Нелюбовь

      Небо взбесилось над нами, низкое, черное, переполненное. Давит и давит, что не остается сил сопротивляться природе, перед природой человек бессилен. Словно читая мои мысли, Он сказал то же самое. На что я ничего Ему не ответил, промолчал, меня пугали мгновения, когда Он вторил вслух моим мыслям, как будто имел способность копаться в моей голове без страха и упрека. Я боялся думать рядом с Ним, боялся, что Он уже все про все обо мне знает, знает, когда я говорю правду, а когда всеми силами пытаюсь ее утаить от Него.       В нагретой машине было тепло и хорошо, а снаружи бушевал дождь, крупные и быстрые капли которого выбивали дробь по крыше и стеклам. Мне нужно было выйти из машины и вернуться в офис, но я не мог этого сделать. Как завороженный слушал и слушал Его голос, размеренный и совершенно взрослый, совершенно непривычный. От той сонной и ленивой красоты ни следа, ни намека на былую подростковую замкнутость под нависшей челкой, лишь спокойная гармоничная красота, какая бывает у моря или у горы, которую никто не осмелиться опровергнуть. Он говорил и говорил, а я вновь пугался того, что могу предугадать каждое Его последующее слово, каждый жест, как меняется Его лицо, когда Он смеется, хмурится, улыбается, все мне до боли в Нем знакомо, все отзывается в растревоженных ранах. Как будто не было этой огромной пропасти между нами, будто жизнь висела на паузе, или будто я все это время просидел на обочине жизни в ожидании: когда-то давным-давно Он высадил меня, а теперь вернулся, чтобы снова забрать с собой. И я ждал, глупый наивный мальчишка, пообещавший никуда не уходить.       -Вчера я несколько раз слушал Твое сообщение, Твой голос… — перебил Его я.       — Что?       — Сообщение, которое Ты мне записал.       — Зачем?       Я пожал плечами, Он знает меня, знает, что это обозначает. И в ответ Он улыбнулся, очень осторожно, той самой улыбкой, в которую вкладывают слишком много и для которой слова становятся лишними.       — Марик, — дотрагиваясь до моей руки, жест еще более осторожный, чем улыбка, но уверенный и нацеленный. Я отдернул руку, не готовый к прикосновениям. Ко многому я еще не готов, особенно к Его имени, боюсь, что как сумасшедший начну бормотать его по ночам во сне или оно выскочит изо рта во время судебного процесса, разговоров с коллегами. Я словно сам себе не принадлежу, став Его собственностью, став второй частью одного целого — Он светлая сторона этого существа, а я темная.       За эти несколько дней, что мы вместе — вместе, слово-то какое! — я все больше и больше ощущал в себе потребность рассказать Ему обо всем, как в детстве, когда мы делились практически всем. Сесть напротив Него и закрыть глаза, чтобы было не так страшно признаваться в своих слабостях, и начать все с самого начала. Выслушай меня, услышь, прошу Тебя! Мне так не хватало Тебя!       — Я не люблю Марину. Слышишь? Не люблю. И никогда не любил.       — Зачем женился?       — Чтобы быть нормальным. Ты не думал о таком?       — Нет, никогда.       — Это подло, я знаю, да я и никогда не оправдывал себя.       — Ты нормальный, слышишь?       Я лишь отрицательно покачал головой.       — Тогда я такой же, как и ты!       — Не говори ерунды…       — Марк, посмотри на меня! — Его ладони коснулись моего лица, повернули к себе. — Мы оба, слышишь, оба нормальные! Но если тебе так легче, то мы будем ненормальными, слышишь, оба! Ты и я! Два безумца!       Я слабо усмехнулся, поражаясь, насколько во мне не осталось сил на сопротивление. Я устал, искал утешения, тихого прибежища, причала у реки со спокойным течением, потому что устал грести против него. Внутри меня пепелище, выжженная трава, ничего не осталось.       Наши лбы соединились, горячие и сухие, будто у каждого температура под сорок, сон ли это? Или лихорадочный бред?       — Хочешь, я Тебя как-нибудь с Лизкой поближе познакомлю?       — Хочу. Я все хочу знать про тебя.       Мимо машины мелькали промокшие и холодные пешеходы сплошь в сером, но под разноцветными зонтами, кто-то неопределенного пола направил взгляд прямиком на нас, и я с ужасом заметил, что дождь обленился, ослабел, являя нашу с Ним тайну миру. С испугом я отстранился от Него.       — Нас увидят.       — И что? Кому какое дело?       Перед глазами вновь тот искалеченный вечер в дверях моего подъезда… Не избавлюсь никак от видений из прошлого, голоса, они преследуют по ночам, в одинокой тишине, я возвращаюсь туда снова и снова. Вечер, что разбил жизнь на «до» и «после», где в «после» уже не существует личности, а была ли она в «до»? Сломанная личность, сломанный я.       — Прости за нескромность, — прервал мои мысли Он, — но как у тебя с супружеским долгом?       — Я в пожизненном долгу, — усмехнулся я. — Мне ни за что не рассчитаться. Я многим, да что там многим, всем должен. Знаешь, когда я был еще пацаном, то никому не был нужен, особенно родителям, так, шпана дворовая носится, главное, денег не просит, ну Ты помнишь, каким я был, а потом все как-то закрутилось-завертелось. Каждый мне хотел что-то отдать и получить то же самое взамен, а мне откуда знать, что это такое? Как отдавать?       — Ты всегда мог поговорить со мной.       — Мог.       От Его пристального и внимательного взгляда я испытывал стыд, ужасная неловкость, от которой хотелось скорее избавиться, раствориться в дождевых потоках. Взъерошенная боль в глубине сердца, в тех самых дальних и укромных уголках, что я окутывал ненавистью и презрением к Нему, к тем чувствам к Нему, что одолевали меня тогда и одолевают сейчас, и бесконечны они, и нет им конца.       — Прости меня.       — Все в прошлом. Я только хочу попросить тебя об одном.       — Проси все, что хочешь.       — Я прошу тебя, Марк, только не предлагай мне своей дружбы. Мне она ни к чему. Не для этого я здесь сейчас с тобой.       — А другого во мне и нет. Знаешь, один человек однажды сказал, что есть я и моя нелюбовь к себе. Вот и все.       — Чушь полная.       — Да, я тогда тоже так подумал, ерунда какая-то, а сейчас все чаще задумываюсь.       Мне хотелось вечность быть здесь, рядом с Ним. Это чувство с каждой проведенной вместе минутой разрасталось в груди плотным кружевом, и я дивился, что тот озлобленный и пугливый Марик постепенно прогибался под старый мир, уступал свои позиции.       — Помнишь, там, в кафе, Ты был с партнером?       — Да.       — Это Твой партнер или… — я выдержал многозначительную паузу, — партнер?       — А какой ответ ты хочешь услышать?       Я пожал плечами, мол, мне все равно, я не имею право на что-либо претендовать.       — Я свободен.