Нелюбовь

      Дурацкая привычка по утрам за завтраком смотреть местный выпуск новостей, прямо-таки веет надвигающейся, славу богу, не старостью, но очевидной зрелостью. На экране появилась знакомая заставка, и он прибавил звук. Затем на тост положил зеленый салат, пластики сыра и огурца. Ему нравилось сочетание сыра и огурца, одновременно свежий и сливочный вкус. Он надкусил тост и посмотрел в экран телевизора. Миловидная девушка привычной скороговоркой передавала короткую сводку новостей за прошедшие сутки. Школьные последние звонки, подготовка к экзаменам (какой-то новый вид вступительных экзаменов в виде тестов, раньше такого не было, мимолетно подумал он), подготовка к выпускным балам, взрыв газа в жилом доме, погиб один человек, проводится проверка, дтп, без жертв, но затрудненное движение… Ломтик огурца соскользнул с тоста и плюхнулся на пол. Черт, выругался он и нагнулся за огурцом… Срочные новости. Нападение на адвоката Даниленко Марка Владимировича. Сотрудники правоохранительных органов просят граждан, ставших очевидцами нападения, обратиться в полицию…       И на весь экран появилась фотография Марка. Он так и не поднял огурца, застыл на месте, разглядывая лицо Марка, будто никогда не видел его. Фотка конченая, почему-то подумалось именно это, определенно точно ее взяли с сайта адвокатской конторы или как там она называется правильно. Он, наверное, тысячу раз посещал этот сайт. Искал нечто, какое-то подтверждение, что Марк все еще существует в этой реальности вместе с ним. Затем фотография исчезла. А теперь коротко о погоде на выходные.       Он прислонился к столешнице, ухватился за нее руками, словно устоять на ногах — большая роскошь. Сколько лет прошло? Уйма. Полжизни. Наверное, следует что-то предпринять, позвонить или еще что-то в этом роде? Он не знал, что делают в подобных случаях. Вернее, знал, конечно, знал. Когда ему однажды утром позвонила мать и сказала, что отца с подозрением на инсульт увезли в реанимацию, он с абсолютной решимостью знал, что делать, будто очень давно на уровне инстинкта ожидал этого звонка. Говори со мной, говорил он матери, поспешно одеваясь, говори, только не молчи. Больше всего он боялся не за отца, тот у него сильный, еще поскрипит, но выкарабкается; он боялся за мать, что она не переживет разлуки, уйдет следом за отцом, оставив его совсем одного. Но Марк… Он не был готов услышать о его жизни, тем более о нападении, из утреннего эфира теленовостей. Нападение, и слово-то, бог мой, какое-то неправильное, неприменимое к Марку, Марику, к тому мальчишке, которого он знал. Из-за чего? Что стало причиной нападения? «Обстоятельства выясняются» до сих пор крутилось в голове. Да какая к черту разница, случайность или по долгу службы? В каком он состоянии?       Он прошел в комнату, где вчера оставил сумку с ноутбуком. В поисковую строку вбил «даниленко марк владимирович адвокат нападение». И принялся ждать результатов. Сколько раз он искал его в интернете, в этих странных социальных сетях, в которых с утра до ночи сидит молодежь. Зачем и для чего? Убийственное унижение — следить за чьей-то жизнью по ту сторону монитора, будто глядеть в замочную скважину. Впрочем, кроме того адвокатского сайта он тогда ничего не обнаружил: фотография Марка, под ней краткие сведения, образование и стаж работы. По правде говоря, он даже и не удивился, всегда знал, что из Марка выйдет толк в профессиональном плане.       Наконец-то результаты отобразились на мониторе, но никаких дополнительных деталей, касаемо нападения, он не нашел.       Сколько раз он представлял себе их встречу. Сколько раз прокручивал в уме их диалог, ему хотелось выглядеть при встрече спокойным и дружелюбным, словно ничего между ними не было. Да и было ли оно? Дружба в десять лет развеялась, подобно бредовому сну. Их дружба, его всегда раздражало это слово «дружба», к черту такую дружбу. Неужели Марк не видел разницы? Он тогда не знал, что делать. Решился бросить универ, но под родительским давлением перевелся на заочку, все-таки окончив первый курс. Невыносимо было находиться с ним под одной крышей. В те редкие дни, когда он приходил сдавать зачет или экзамен, он пару раз видел Марка. Один раз даже столкнулся с ним в толпе. Испугался, что аж дыхание перехватило. Но Марк в ответ пробормотал какие-то невнятные и рассеянные извинения, не отрывая глаз от учебника. Он все бы отдал, чтобы снова можно было идти с ним рядом, плечо к плечу, едва соприкасаясь пальцами. Все в Марке его тогда одновременно злило и делало счастливым. Озлобленное счастье, разве такое бывает?       