Этих угрюмых одиночек, что без лишних разговоров шли за мной в туалет, запирались в кабинке, приспускали с меня джинсы и по-быстрому делали свое дело, прижав меня к стене. Несколько минут нелепых телодвижений. Иногда некоторые накрывали мою ладонь своей ладонью, сплетая пальцы, проявляя нежность. Однажды краем глаза я заметил, как на загадочном мужском сплетении пальцев у обоих поблескивали обручальные кольца. Я усмехнулся: ты женат? Так и не кончив, парень выскочил из кабинки. Кто-то после лез целоваться, просил встретиться еще раз, уже не здесь в клубе, а в реальной жизни. Иди на хрен, отплевываясь, отвечал я, застегивая штаны.       Я редко делал первым шаг, выжидал, когда кто-нибудь сделает это непристойное предложение мне. Впрочем, были случаи, когда желание становилось сильнее меня, оно вело меня куда-то не туда, скользкий, опасный, ложный путь, на который я ступил, с которого, я чувствовал, мне уже не перебраться на солнечную сторону. Незнакомец, писаный красавец, оглядывал меня, сверху вниз, снизу вверх, ну пойдем, говорил он. Мы пробирались сквозь безумную толпу, сквозь блики света и рев музыки, я соприкасался частями тела с танцующими телами, и от этих кратких мгновенных соприкосновений весь вибрировал, все внутри сладко отзывалось, пульсировало как сумасшедшее. Я знал, что тот незнакомец следовал за мной, жадно обжигая взглядом, и в эти минуты как никогда я ощущал себя бесстыдно привлекательным, бессовестно манящим, желанным, сексуальным. Пройдя в кабинку, незнакомец притягивал меня к себе, мы исследовали тела друг друга так, как я себе и представить не мог. Если незнакомец хотел меня поцеловать, то я говорил «только не в губы», странно улыбаясь, он отвечал «все с тобой понятно». Все в этот упоительный миг радовало меня, твердое мускулистое тело, принадлежавшее мужчине, грязное и необузданное желание двоих слиться в одно, необыкновенное, ни на что не похожее, ощущение на кончиках моих пальцев в месте слияния, чтобы не упустить, чтобы не забыть тот миг, когда я стал продолжением тела этого дерзкого красавца.       Сейчас же я пьяным взглядом, сама непринужденность, выискивал тех самых презираемых мной одиночек. Мне казалось, мое презрение возвышало меня над ними, над их мрачными фигурами с полными отчаяния глазами, ставило на одну ступень выше, ведь, подумать только, одна мысль о родстве целей с ними убивала меня. Я не такой. Я не плетусь по узким коридорам клуба за незнакомым мужиком. Я никого не уговариваю о новой встрече, ни перед кем не унижаюсь, не пытаюсь выяснить чье-то имя. У тех, с кем я проводил мимолетные встречи, не существовало имен, безликие незнакомцы, чьи лица сплошной сон. Нет имени и лица — нет человека, нет личности. Все мое захмелевшее пребывание в клубе не больше, чем беспокойное пробуждение после ночного кошмара, когда утренний свет пробивает тьму, прогоняет страхи, успокаивает тяжелое дыхание. Мои ночные демоны остаются там, в ночи, потому что я не таскаю их к себе домой, не приглашаю в гостиничные номера. Я просто распутный. Такова мужская природа, говорил я сам себе, распутная, развращённая, ненасытная, похотливая, нездоровая, страсть моя перевернутая, вывороченная изнанкой наружу.       На секунду-другую наши взгляды встречаются. Он высокий, стройный, свободный в плечах. Явно не безнадежный одиночка. Слишком для этого молод. Я прикрыл глаза, позволяя разгуляться воспоминаниям. Мой первый приход сюда, сразу же после второй годовщины свадьбы с Мариной. Все вдруг стало невыносимым, ее округлое тело рядом на постели, лохматая голова на подушке, прикосновение ее голых ступней к моим, когда она пробуждалась и приваливалась ко мне, закидывая руку мне на живот, ее влажное и горячее дыхание, щекочущее шею. Я каменел, боялся вздохнуть, пока ее рука спускалась вниз по животу к паху, небрежно обхватывала член. Мне на минутку, быстро говорил я, вскакивая с супружеского ложа и скрываясь в уборной, где паника наравне с отвращением охватывала меня целиком. «Господи, ты как всегда!» — ее раздраженный голос бился о дверь