Нелюбовь

      О том, что у Марины есть любовник, я узнал недавно. И совершенно случайно. Я видел его фотки в ее телефоне, в их с ней переписке. Котик, Зайчик. Жуткая пошлятина. По правде говоря, мне даже не хотелось видеть его вживую. Насрать. Мне было интересно: как они подцепили друг друга? Да хотя, собственно, на это тоже насрать.       Марина наряжалась как на праздник.       — Хорошо, что ты, Марк, в отпуске. Заберешь Лизу со школы?       — Из школы.       — Что?       — Да ничего.       — Ты что-то сказал?       — Да забудь, Марин.       — Так здорово, что я все-таки решилась записаться на обучение в автошколу!       Конечно, здорово. Это, наверное, все из-за Котика-инструктора?       — У меня теперь есть новые знакомые, с которыми можно поболтать. Девчонки из моей группы такие классные!       — А инструктор?       — Что?       — Инструктор классный?       Она замялась:       — Да вроде ничего такой… строгий…       — Строгий?       — Ну да, любит, когда все идеально.       Я воздержался от едких замечаний.       — Я тут подумала… Ну в общем, определилась насчет машины, какую хочу себе в подарок.       — И?       — Ну как бы заранее тебе сообщаю, чтобы у тебя было больше времени подготовиться к «подарку» на мой день рождения. Мне кажется, уже нет нужды ждать, когда я сдам экзамен. Лучше сразу купить машину, и пусть стоит под боком.       Она улыбнулась собственному отражению в зеркале, как никогда не улыбалась мне.       — Хорошо, когда стоит.       — Что?       — Решу этот вопрос, говорю.       — Ну ладненько, тогда я побежала.       — Давай-давай.              В этом году Лизка пошла в первый класс. Пришлось выбрать школу в соседнем районе, не в нашем, потому что Марине не пришлась по душе первая учительница. Ты только посмотри на нее, сказала она, когда мы вдвоем вышли из школы после знакомства с будущей учительницей дочери. Вульгарная девка! Разве ты не заметил? Нет, не заметил. Ну, разумеется, ты не заметил! Тебе все нравятся, с каждой ты спасибо-пожалуйста, прямо сама любезность, ни одну бабу не пропускаешь, наверное, уже с предвкушением ждал часа, когда будешь на родительское собрание к этой проститутке ходить? При чем тут проститутка, ты вообще в своем уме? А, значит, ты уже защищаешь ее?       Вместе с Лизкой на учебу пошла и Марина, только в автошколу. Или ты думал, мы с ребенком будем пешком по темным улицам ходить, пока нам головы не проломили, как тебе? Вас это не касалось. Да ты что?! Умный какой! Сначала, поди, как попало защищал какого-нибудь урода, а потом его дружки тебя и подловили в нашем подъезде!       На лифте я спустился вниз, на первый этаж. Перед тем как вплотную приблизиться к дверям подъезда, остановился. Приобретенная за два года привычка, выработанный рефлекс- — бояться этого проема. До сих пор видеть ту картину, как бы со стороны, как бы воспаряя над ней, над униженным собой. До сих пор ощущать густоту того страха и боли. Растоптанная личность. Я закрыл глаза и прижал ладонь к груди, успокаивая сердцебиение. Задержка дыхания, на семь глубокий вдох, задержка, на одиннадцать выдох. Повтор. Еще повтор, до того момента, когда я смогу вновь получить контроль над телом, чтобы шагнуть вперед и преодолеть рубеж, выйдя из затхлого подъезда на свежий воздух.       В голове так и разрывался голос отца, пока я шел до машины. «Ты че даже, блять, им сдачи не мог дать? Просто лежал, как тюфяк, как мешок с говном, и позволял им пинать себя? Сколько их было?» Трое. «Трое, мать твою, трое, а пересрался так, как будто тебя взводом пиздили! Я еще ладно понимаю, бабу в темноте зажимают, она ни черта не может сделать, потому что баба слабая, ну а ты-то мужик, бля! Они тебя голыми руками до усрачки довели!» Он махнул рукой, после чего добавил: «Если бы ты служил в армии, то, может, хоть одному и навалял бы!» В этот момент я не выдержал, как с цепи сорвался, заорал: «Ну а какого хрена ты не научил меня защищаться, а? Кто меня родил, ты или армия? Че ты всю ответственность то на армию, то на родину, то еще хрен пойми на кого перекладываешь, а сам будто не при делах, сунул, вынул да пошел в гараж к своим алкашам, да?» Молодец, Марк, правильно ты с отцом говоришь, очень хорошо, ты бы вот так говорил, когда тебя пиздили. И знаешь, что хочу сказать, мало они тебя отпиздили, надо было посильнее, от меня, от отца, еще вдобавок…        От резкого стука в стекло машины я вздрогнул.       — Доброе утро, Марк! — соседка, заглядывая в окно. — Напугала вас? Простите ради бога…       — Да ничего страшного, я задумался. Да, доброе утро!       — Погода сегодня хорошая.       — Да, да, разумеется.       — Вам нездоровится?       — Что, простите?       — Вы чересчур бледный.       — А, нет-нет, все в порядке. Я за дочкой в школу.       — Лиза. Славная девочка.       — Вы, наверное, куда-то собрались идти, да? Садитесь в машину, я вас подвезу.       — Нет, что вы, Марк, не стоит.       — Мне, правда, не сложно, господи, не на себе же везти.       В ответ она улыбнулась, милая старушенция. Всегда Лизку угощает конфетами, печеньем, пирожками. Одна живет, дети квартиру купили в новом районе, но в гости не ходят. «Пусть бы лучше своим внукам конфеты эти дешевые дарила!» — бесилась Марина.       — Прошу вас! — умолял я, прекрасно осознавая, что мне не следует сейчас оставаться наедине с самим собой, мне нужен собеседник, неважно, какой — хороший или плохой, важно, чтобы кто-то отвлек меня, вытянул из болота.                     — Папа!       Неуклюже она бежала мне навстречу; огромный портфель за детской спиной перевешивал на одну сторону, господи, бедные ученики, что они таскают в этих штуках?       — Ну привет, моя первоклашка! — Лизка уткнулась носом в мой живот. — Отмучилась?       — Да-а-а, — тяжелый-претяжелый выдох.       — Ну прыгай в машину!       — Можно на переднее сидение?       — Чуть-чуть, пока по двору едем, а потом пересядешь, идет?       — Идет.       Как-то по-серьезному она смахнула налипшую на лоб прядь волос и так же по-серьезному посмотрела на меня, пристегивая ремень безопасности. Маленькая женщина. Боже, когда она успела повзрослеть?       — Как прошел еще один учебный день?       Она пожала плечами, мол, все в этом мире так неопределенно. Мой фирменный жест.       — Не знаю… скучно как-то…       — Это всего лишь первые дни, у всех так.       — Нет, не у всех.       — Почему?       — Всем очень даже весело в классе, но только не мне.       — Ну-ка, расскажи мне.       — Все подружились друг с другом, а я одна.       — И вовсе ты не одна. Ты же знаешь, что я твой самый близкий и верный друг. Или ты больше не хочешь дружить со мной?       — Ну, пап, — и она рассмеялась. — Ты слишком старый, чтобы дружить со мной!       — Вот это дела! Вот так друзей и теряют! Ну Лизка, ну даешь!       — А у тебя в школе были друзья?       — Были.       — Много?       — Нет, не очень. Все, Лизка, выезжаем на главную дорогу, давай-ка перепрыгивай назад!       Маленькая, худенькая и юркая, она скользнула между передними сиденьями и очутилась позади, повиснув на спинке моего кресла.       — А у тебя был такой друг, ну который самый-самый?       — Был.       — А куда он подевался?       — Мы поссорились. Очень сильно поссорились.       — Наверное, он тебя обидел, да?       — Почему ты решила, что именно он обидел?       — Потому что ты добрый и никого не обижаешь! Я люблю тебя!       И она чмокнула меня в щеку.       — Не знаю, Лизка, не знаю. Понимаешь, иногда люди ссорятся, а из-за чего и сами не понимают.       — А ты позвони ему!       — Не думаю, что так правильно. Мы очень много плохих слов друг другу сказали.       — Ругательных? — она искренне удивилась.       — И их в том числе.       — Плохие слова нельзя говорить…       — Знаю. Но я их сказал.       — Тогда нужно просто извиниться.       Детская прямота завела меня в эмоциональный тупик. У детей все слишком просто, и оттого, наверное, в некотором роде правильно. Это мы, взрослые, все чересчур усложняем, запутываем, что потом не разобраться.       — Хочешь, мы куда-нибудь съездим? Пиццу поедим, мороженое?       — А мама не будет ругаться? Она говорит, что пиццу есть нельзя, потому что от нее толстеют, а девочкам нельзя быть толстыми, таких замуж не берут!       — А мы маме не скажем! Ну и вообще, Лиз, ты иногда поменьше слушай маму, ладно? Она хоть и твоя мама, но порой говорит не совсем верные вещи. Толстых девочек не бывает, поняла? Все по-своему красивы, а главная красота она у тебя внутри, договорились?       — Договорились!       — Я люблю тебя!       — И я тебя!              Пока мы ожидали наш заказ, Лизка демонстрировала мне школьные тетрадки. Яркие, красочные, с целой кучей заданий, с которыми я, пожалуй, не справился бы, будучи первоклашкой.       — А у тебя в школе тоже были такие же тетради?       — Да ты что! У нас были простенькие тетрадки, мне такая красота могла только сниться!       — А ты хорошо учился?       — Да, очень хорошо. Мне нравилось учиться, надеюсь, тебе тоже понравится.       — А если нет?       — Значит, что-нибудь мы с тобой придумаем. Хочешь, открою тебе свой страшный секрет?       — Давай!!!       — В школе мне не давалась математика, прямо беда была какая-то. Но потом в моем классе появился новенький, и вот он-то как раз и стал моим другом, самым-самым, и до конца учебы помогал мне решать всякие задачки, уравнения, одним словом, был моей палочкой-выручалочкой. Жаль только, что сейчас я все равно ничего не помню из математики.       — Может быть, поэтому он на тебя и обиделся, что ты все позабыл?       — Может быть, — я горько улыбнулся. — Может быть…       — Думаешь, действительно математика виновата? — раздался мужской голос позади меня, и я резко обернулся.       — Ну здравствуй, Марик.       — Ты???              

***

             Я всегда знал, не догадывался, а именно знал со стопроцентной достоверностью, что юрфак Он все же бросил. Юридический мир слишком мал и тесен, и мы бы обязательно встретились нос к носу, как само противостояние, как извечные стороны света и тьмы, на какой же ты стороне в этот раз, Марик? Он изменился, как меняются люди, вырастая из своих детских и юношеских фотографий. Короткий «ежик» на голове, который Он то и дело приглаживал тяжелой и широкой ладонью с ровными и стройными пальцами. Господи, откуда такая наблюдательность? Исчез опасливый взгляд, ранее прикрываемый нахальной челкой, появился иной взгляд — уверенный и, что больше всего поражало, открытый. Он никогда не был открыт для меня до такой степени, никогда.       Обреченность… вот что пришло мне на ум, когда мои глаза нашли его глаза. Не страх, не ужас, не оцепенение. Обреченность. Подобно знанию: за все однажды приходится платить. Вот он — час расплаты. Вам принести счет? Что? Вам принести счет? — девушка-официантка. Ах да, простите. Я не нервничал, нет, по телу разлилось странное расслабленное ощущение покоя, так затихает природа перед катаклизмом, стихает ветер, смолкают птицы, мертвая тишина. Так люди смиряются с датой своей кончины, так люди безропотно принимают конец света.       — Я здесь с партнером, — сказал Он, разглядывая почему-то не меня, а Лизку.       — Партнером? — это стало первым моим произнесенным словом, и получилось оно до смехоты пугливым. Разумеется, я знал, что такое этот «партнер», я же не идиот, в конце концов.       — Да, коллега, обсуждаем, так сказать, рабочие моменты.       — Здесь? — недоверчиво, и оглядываясь на мрачную мужскую фигуру коллеги. Суровый мужик.       — Да, вот вырвались на обед.       Он по-прежнему стоял перед нашим столиком, не решаясь составить нам компанию или же вернуться к себе.       — Что же… приятно было увидеться, да?       — Да.       — Значит…       — Значит?..       Театральным жестом Он хлопнул себя по бедрам, по пустым карманам брюк, отчего я не сразу догадался, на что он намекает.       — Мы же увидимся еще раз, да? — заглядывая мне в глаза. — У меня есть твой номер телефона.       — Да, конечно, — зачем-то ответил я.       Это уже потом, когда мы с Лизкой отъехали от кафе, я пришел в себя. Вернул себе в одночасье потухшие эмоции и способность соображать по-человечески. И наконец увидел настоящее: по инерции я вел автомобиль в противоположную сторону, удаляясь за черту города. Ко мне вернулась старая привычка — убегать.              