Он переложил ноутбук с колен на кофейный столик, устало потер глаза. Все же ему следует позвонить. Он набрал номер этой самой адвокатской конторы. Ответил мужской голос, и его немного замутило от волнения. Вдруг сам Марк?       — Могу ли я поговорить с Даниленко?       — Вы уже являетесь нашим клиентом или хотите получить первичную консультацию?       — Нет, мне нужен Даниленко.       — К сожалению, сейчас он не принимает. Я могу посоветовать вам другого специалиста…       — Нет-нет, мне не нужен специалист. Дело в том, что я располагаю информацией по поводу случившегося с Даниленко. И, в общем-то, хотел бы переговорить с ним…       — А, секундочку, — затяжное молчание, обдумывает что сказать, стоит ли давать незнакомцу личный номер. — А вы не могли бы сперва представиться?       — Да, конечно, извините, что не сделал этого сразу! — и он назвал имя.       — Сейчас вам продиктую номер.       Какой-то до смешного простой номер, который он даже записывать не стал, моментально вбив в память телефона. Несколько секунд на размышления: а как его подписать? Наверное, пока никак. Посмотрит, что будет дальше. Первый гудок пошел…       — Да? — голос в трубке, отчего он вздрогнул, запаниковал, узнав голос Марка. И еще это «Да?», как будто ответ на невысказанный вопрос. Это я. Да? Да. Узнал меня? Да.       — Марк?       — Да. Кто вы?       — Это я… — и тут же спохватившись, он назвал имя.       — …       — Марк?       — …       — Прости, наверное, это странно звучит, да? Просто я услышал эту новость и хотел узнать, как ты? Не в смысле, что мне любопытно, черт… прости, я волновался…       Но в ответ уже гремела тишина. Марк сбросил звонок. То ли разочарованно, то ли с горькой досадой он глядел на потухший экран телефона, который через минуту-другую завибрировал в руке. Входящий от Марка.       — Да? — зачем-то повторился он.       — Я хочу, чтобы ты знал. Я ненавижу тебя всей своей душой. Я не просил тебя испоганить мне жизнь, потому никогда, слышишь? Никогда больше не появляйся в моей жизни!       И Марк снова сбросил звонок, так и не дав ему высказаться. В этом и был весь Марк, во всей своей ненависти, как в лучах славы. Ненависть шла ему, она делала его излишне привлекательным для него. Он всегда сходил с ума по этому изломанному нелюбовью мальчишке. Зациклился на нем.       Он помнил, как шел позади него на остановку, когда они уже не общались. Тихо, осторожно, след в след, как охотник крадется за пугливой добычей. Марк вечно озирался по сторонам, словно искал кого-то. Потом они вместе садились в один и тот же автобус: Марк в конце, он впереди. Несколько минут он мог разглядывать его затылок, изгиб шеи, за редким случаем профиль лица с выраженной горбинкой на носу. В эти мгновения он и сам дотрагивался до собственного носа, до точно такой же горбинки. Он помнил, как целовал Марка в нее, хотел показать ему, что все его недостатки он принимает и любит.       Потом, когда он уже съехал от родителей и поступил на экономический факультет, ему казалось, что от фантомного присутствия Марка будет слишком сложно избавиться. Его тянуло к таким, как Марк. К таким же недолюбленным и колючим парням. Словно именно с ними у него обязательно наладится, именно их он отогреет, приласкает. Исправит предыдущую ошибку. В их лице вылепит нового Марка.       