уборной. Марк! Звала она. Марк! Я сейчас уже перехочу заниматься любовью, кричала она, пока я надрачивал себе, прогоняя перед глазами калейдоскоп мужских образов, до того неприлично безобразные, что соблазнительно волнующие. В тот первый раз в клубе я остервенело искал его. Не знаю зачем. Я был в квартире, которую он снимал с сестрой, но их там не оказалось. Дверь открыла какая-то девушка, пожала плечами, сказав, что уже больше полугода снимает эту квартиру. Зачем-то я позвонил по номеру его телефона, зная, что отныне это не имеет никакого смысла. Все цифры по памяти, я их помнил и сейчас. Простая комбинация. Ответила та же девушка, нет, не знаю таких, наверное, вы ошиблись. Извините, я ошибся. Короткие телефонные гудки очень долго звучали в голове. Тогда я выпил гораздо больше двух стаканов алкоголя, потому быстро оказался с кем-то в туалетной кабинке, торопливый шепот, шелест пальцев по одежде, отчетливо помню, что мы целовались, а в моей пьяной голове все смешалось: неподвижность блестящей воды в реке, «Хо-лод-ная!» — последний его крик перед тем, как сигануть в реку, красный укус на его животе, мой короткий, слишком короткий, что я не успел им насладиться, поцелуй, нет, не поцелуй, я хотел исцелить его кожу от боли, что причинило насекомое, наш поцелуй на мостовой, ты отвратительный, меня тошнит от тебя, пустые и жалкие телефонные гудки… и внезапно я горько разрыдался, корчился, мучимый потоком слез, в чужих руках под один-единственный вопрос «Ты чего, обкурился, что ли?».       Парень сделал мне определенный знак, легкий кивок головы в сторону, почти одним подбородком, и я поднялся со стула. Ноги отяжелели, пол поплыл. Все хорошо, все идет как надо. На этот раз я шел за ним, ведомый, влекомый, как будто очарованный его легкой походкой, легким переносом тела, с одной крепкой ноги на другую. Иногда в глубине души я сожалею, что не распознаю их лиц, не запоминаю выражений глаз, заволоченных туманом страсти, мимолетных улыбок, выражений лиц, когда они кончали. Пустое, Марк, не сожалей.        Мы добрались до туалета, ожидая, когда он освободится. Не люблю посторонние взгляды. Парень входит первым, я следом. Едва дверь захлопнулась за мной, как он обернулся:       — Не ожидал, Марк Владимирович, вас увидеть здесь.       — Что?       Растерянно я потер лицо ладонью, сгоняя с него тень минутного замешательства, из-за которого до меня не сразу дошел смысл всей фразы.       — Неожиданно, правда? А я и не знал, что вы…       — Я не понимаю…       — Вы пьяны?       — Нет… да… то есть совсем чуть-чуть…       — Вы не узнаете меня?       — Нет.       — Я ваш студент. Сегодня вам отвечал на уголовном праве. Объект, субъект преступления… Я Романовский.              

***

             Крохотная желтизна ее пижамных штанов. Вжимается в дальнюю стенку, подбирается вся, плечики в себя, маленькой ладошкой смахивает пушистую прядь со лба, фыркает резвым жеребенком и, отталкиваясь, пружинкой летит мне навстречу… Через секунду она уже в моих объятиях, руками обвивает шею. Наш ритуал, без которого не обходится ни одна встреча. Папа, кричит она, папа, лови! И разгоняясь, мчится по узкому коридору прихожей под охи-вздохи деда с бабкой и под неодобрительную артиллерию взглядов Марины.       — Уже папа приехал за нами, а ты все в пижаме носишься! — Марина протянула руки к Лизке, пытаясь отодрать ее горячее тельце от моей груди. — Лиза! Я кому сказала! — но Лизка еще крепче впилась руками и ногами, опутала меня, как юный сильный вьюнок деревянную изгородь. — Лиза!!!       — Давай, Лизка, слушайся маму.       — Не буду! — тихий шепоток прямо в самое ухо, отчего я невольно улыбнулся. Бунтарский дух мой кипит в ней, в этой девочке.       — Лиза, иди сюда! Посмотри на себя, — Марина дернула за желтую штанину, — как замарашка, ты даже на девочку не похожа, посмотри на себя в зеркало, не волосы, а сплошное мышиное гнездо. Спускайся живо!       — Марина! Прекрати!       — Тогда сам ее расчесывай! Без меня, понятно?       