***

             Непривычно для конца октября солнце поднялось высоко, горячо нагревая спину, отчего я вспотел, так некстати. Одинокая скамейка в парке, на которой я выглядел наверняка излишне вызывающе для вялых, разморенных теплом осеннего дня прохожих. Как сонные мухи они проплывали мимо, одаривая меня, нервного мужика, любопытно-снисходительными взглядами. Где-то вдалеке шелестел знакомый звук: велосипедисты. Я поглядел на часы, половина второго. В начале парка, по узенькой, разбитой временем дорожке неспеша шел Он.       С последней встречи утекло много лет. С последнего разговора — два года. «Я ненавижу Тебя» — сказал Ему я, и это была правда. Мне казалось, что однажды я смогу забыть Его, что моя ненависть к Нему изменит размеры, впрочем, мне лишь казалось. Он всегда был со мной, поселился слишком глубоко, зерном осел на дно, проник во все органы и пустил корни, как злокачественная опухоль. Все это время я жил с ней, с этой опухолью, что разъедала меня изнутри, не отрезать, не излечить — безнадежный пациент, за таких не берутся врачи, остается доживать.       Теперь Он приближался, и я мог смотреть прямо Ему в глаза, я хотел, чтобы Он знал, что отныне я не боюсь. Я больше не тот запуганный мальчишка.       Через пару дней после нашей встречи в кафе Он позвонил. Первым. Неизвестный номер отобразился на экране телефона во время судебного процесса. Виброзвонок, который я моментально скинул, чтобы не отвлекаться от работы. Разве такой уж незнакомый? Нет, конечно. Два года назад Он звонил именно с этого номера, я запомнил. Забавно, еще в конце три семерки. Думал ли я о Тебе с той встречи в кафе и до звонка? Каждую минуту. Как одержимость, как сумасшествие, больная навязчивость. Твое лицо, больше не юноши, но уже мужчины, преследовало меня изо дня в день, днем и ночью. Головная боль, раздирающая череп на части. Перезвонил ли я Тебе после? Нет, разумеется, нет. Я бы не сделал этого никогда, о чем я вообще думал, когда согласился увидеться? Да ни о чем. Растерялся, испугался, выпуская на волю того вечно смущенного перед Тобой Марика. Если бы я и перезвонил, но только для того, чтобы… господи… Внезапно мне захотелось разорвать этот замкнутый круг, сотканный из моей юношеской ненависти. Сколько можно это хранить в себе? Я измучился, во мне не осталось больше сил для поддержания в себе прежнего огня, я — растерзанная, растоптанная личность, слабый блик, что тускнеет с каждой секундой. Мне понадобился месяц, целый месяц, чтобы собраться с силами и признать: хватит вражды, хватит войны, и прежде всего внутри себя. Если мне не удается стереть наши с Ним совместные воспоминания, с которыми вынужден жить каждый из нас, то отчего бы мне не поставить, в конце концов, жирную точку? Встретиться лицом к лицу, объясниться, пожать друг другу руки, тем самым разрубив все туго скрученные между нами узлы, что держат мертвой хваткой, что не отпускают, а после разойтись навсегда. Ты молодец, Марк, все правильно продумал, говорил я сам себе, пока Он опускался рядом со мной на скамейку, это необходимо сделать, чтобы начать жить дальше, друг без друга.       — Неожиданно, если честно, — без приветствия сразу же заявил Он, но голос Его был вибрирующим, как у заикающегося от волнения студента.       — Что?       — Не знаю, все неожиданно: и то, что ты согласился увидеться, и то, что ты пришел. Я был уверен, не придешь.       — Ты плохо меня знаешь.       Он посмотрел на меня, и смутное подобие улыбки, которую отчаянно пытаются скрыть, тронуло Его губы, отчего мне стало приятно не по себе, приятное смущение, будто что-то теплое и родное проникло глубоко в сердце.       — Ты не изменился, — сказал Он.       — А Ты — да.       — Да?       — Да, и стал только лучше. Я всегда знал, что Ты лучше меня.       В ответ Он лишь окинул меня взглядом, взглядом тревожного непонимания. И следом неуверенно поинтересовался:       — Как твоя жизнь? Ну в смысле личная… про твою профессиональную жизнь я немного знаю.       — Знаешь? Откуда?       — Иногда читаю кое-что в интернете, статьи там всякие научные, которые ты опубликовал. Иногда читаю судебную практику… просто так, на самом деле, чтобы знать, с чем ты работаешь.       — Ты сейчас серьезно?       — Абсолютно.        