С какой-то нелепой надеждой он влюбился в парня, тоже с экономического, но на курс старше. В университете они не общались, даже в сторону друг друга не глядели, делая вид, что не знакомы. Зато вечера и ночи проводили вместе. Рано утром парень сбегал от него, а он думал, почему с Марком не могло быть хотя бы вот так? Он был бы согласен, ведь вечера и ночи не такие уж и короткие, если научиться использовать их с умом. Он рассказал своему любовнику о Марке, о Дне Обмена Опытом. Забавный тогда выдался вечер, они долго смеялись над всеми этими подростковыми штуками. А потом он склонился над телом своего ночного возлюбленного, поцеловал в грудь, живот, пах. Будет неторопливо и нежно, решил он. Хочет познать его только руками и губами. И вот тогда он почувствовал это, небольшое уплотнение в мошонке. Что это такое? — спросил он у него. Да так, уже давно, ерунда какая-то. Может, в больницу? — он спросил очень деликатно, скрывая в голосе зарождающуюся тревогу. Зачем? Ну как же… на всякий случай, чтобы спокойней на душе было. Парень лишь усмехнулся, ну что ты, как старый дед, пугаешься? В тот вечер страсть между ними исчезла, уступая место ужасной неловкости, они даже натянули одеяло до подбородков, оголив ступни. Молчание мучительно давило, и он все-таки спросил: ты говорил об этом с родителями? О чем? Ну… об этом, о подобных проблемах… Ты с ума сошел? У нас в семье не принято о таком говорить, это же не голова там, не какие-то важные органы, а так, интимные моменты…       Через полтора года парень умер. В последнее время они не виделись, потому что смертельно больной сын скрывал от родителей свои наклонности. «Неужели ты не понимаешь, что это все из-за того, что я встречался с парнями! — последняя его фраза. — Это мое наказание! Если бы я был нормальным, то…» Что? — в сердцах закричал он в ответ. — Что? Неужели ты думаешь, что парни, любящие девушек, не умирают от онкологии? «Ты не понимаешь… ты не понимаешь… У меня был шанс исправиться, но я ничего не сделал…» Да! У тебя был шанс! Ровно полтора года назад, когда нужно было пойти в больницу, но вместо этого ты забил хер на себя, потому что это неприлично и не по-мужски! Ведь у настоящих мужиков все само собой рассасывается, не так ли?       Последний диалог. На прощании он странно чувствовал время, как в странных снах, тягучих и замедленных. Ему хотелось кричать.       — Вы, наверное, вместе учились? — спросили его родители умершего.       — Да, — выдавил он.       — Наверное, дружили?       — Да.       А еще они любили друг друга. Он бы узнал его по шагам, по голосу, по запаху, по дыханию. Никогда бы ни с кем не перепутал. Это он заметил, что уплотнение увеличивается. Это он по сто раз на вечер твердил, как заезженная пластинка, что это нифига не смешно. Это он заставил его пойти в больницу. И именно ему первому солгали: «Ты только не ходи со мной на прием, ладно? — попросил тот, кого он любил. — А то как-то неловко сидеть там вдвоем, вдруг подумают, что мы типа пара или еще что». И он ждал его на скамейке больничного дворика, где было слишком красиво для такого мрачного места. В голову ему лезли всякие мысли, в основном плохие, безнадежные, он мысленно готовился к нечто ужасному. Но потом они увиделись, и он услышал радостные вести. Ложная тревога, пронесло. И он испытал облегчение, настоящее, вместе с сильнейшим приливом нежности и возбуждения, и жизнь продолжилась для них дальше: дни друг без друга, зато вечера и ночи только друг для друга.       Когда обман вскрылся, его словно огрели чем-то тяжелым по голове, и он все повторял и повторял: то есть ты обманул меня, да? Да. Ты никуда не ходил? Ни на какой прием? Нет. Почему? «Господи, ну ты разве не понимаешь? Можно подумать, я был бы кому-то нужен после того, как мне бы все отрезали!» Он почувствовал, как больно последняя фраза царапнула его изнутри, что аж в глазах защипало. Как ты смеешь такое говорить? «Да тот же ты со мной только потому, что у меня есть чем тебя трахать! И вообще, в будущем я планировал стать нормальным, завести нормальную семью, жену и детей!..»       — Мы любили друг друга, — зачем-то сказал он его родителям, которые так и не поняли истинный смысл этого признания.       В те дни он постоянно думал о Марике, хотел позвонить, выговориться. Не углядел, не сберег, ни того, ни другого. Локти уперты в колени, голова на ладонях. Беспомощность, бессилие. Все чаще он бывал на мостовой, глядел на реку, которую изредка тревожил весенний дождь. С каждым дождем, с каждой новой весной он не перестанет приходить сюда. Зацикленный на нем он бесконечно.