И психанув, Марина швырнула на низкую тумбочку расческу. На заднем фоне слышно, как снова охнули-вздохнули дед с бабкой, мол, да что же это такое-то? ну как же молодые живут-то? как детей воспитывают-то? мы разве подобным образом нашу дочь воспитывали, чтобы она непослушная была, мать не слушала, да разве вообще можно мать не слушать, да и на отца вот так бросаться без всяких приличий, прямо с разгона запрыгнула ему на шею! Безобразие какое-то…       У Лизки мои волосы. Длинные, почти до ягодиц, плавно скользят чистым шелком промеж пальцев. Ни одного узелка.       — А правда, что у меня в волосах мышиное гнездо? — спросила она, сидя у меня на коленях, пока я делал ей высокий хвостик.       — Правда, — серьезно отозвался я.       — Правда???       — Да.       — И мышки есть?       — Есть, но я всех переловил. Хочешь покажу?       По-детски заинтригованно она обернулась, растрепав сооруженный хвостик на голове. Вытаращила огромные глазища, губы подтянула в детском любопытстве, где, ну где же мышки?       Со строгим выражением лица я сунул руку в карман джинсов, затем с приложенными усилиями, чтобы стало понятно, что доставать из кармана мышей — дело трудное, вынул сжатый кулак. Только осторожно, а то сбежит. Потихоньку гляди, да, вот так. Пытаясь сдержать улыбку, я наблюдал, как она своими худыми, но цепкими пальчиками разжимает мой кулак, ищет мышонка, а находит конфету.       — Ты обманул меня! — залилась Лизка смехом, цапнув конфету.       — Вот зачем ты даешь ей сладкое? — голос Марины из ниоткуда, как глас божий.       — Всего одна конфета, от одной ничего страшного не случится.       — Ага, одна. Знаю я тебя, пока домой доедем, ты ей еще десять дашь. У тебя же повсюду заначки этих конфет. Неужели не ясно, что детям не полезно давать сладкое, тем более в таком количестве. И вообще, что это за прическа? Что за непонятный хвост на голове?       — Нормальный хвост.       — Нормальный хвост, — повторила Лизка, ладошкой приглаживая все взъерошенности.       — Да ну нафиг эти резинки, — сказал я, распуская волосы дочери по плечам. — От них только голова болит.       Лизка тряхнула головой, вся переливаясь на свету, как золотая рыбка. Я часто об этом думал, о ее волосах. Подрастет, буду умолять не обрезать, буду в ногах валяться, но не позволю под мальчишку косить… Глупости, конечно. Как захочет, так и сделает, меня и не спросит даже, но мое расстройство будет настоящим, с каждой упавшей волосинкой. Все чаще ловил себя на желании: подрастет — расскажу ей, как ненавидел стрижку, холодок, гуляющий по лысой голове, как засматривался на мальчишек кудрявых, кучерявых, завидовал им нечеловеческой завистью, беспомощно тянул свои обрубыши перед зеркалом в надежде, что они моментально вырастут, прибавят хотя бы, ну дай боже, пару миллиметров. Моя славная детская мечта — пышная шевелюра! Боже, как же давно это было, как же давно я распрощался с ней. Марине не нравятся волосатые мужчины, как бабы, говорит она, когда видит прохожих незнакомцев, как бабы косы распустили, еще и в хвостики их собирают, косички плетут, смотреть на такое противно, ты только представь, жена стоит у зеркала, и он со своей гривой стоит у зеркала, сушит феном, расчесывает, ха-ха, ой, господи, что дальше-то, краситься начнут? Один раз я не удержался, сказал: представляешь, они еще как бабы и голову моют, шампунем, мылом, полотенцами вытираются, представляешь? Марина не представляла, лишь закатила глаза, но вскоре, увидев двух лысых мужиков, сказала: не понимаю, зачем бриться наголо, в чем прикол без волос ходить, глянцевым черепом сверкать, это же некрасиво, смотреть на такое противно.       — Вот, правда, Марк, почему ты такой? — Марина закатила глаза, очень профессионально. — Почему ты вечно стараешься все испортить? Я, наоборот, стараюсь воспитать ее хорошей, прилежной, аккуратной, опрятной девочкой, я целыми днями…       — Лиз, сходи погуляй, добеги до бабы с дедом.       — … целыми днями валандаюсь с ней, учу ее, а потом приходишь ты, и все воспитание катится в жопу, папочка у нас хороший, а мамочка плохая, мамочка все запрещает, а папочка все разрешает, съешь конфетку, распусти волосы, бегай как дворовая девчонка. Неужели ты не понимаешь, что ты только все портишь?..              До машины я нес Лизку на руках, как маленького звереныша, обезьянку, что жмется к теплу.       — Лиза, иди сама! Что за баловство, ты уже взрослая девочка, тебе пять лет! — вскинулась Марина.       — Она просто соскучилась, — возразил я, — мы не виделись с ней сутки… даже больше, вечером в четверг, когда я вернулся с работы, она уже спала, а в пятницу утром, когда я уходил на работу, она еще спала.       — И что? — не унималась Марина, плетясь по лестнице сзади и чертыхаясь, что опять в подъезде чем-то воняет. — Я тоже соскучилась, но я же не залезла к тебе на ручки?       — Господи, Марин, при чем тут это? Она ребенок.       — И что? В ее возрасте я и не думала у мужчин на шее висеть…       — Какие мужчины? Тебе не кажется, что ты перегибаешь?       — Нет, не кажется… Лиза, папе тяжело!       — Нет, не тяжело. Тем более я сам предложил.       Уже в машине, когда все заняли свои места: Марина, как подобает супруге, законное переднее место, Лизка на заднем, за моей спиной.       — И вообще, — одновременно пристегиваясь ремнем безопасности и надувая от воображаемой обиды губы, заявила Марина, — ее ты с рук не спускаешь, а меня ни разу, за семь лет, ни разу не взял на руки, хотя я твоя женщина!       На самом деле Марина слегка преувеличивала. Все же был один раз. После регистрации брака, когда мы — новоиспеченные молодожены — уже обменялись клятвами вечной любви и обручальными кольцами, наши матери завопили, что жених должен вынести невесту на руках. Под аплодисменты немногочисленных гостей я взял Марину на руки, пока она театральным жестом смахивала слезы с румяных щек. «Живите долго и счастливо» — целовали нас ее родители и моя мать, отец же скромно пожал мне руку. «Скорее! Скорее! Мы должны поехать на набережную и закрепить свадебный замок с именами жениха и невесты! — спохватилась моя мать. — И ключик в воду, Марк, в воду! Не забудь!» Свадебный замок, каравай («Только, Марк, не переверни солонку, иначе быть беде, слышишь, Марк?» — перекрикивала толпу моя мать), выкуп невесты, разбитый бокал с шампанским «на счастье», разбитая тарелка, через осколки которой мы вместе с Мариной переступили, чтобы больше никогда-никогда не ссориться, объезд всех святых мест в городе, какое-то сраное взлетевшее в воздух пшено, через секунду приземлившееся у нас в волосах, лишь бы только жили мы «долго и счастливо, чтобы умерли в один день». В какой-то момент, мне с трудом удается припомнить его даже сейчас, меня затрясло, залихорадило, весь белый свет исказился перед глазами, в полуобморочном состоянии я едва различал лица и голоса присутствующих, «горько!» неотвратным ужасом колотилось в висках… конец, всему наступил конец, я чувствовал это, ощущал всеми фибрами своей гнусной души, вот он — великий день, когда я стал настоящим мужчиной, пришел конец моим терзаниям…       Первая брачная близость, о которой и вспомнить жутко. Марина, что уберегла свое целомудрие до брака, расстроилась, что вышло все как-то неловко, не романтично, абсолютно не мелодраматично. У тебя всегда так с этим долго? — спросила она, стараясь не глядеть на мой вялый, не выказывающий никакого интереса член, стыдливо прячущийся в моих руках. Наверное, разволновался, оправдывался я, которого лихорадка била все сильнее и сильнее. Неужели это и есть любовь, семья, счастье? — думал я, разглядывая девушку, мою законную жену, от которой мне хотелось бежать, бежать, бежать без оглядки. Быстрее ветра, со скоростью сверхзвука. Неужели вот так должно быть, изо дня в день, до самого «и умерли они в один день»? В это мгновенье мысль о кончине действительно занимала меня, кончина как утешение, как вознаграждение за муки, преждевременная, скоропостижная, прямо на брачном ложе в первую брачную ночь, кончина как освобождение… О, Марк, слаба твоя плоть, слаб твой дух, что же ты за муж, которому непосильна тягость первой брачной ночи?.. «У