Я, наверное, выглядел смешно, пытаясь одновременно держать лицо и переварить услышанное. Мне нечего было на это сказать. Не знаю, почему меня так взволновало это мимолетное, совершенно простенькое признание. Все ищут друг друга в интернете, это давно не новость. Искал ли Его я? Нет, конечно. Искать Его — признать в себе слабость быть зависимым от Него, признать, что Его присутствие в моей жизни имеет значение, что я нуждаюсь в Нем. Господи, как странно! Мы рядом всего несколько минут, но я уже словно возвращался в наши детство и юность, где Он впереди, а я позади, за Ним, и мы снова несемся по городу, где все мои мысли и чувства принадлежат только Ему одному, где я борюсь с ненасытным желанием следовать за Ним всюду, как тьма и свет, без света не существует тьмы, как тень, поспевающая шаг в шаг за фигурой. Я втянул воздух глубоко в легкие… и вскочил со скамейки… задержка дыхания, на семь вдох, задержка, на одиннадцать выдох…       — Все в порядке? — обеспокоенно спросил Он, сводя брови на переносице.       — Да, размяться бы, — слишком нервно, слишком возбужденно. Все было во мне слишком.       — Хочешь, можем пройтись?       — Да, пожалуй, да.       И вдвоем мы направились по круговой дорожке парка.       — Ты женат, да?       — Да.       — А та девочка в кафе?       — Лиза, дочь. Она в первый класс пошла.       И я достал из заднего кармана джинсов бумажник, в котором хранилась Лизкина фотография. Старая, на ней Лизке три года.       — Вот! — с удовлетворением.       — На тебя похожа. Даже волосы точно такие же, какие у тебя были в детстве. Сейчас, мне кажется, они потемнели, да?       От Его слов я замер, не знал, как отреагировать, не знал, как двигаться дальше.       — Не знаю, как-то не обращал внимания. Зато Твои уж точно изменились! — я усмехнулся.       — Ах да! — Он коснулся до своего «ежика». — Тоже весьма неожиданно.       — Смотрится неплохо, — глупый комплимент, за который мне стало стыдно.       — Всегда знал, что ты женишься.       — Да?       — Помнишь, еще в детстве я тебя спросил, какими мы станем?       — Да.       — Ты сказал, что мы обязательно женимся, дети и внуки, а я сказал, что семейная жизнь не для меня.       — И как? Есть кто-то, с кем Ты счастлив?       — Нет. Ну были, конечно, парни…       — О, господи! Парни… Как Ты можешь такое говорить?       — Что?       — Ты так спокойно это произносишь! «Ну были, конечно, парни!» — передразнил я. — Как будто само собой разумеющееся!       — Марк, мы взрослые люди, к тому же я думал, что мы встретились для того, чтобы в конце концов поговорить о том, что произошло между нами!       — А между нами что-то разве было?       — Опять двадцать пять…       — Неужели нельзя просто поговорить о настоящем, объясниться, пожать друг другу руки и разойтись? Лично я пришел на встречу именно ради этого!       Он покачал головой, словно мои слова не больше, чем один из очередных неверных ответов.       — Чего ты боишься, а, Марик? Своих старых чувств ко мне? Вот я не боюсь, знаешь почему? Потому что я был влюблен в тебя и гордился этим! Я был счастлив, что могу проживать каждый новый день с тобой!       — Замолчи, пожалуйста! — задыхаясь. Вдох-выдох, вдох-выдох…       — Отчего же мне молчать? Вновь потому, что этого хочешь ты? Я все делал так, как хочешь ты!       — А тот парень, в которого Ты влюбился в старшей школе? «Всего-то пару раз с ним у меня было!» Разве я тоже этого хотел?       — Ты серьезно?       — А что нет? Ты думаешь, мне тогда замечательно было думать про Тебя и еще кого-то? Ты не думал, что тем самым разбивал мне сердце? Я из-за этого даже с девушкой переспал, хотел Тебе отомстить, хотел, чтобы Ты так же, как и я, исходил ревностью, чтобы до Тебя дошло, что я не просто какой-то там Марик, друг по лестничной площадке, с которым Ты опытом обменивался!       — Боже, Марк!..       — Ты не понимаешь, я больной, ненормальный, извращенный, со мной всю жизнь происходит что-то ненормальное, противоестественное природе… — я схватился пальцами за переносицу, потому что в глазах уже щипало от подступивших слез. — В моей голове нездоровые мысли, а мое тело отзывается нездоровыми желаниями. Меня тошнит, понимаешь, тошнит от самого себя, я презираю себя, я ненавижу себя за то, каким родился, я ненавижу себя за всю любовь к Тебе…       Внезапно Он приблизился и одним движением заключил меня в объятия, крепко прижав к себе. Марик, мой Марик, мой несчастный Марик, так и колотился Его шепот у моего виска.