тебя, наверное, никого не было, да?» — после так и не состоявшегося акта любви поинтересовалась Марина. Я не хотел упоминать про Лизу, мою первую девушку, потому солгал, что я невинен как дитя. Я сразу так и поняла, тоскливо ответила Марина. Ну значит, это хорошо, рассуждал я, мы оба чисты и невинны, как и следует быть. В смысле? — свела брови на переносице она. — Вообще-то, парню не мешает набраться опыта, чтобы сделать первую брачную ночь своей невесты незабываемой, а не вот это вот все…       О ребенке первой заговорила Марина. Заговорила она о нем на следующий день после регистрации брака. Это же совершенно естественно, сказала она не совсем внятно из-за набитого рта. Мы завтракали, бог мой, наш первый завтрак в моей однушке. Моя однушка — говорил я, наш дом — говорила Марина. Нам следует подыскать новое жилье, — строила планы она, — потому что втроем здесь слишком тесно. Разумеется, отвечал я, но пока нас только двое. И это, Марк, чересчур эгоистично. Что именно, Марина? Жить для себя, сказала она, зачем жениться и не заводить детей? Так поступают только самые эгоистичные и наглые люди. Брак — это серьезная вещь, ответственная.       — Конечно-конечно, — согласно замотал головой я. — Но вот новое жилье… после расходов на свадьбу мы вряд ли потянем что-то побольше, чем однушка…       — Марк! — Марина выставила ладонь перед моим носом. — Вчера ты по закону взял ответственность за меня и наших детей! О чем ты вообще мне сейчас толкуешь? Будь мужиком, заработай! Или ты думаешь, что я буду и с детьми сидеть, и дом содержать, и еще работать? Кто из нас двоих мужик? Ты или я?       Последующие месяцы зачатия превратились в сплошную пытку. Следует заметить, что в то время мне на полном серьезе не приходило в голову прибегнуть к некоторого рода ухищрениям для поддержания половой жизни. И от моего невежества, а очень скоро примешались чувства отвращения, стыда и тревоги, пытка затягивалась. Отсутствие не только эрекции, но и вообще влечения к супруге порождали между нами взаимное недовольство.       — Я уже на все пошла ради ребенка! — выплескивала свой гнев Марина. — Я уже даже руками твой орган трогаю, хотя ты сам понимаешь, что это оскверняет нашу цель.       — Я стараюсь.       — Ты плохо стараешься!       — Я не знаю, почему не работает. Раньше все было хорошо. Может, приболел?       — Значит, иди к врачу, раз больной. И вернись здоровым.       — Не знаю, может, стоит что-нибудь попробовать…       — Что?       — Не знаю, люди же как-то справляются с этими проблемами наверняка…       — Ты что, порнуху имеешь в виду? То есть, по-твоему, я должна на всю эту грязь смотреть, тебя возбуждать, твой прибор в рабочее состояние приводить, а ты будешь только лежать и удовольствие получать?       — Я этого не говорил.       — Знаешь, что, Марк? Вот давай как-нибудь свои интимные проблемы решай самостоятельно, не впутывая в это меня!       И я их решил, что имело положительный эффект: Марина все-таки забеременела. Правда, моих уловок с горем пополам едва хватило на зачатие и на смешное подобие сексуальной жизни супругов после рождения первенца. Моих больных фантазий в миллиметровой близости с человеком, к которому не испытываешь ровным счетом ни единого приятного чувства, оказалось крайне недостаточно, скупая скупость, и, кроме того, мне казалось отвратительным впускать в нашу постель образы тех парней, о которых я тайно продолжал грезить. Близость с закрытыми глазами, без прикосновений, без слов, позы, в которых женское тело становилось просто бесполым телом, есть цель — и я шел к ней, напролом, вопреки, собирал волю в кулак и больше не ныл, возбуждая себя перед супружеским долгом просмотром эротических фильмов с крепкими мужскими задницами. Или, бывало, после соития с женой уже эякулируя в ванной наедине с яркими и живыми фантазиями о горячих незнакомцах, в то время как Марина была уверена, что волны оргазма накрыли нас с ней одновременно. Также следует заметить, что, испытав свое первое сексуальное наслаждение (разумеется, со слов Марины), она неожиданно даже для самой себя стала чуть свободнее в постели: к собственной радости и к великому моему ужасу. Отныне стоило ей возжелать порадовать саму себя столь дивными ощущениями, она становилась кокеткой, что абсолютно ей не шло, игриво накрывала мой пах ладонью, очевидно намекая на дальнейшее развитие событий. Секс — это не для меня, говорила она, я любовница, с которой занимаются любовью…       — Лиза, бога ради, прекрати петь так громко! У меня уже голова раскалывается от твоего визжания! — голос Марины с соседнего сидения вывел меня из лабиринта воспоминаний. — Неужели я должна повторять несколько раз? Марк, скажи ей!       — Мне не мешает. Это же здорово, что у нее хорошее настроение. Вот у меня поганое, — я вызывающе посмотрел Марине в глаза, — как будто кошки в душу насрали.       Сзади Лизка расхохоталась, потому что папа сказал плохое слово.       — Давай-давай, показывай хороший пример. Только учти, потом расхлебывать в будущем, когда она тебя уважать перестанет, будешь ты.       — Ей пять лет, господи!       — Ну тебе виднее! Ты, видимо, в пять лет вел себя точно так же!       Мне достаточно одного слова, одной искры, чтобы переместиться в прошлое, в свои пять лет. «Ну, блять, Марк, какого хрена тебя вечно тошнит? Ты мне так всю машину заблюешь! Да зажми ты свой рот покрепче! О, господи, неужели ты так всю жизнь блевать собираешься? Бля, кого ты мне родила? Не мужик, а тряпка какая-то, сопля». И мать в ответ: «Весь в тебя родился, такой же дебил!»       — Марк!!!       Пронзительный визг Марины затопил машину, ее вытянутые вперед, тянущиеся к лобовому стеклу руки с растопыренными пальцами то ли пытались обороняться, то ли возымели магические способности предотвратить катастрофическое столкновение. В считанные секунды я успел затормозить, вывернув на обочину дороги: столкновения с встречной машиной удалось избежать. «Ты че там, мудак недобитый, уснул, что ли?» — раздалось из той встречной машины.       — Ты как? — моментально я обернулся к Лизке, ощупывая ее тельце руками в поисках ушибов. — Ударилась?       — Нет.       — Тебе больно?       — Нет, папа.       — Испугалась?       — Да, папа.       — Какого хера ты вытворяешь, Марк? — заорала Марина. — Ты че, спишь за рулем? Ты совсем дебил конченый, что ли? Мы чуть не разбились! Боже мой! Мы чуть не врезались в ту машину!       — Простите меня…       — Папа, я хочу…       Лизка поманила меня к себе и, когда я наклонился, на ухо прошептала свою просьбу, прикрываясь ладошками-лодочками.       — Что там у вас?       — Ничего страшного, нам нужно в туалет.       — Действительно, сейчас самое время.       — Она испугалась, я во всем виноват.       — Конечно, а кто же еще? Ты смотрел куда-то, но явно не на дорогу. И чем только твоя голова вечно забита?       Хорошая новость все же имелась: я остановился как раз у небольшого торгового центра. Вдвоем с дочкой мы отправились на поиски туалета; я держал Лизку за руку, крепче обычного, и ощущал, как сильно дрожат мои руки, как крупная дрожь пробивает все тело, как бешено бьется сердце. Наверное, я тоже испугался.       С каким-то замиранием, нарастающим трепетом мне пришлось наблюдать, как со словами, папа, вообще-то, я самостоятельная, Лизка сделала все сама, управилась с незнакомой кабинкой женского туалета, вымыла руки, по-взрослому закатав рукава, и сунула их под сушилку:       — Не работает, — сказала она, когда горячий воздух так и не сошел на ее ладони.       — Лизка, — опустился я перед ней на колени, — ты прости меня за этот случай… в машине… Я не хотел причинить вред ни тебе, ни маме. Я не знаю… я отвлекся, задумался, но делать этого не должен был, понимаешь? Я очень сильно виноват перед вами.       — Понимаю, — сказала она, наверняка не осознавая до конца всего произошедшего, и прильнула ко мне всей своей детской дочерней любовью…       О том, что я не хочу быть отцом, я осознал только тогда, когда Марина подтвердила беременность. Ее слова ошарашили меня, будто не я ночи напролет активно участвовал в зачатии. Ощущение пропасти под ногами, сыпучей почвы, что камешками осыпается вниз, один неверный шаг, и все кончено. В голове только и вертелось: я должен был доказать ей свою мужскую силу, что в состоянии удовлетворить женщину, в состоянии зачать ребенка. На этом, разумеется, все. Ни о каком настоящем ребенке речи не шло.       — Марк так обрадовался, что забыл родной язык, — смеялась Марина, пересказывая мою реакцию на новость о ее беременности за семейным ужином.       — Конечно, ведь ребенок — это счастье, — сказала теща.       — Конечно, — подтвердила моя мать, сидящая напротив.       — Самое лучшее время для женщины, — снова теща.       — Я всегда с такой радостью вспоминаю дни детства Марка, — откликнулась моя мать, — жаль, что Марк так быстро вырос. Поверить не могу, что скоро он сам станет родителем.       — Надеюсь, это будет внук, потому что девочку мы уже вырастили.       — Ой, и мы с огромной радостью второго мальчика воспитаем.       — Если родится девочка, то тоже ничего страшного. Как говорится, помощница в доме.       — В народе всегда так и говорили — «сперва нянька, а после лялька», потому второго родят, они молодые, сильные и здоровые.       — Ну это вы рано начали делить шкуру неубитого медведя, — наконец вставил свое слово мой отец, и внутри у меня все оборвалось. — Марк — он же у нас не такой, как все. Он у нас натура тонкая, чувствительная, чуть тронь пальцем, сразу же рассыпается. Да, Марк?       — Отстань от сына, что ты к нему на ровном месте привязался?       — Да почему же на ровном? Вот как раз сижу, соображаю, каков процент, что Марк способен сына заделать, мужика?       Я поднялся из-за стола, ощущая в себе прилив жгучей ненависти и одновременно отгоняя мысль о насилии.       — Вот только на девку его и хватит, на какую-нибудь барышню из его книжек.       — Ты куда, Марк? — спохватилась Марина.       — Мне нужно… отойти…       — Че, зассал, да? — отцовская реплика, которая догнала меня напоследок.       Соберись, тряпка, говорил я сам себе, прячась в соседней комнате, ты же мужик, так будь мужиком, возьми и скажи ему, чтоб катился в задницу!       — Мужиков нынче с огнем на белом свете не сыщешь, — отцовский голос.       — Это точно! — все женские голоса.       — Жениться не хотят, детей рожать не хотят, у всех на уме только развлекуха, в армии не служили…       — Точно!       — Раньше нас армия мужиками воспитывала, а сейчас все с мамками и папками сидят.       — Точно!       — Ну сейчас женщины идут в армию, — голос Марины.       — Да дуры потому что! Хрен ли им там делать? Мужиков только от дела отвлекать!       — Военное дело — это неженственно.       — Точно!       — То ли дело, когда мужчина в форме — красота! Каждая девушка мечтает за военного выйти замуж!       — Точно!       — Говорят, что скоро женщин будут призывать…       — Да что этим современным дурам там делать? Они же автомат от кастрюли не отличат!       — Да разве же это можно вот так — насильно призывать, а? А как же семья, дом? Ведь нельзя же так запросто девушку из устоявшейся жизни в кошмар бросать! И вообще, есть такие женщины (мы их раньше мужИчками называли), которые любят военное дело, вот пусть они и идут, а нормальных женщин не нужно трогать!       — Точно!       — А на самом деле есть мужчины! Вот они пусть и служат, их не жалко! Не хватало, чтобы женщины с ружьем по лесу бегали, а мужикам им все равно, они ко всем условиям привычные, а женщинам нужен уют и комфорт! Вот!       На моих глазах тело Марины менялось, раздувалось ядовитыми парами, что вдохнул в нее я. Моя вина, мое семя произрастало в ее чреве, причиняя невозможные страдания. Я больше не могу, говорила она. Но я безмолвно нес новое бремя, едва отдавая себе отчет в том, что будет после родов. Неужели будет только хуже? Теща успокаивала Марину, что все-таки девочка тоже хорошо, помощница, есть на кого дом оставить, в старости на дочь всегда имеется надежа. «Дочь — она на то и дочь, чтобы старость родительскую встречать, не на сына же, взрослого мужчину, у которого наверняка своя семья уже за плечами, сваливать все хлопоты родительских болячек. А захочешь потом мальчика, так в народе тысячи методов существуют, не переживай так, Мариночка!» Да мне уже все равно! — стонала Марина, у которой беременность проходила болезненно. Я видел все их лица, на которых чувство разочарования переливалось тускло-чахоточным оттенком, и ужасное чувство пустоты и никчемности росло во мне. Отец был прав, я жалок, я слабак, ни на что не гожусь.       Когда Марина большую часть дня стала проводить в гостиной перед телевизором, пригвожденная раздутым беременным животом к дивану, а моя мать вбивала ей в голову, что выбирать имя ребенку до его появления на свет — дурная примета, я осмелился предложить имя. Лиза.       — Лиза?       — Имя дурацкое, Лиза душкина — жопа кружкина.       — Нужны еще варианты…       — Нет-нет, никаких вариантов, дурная примета!       Оказавшись заложником собственного брака, я искал выход, лазейку, маленькую отраду и однажды ночью, страдая от бессонницы и прокручивая свои последние эпизоды жизни, вдали, на темном горизонте, задребезжал проблеск надежды. Моя первая девушка, с которой я делил тайну откровения первого поцелуя и первой близости. Прямо посреди ночи меня охватило непреодолимое желание увидеть ее, поговорить с ней. О чем? Да какая разница! На следующий же день после работы я рванул в ее двор. Притормозил у знакомого подъезда. Перед глазами будто прошлое расцвело сиреневым океаном: цветущий палисадник, густо разросшиеся и взбесившиеся кусты сирени топили улицу в цвете и аромате, все так же ютилась одинокая скамеечка, на которой давным-давно худенькая Лиза сидела, поджав коленки. О чем я хотел с ней поговорить? Не знаю. Мысленно я воображал себе наш возможный разговор. Помнишь, как мы встречались с тобой, поцеловались под Бритни Спирс? Ой, Марк, не напоминай, умоляю! Она рассмеется, краснея. Интересно, какая она стала? Ты, Лиз, на меня не обижайся. За что? — спросит она. Ну за тот случай у тебя дома… нашу близость… вел себя как дурак последний, я ведь, по правде говоря, ничегошеньки в этом не понимал. Можно подумать, я что-то понимала, два дурака, короче. И она снова рассмеется, отчего на душе у меня впервые за долгое время потеплеет. А ты, ты-то как живешь? Я? Да вот женился, дочь скоро родится, недавно сдал квалификационный экзамен, статус адвоката получил. Ну ты, Марик, даешь! При упоминании супруги и еще пока не родившейся дочери я обязательно изображу на лице благоговейную улыбку и чуть-чуть опущу глаза, словно робея за свое человеческое счастье перед другими людьми, потому что к подобным отрепетированным жестам я привык. Да сам, если честно, не ожидал! За что мне такое счастье? А ты, Лиз, ты счастлива?.. Наверное, да, — скажет воображаемая Лиза.       И тут мое видение расширило границы, и через лобовое стекло я увидел ее, реальную, живую, из крови и плоти. Она изменилась. Я уже почти приготовился покинуть убежище и окликнуть ее, но за Лизой тянулся долговязый парень, хватал ее за запястья. Она резко остановилась и посмотрела ему в лицо, затем толкнула его в грудь. Жест отчаявшихся женщин, отстань, пошел прочь, уходи из моей жизни! Мне казалось, я почувствовал на себе этот удар, толчок. Видишь, Марк, как я счастлива? Еще один мудак, что разбил мне сердце, еще один козел, что использовал меня! Ты, ты, Марк, виноват! Ты первым догадался, что именно меня можно использовать, прикрыться, замаскироваться. Дважды! Ты сделал это дважды! И сколько же вас таких, а? Лиза, о чем ты, каких таких? Да вот таких, Марк, как ты, что притворяются, будто любят женщин! Таких, для которых я очередной запасной аэродром, последний шанс на нормальность! Лиза, бог мой, ты меня путаешь с кем-то! Я абсолютно не такой!..       Так и не узнав, чем закончилась драматическая сцена между Лизой и ее, по всей видимости, молодым человеком, я уехал на работу и дальше разгребать проблемы своих клиентов. Несколько раз звонила Марина. Впрочем, мне не хотелось говорить с ней, мне хотелось одного — чтобы все оставили меня в полном покое. Этим же вечером родилась Лизка.